Глава IV

    Она вошла,  воспользовавшись утренним явлением Родиона, --проскользнув под его руками, державшими поднос.     -- Тю-тю-тю,  --  предостерегающе  произнес  он,  заклинаяшоколадную бурю.  Мягкой ногой прикрыл за собой дверь,  ворча вусы: -- Вот проказница...     Эммочка между тем спряталась от  него за  стол,  присев накорточки.     -- Книжку читаете? -- заметил Родион, светясь добротой. --Дело хорошее.     Цинциннат,  не  поднимая глаз со страницы,  издал мычание,утвердительный ямб, -- но глаза уже не брали строчек.     Родион,  исполнив нехитрые свои  обязанности,  --  тряпкойпогнав  расплясавшуюся  в  луче  пыль  и  накормив  паука,   --удалился.     Эммочка --  все еще на  корточках,  но чуть вольнее,  чутьпокачиваясь,  как на рессорах, -- скрестив голые пушистые руки,полуоткрыв розовый рот и моргая длинными, бледными, как бы дажеседыми, ресницами, смотрела поверх стола на дверь. Уже знакомоедвижение:  быстро, первыми попавшимися пальцами, отвела льняныеволосы с  виска,  кинув  искоса взгляд на  Цинцинната,  которыйотложил книжку и ждал, что будет дальше.     -- Ушел, -- сказал Цинциннат.     Она  встала с  корточек,  но,  еще согбенная,  смотрела надверь.   Была  смущена,   не  знала,  что  предпринять.  Вдруг,оскалясь,  сверкнув балеринными икрами,  бросилась к двери,  --разумеется,  запертой.  От  ея  муарового кушака в  камере ожилвоздух.     Цинциннат задал ей два обычных вопроса.  Она ужимчиво себяназвала и ответила, что двенадцать.     -- А меня тебе жалко? -- спросил Цинциннат.     На  это она не  ответила ничего.  Подняла к  лицу глиняныйкувшин,  стоявший  в  углу.  Пустой,  гулкий.  Погукала  в  егоглубину, а через мгновение опять метнулась, -- и теперь стояла,прислонившись к  стене,  опираясь одними лопатками да  локтями,скользя  вперед  напряженными ступнями в  плоских туфлях  --  иопять выправляясь.  Про себя улыбнулась,  а затем хмуро, как нанизкое солнце,  взглянула на Цинцинната, продолжая сползать. Повсему судя, -- это было дикое, беспокойное дитя.     -- Неужели тебе не  жалко меня?  --  сказал Цинциннат.  --Невозможно,  не допускаю. Ну, поди сюда, глупая лань, и поведаймне, в какой день я умру.     Но  Эммочка ничего не  ответила,  а  съехала на пол и  тамсмирно села,  прижав подбородок к поднятым сжатым коленкам,  накоторые натянула подол, показывая снизу гладкие ляжки.     -- Скажи мне,  Эммочка, -- я так прошу тебя... Ты ведь всезнаешь,  --  я чувствую,  что знаешь... Отец говорил за столом,мать говорила на кухне... Все, все говорят. Вчера в газете былоаккуратное оконце,  --  значит,  толкуют об  этом,  и  только яодин...     Она,  как  поднятая  вихрем,  вскочила  с  пола  и,  опятькинувшись к  двери,  застучала в нее --  не ладонями,  а скореепятками   рук.   Ее   распущенные,   шелковисто-бледные  волосыкончались длинными буклями.     "Будь ты взрослой, -- подумал Цинциннат, -- будь твоя душахоть слегка с моей поволокой,  ты, как в поэтической древности,напоила бы сторожей, выбрав ночь потемней..." (*6)     -- Эммочка! -- воскликнул он. -- Умоляю тебя, скажи мне, яне отстану, скажи мне, когда я умру?     Грызя палец,  она подошла к столу, где громоздились книги.Распахнула  одну,   перелистала  с  треском,  чуть  не  вырываястраницы, захлопнула, взяла другую. Какая-то зыбь все бежала поее  лицу,  --  то  морщился  веснушчатый нос,  то  язык  снутринатягивал щеку.     Лязгнула дверь:  Родион, посмотревший, вероятно, в глазок,вошел, довольно сердитый.     -- Брысь, барышня! Мне же за это достанется.     Она  визгливо захохотала,  увильнула от  его  ракообразнойруки и бросилась к открытой двери. Там, на пороге, остановиласьвдруг с  очаровательной танцевальной точностью,  --  и,  не  топосылая  воздушный  поцелуй,  не  то  заключая  союз  молчания,взглянула через плечо на  Цинцинната;  после чего --  с  той жеритмической  внезапностью  --   сорвалась  и  убежала  большимивысокими, упругими шагами, уже подготовлявшими полет.     Родион, бурча, бренча, тяжело за нею последовал.     -- Постойте!  -- крикнул Цинциннат. -- Я кончил все книги.Принесите мне опять каталог.     -- Книги...  -- сердито усмехнулся Родион и с подчеркнутойзвучностью запер за собой дверь.     Какая тоска. Цинциннат, какая тоска! Какая каменная тоска,Цинциннат, -- и безжалостный бой часов, и жирный паук, и желтыестены,   и  шершавость  черного  шерстяного  одеяла.  Пенка  нашоколаде.  Взять  в  самом  центре  двумя  пальцами и  сдернутьцеликом с  поверхности --  уже не плоский покров,  а сморщеннуюкоричневую юбочку.  Он  едва  тепл  под  ней,  --  сладковатый,стоячий.  Три гренка в  черепаховых подпалинах.  Кружок масла стисненым вензелем директора.  Какая тоска,  Цинциннат,  сколькокрошек в постели.     Погоревав,  поохав,  похрустев всеми суставами, он встал скойки,  надел ненавистный халат,  пошел бродить. Снова перебралвсе надписи на стенах с надеждой открыть где-нибудь новую.  Каквороненок на пне,  долго стоял на стуле, неподвижно глядя вверхна нищенский паек неба.  Опять ходил. Опять читал уже выученныенаизусть восемь правил для заключенных:     1. Безусловно воспрещается покидать здание тюрьмы.     2. Кротость узника есть украшение темницы.     3. Убедительно просят соблюдать тишину между часом и тремяежедневно.     4. Воспрещается приводить женщин.     5.  Петь,  плясать  и  шутить  со  стражниками дозволяетсятолько по общему соглашению и в известные дни.     6.  Желательно,  чтобы  заключенный не  видел вовсе,  а  впротивном случае тотчас сам пресекал,  ночные сны, могущие бытьпо  содержимому своему  несовместимыми с  положением и  званиемузника,  каковы:  роскошные  пейзажи,  прогулки  со  знакомыми,семейные обеды,  а  также  половое общение с  особами,  в  видереальном  и  состоянии  бодрствования не  подпускающими данноголица,   которое  посему  будет  рассматриваться  законом,   какнасильник.     7.   Пользуясь  гостеприимством  темницы,  узник,  в  своюочередь,  не  должен уклоняться от  участия в  уборке и  другихработах   тюремного  персонала  постольку,   поскольку  таковоеучастие будет предложено ему.     8. Дирекция ни в коем случае не отвечает за пропажу вещей,равно как и самого заключенного.     Тоска,  тоска,  Цинциннат. Опять шагай, Цинциннат, задеваяхалатом то  стены,  то стул.  Тоска!  На столе наваленные книгипрочитаны все.  И  хотя он знал,  что прочитаны все,  Цинциннатпоискал,  пошарил,  заглянул  в  толстый  том...  перебрал,  несадясь, уже виденные страницы.     Это  был  том  журнала,  выходившего некогда,  --  в  едвавообразимом   веке.   Тюремная   библиотека,   считавшаяся   поколичеству и редкости книг второй в городе, содержала несколькотаких диковин.  То был далекий мир,  где самые простые предметысверкали молодостью и  врожденной наглостью,  обусловленной темпреклонением,  которым окружался труд, шедший на их выделку. Тобыли годы всеобщей плавности; маслом смазанный металл занималсябесшумной акробатикой; ладные линии пиджачных одежд диктовалисьнеслыханной гибкостью мускулистых тел;  текучее стекло огромныхокон округло загибалось на углах домов; ласточкой вольно летеладева в  трико --  так  высоко над  блестящим бассейном,  что онказался не  больше блюдца;  в  прыжке без  шеста атлет навзничьлежал в воздухе,  достигнув уже такой крайности напряжения, чтоесли бы не флажные складки на трусах с лампасами,  оно походилобы на ленивый покой; и без конца лилась, скользила вода; грацияспадающей  воды,   ослепительные  подробности  ванных   комнат,атласистая зыбь  океана с  двукрылой тенью  на  ней.  Все  былоглянцевито,   переливчато,  все  страстно  тяготело  к  некоемусовершенству,  которое  определялось одним  отсутствием трения.Упиваясь всеми  соблазнами круга,  жизнь довертелась до  такогоголовокружения,  что земля ушла из-под ног, и, поскользнувшись,упав, ослабев от тошноты и томности... сказать ли?.. очутившиськак бы в другом измерении --.  Да,  вещество постарело, устало,мало  что  уцелело от  легендарных времен  --  две-три  машины,два-три фонтана,  -- и никому не было жаль прошлого, да и самоепонятие "прошлого" сделалось другим.     "А может быть,  --  подумал Цинциннат, -- я неверно толкуюэти  картинки.   Эпохе  придаю  свойства  ее  фотографии.   Этобогатство теней,  и  потоки света,  и лоск загорелого плеча,  иредкостное отражение,  и  плавные переходы из  одной  стихии  вдругую --  все это,  быть может,  относится только к снимку,  кособой светописи,  к  особым формам этого искусства,  и  мир насамом деле вовсе не был столь изгибист, влажен и скор, -- точнотак же,  как наши нехитрые аппараты по-своему запечатлевают нашсегодняшний, наскоро сколоченный и покрашенный мир".     "А  может быть (быстро начал писать Цинциннат на клетчатомлисте),  я неверно толкую...  Эпохе придаю...  Это богатство...Потоки...  Плавные переходы... И мир был вовсе... Точно так же,как наши...  Но разве могут домыслы эти помочь моей тоске?  Ах,моя  тоска,  --  что мне делать с  тобой,  с  собой?  Как смеютдержать от  меня  в  тайне...  Я,  который должен  пройти черезсверхмучительное   испытание,   я,   который   для   сохранениядостоинства хотя бы  наружного (дальше безмолвной бледности всеравно не  пойду,  --  все равно не  герой...),  должен во времяэтого  испытания владеть всеми  своими способностями,  я,  я...медленно слабею...  неизвестность ужасна,  --  ну,  скажите мненаконец...  Так нет,  замирай каждое утро... Между тем, знай я,сколько осталось времени,  я  бы  кое-что...  Небольшой труд...запись проверенных мыслей...  Кто-нибудь когда-нибудь прочтет истанет весь как первое утро в незнакомой стране. То есть я хочусказать,  что я бы его заставил вдруг залиться слезами счастья,растаяли бы глаза,  -- и, когда он пройдет через это, мир будетчище,  омыт, освежен. Но как мне приступить к писанию, когда незнаю,  успею ли,  а в том-то и мучение,  что говоришь себе: вотвчера успел бы,  -- и опять думаешь: вот и вчера бы... И вместонужной,  ясной  и  точной работы,  вместо мерного подготовлениядуши к минуте утреннего вставания, когда... ведро палача, когдаподадут тебе,  душа,  умыться...  так,  вместо этого,  невольнопредаешься банальной,  безумной мечте  о  бегстве,  --  увы,  обегстве...  Когда она примчалась сегодня, топая и хохоча, -- тоесть  я  хочу  сказать...   Нет,  надобно  все-таки  что-нибудьзапечатлеть, оставить. Я не простой... я тот, который жив средивас... Не только мои глаза другие, и слух, и вкус, -- не толькообоняние,  как у  оленя,  а  осязание,  как у нетопыря,  --  ноглавное:  дар сочетать все это в одной точке...  Нет, тайна ещене раскрыта,  -- даже это -- только огниво, -- и я не заикнулсяеще о  зарождении огня,  о  нем самом.  Моя жизнь.  Когда-то  вдетстве, на далекой школьной поездке, отбившись от прочих, -- аможет быть,  мне это приснилось,  --  я попал знойным полднем всонный городок,  до того сонный,  что, когда человек, дремавшийна  завалинке под  яркой беленой стеной,  наконец встал,  чтобыпроводить меня до околицы,  его синяя тень на стене не сразу заним последовала...  о,  знаю,  знаю, что тут с моей стороны былнедосмотр,  ошибка,  что вовсе тень не замешкалась,  а  просто,скажем,  зацепилась за шероховатость стены...  -- но вот, что яхочу выразить:  между его движением и движением отставшей тени,-- эта  секунда,  эта синкопа,  --  вот редкий сорт времени,  вкотором живу,  -- пауза, перебой, -- когда сердце, как пух... Иеще я  бы написал о постоянном трепете...  и о том,  что всегдачасть   моих   мыслей   теснится   около   невидимой  пуповины,соединяющей мир с чем-то,  --  с чем,  я еще не скажу... Но какмне  писать  об  этом,  когда  боюсь  не  успеть  и  понапраснуразбередить... Когда она сегодня примчалась, -- еще ребенок, --вот,  что хочу сказать,  --  еще ребенок, с какими-то лазейкамидля моей мысли,  -- я подумал словами древних стихов -- напоилабы  сторожей...   спасла  бы  меня.  Кабы  вот  таким  ребенкомосталась,  а вместе повзрослела,  поняла,  -- и вот удалось бы:горящие щеки,  черная ветреная ночь,  спасение,  спасение...  Инапрасно я повторяю,  что в мире нет мне приюта...  Есть! Найдуя! В пустыне цветущая балка! Немного снегу в тени горной скалы!А  ведь это вредно,  --  то,  что делаю,  --  я  и так слаб,  аразжигаю себя,  уничтожаю последние свои силы. Какая тоска, ах,какая...  И мне ясно,  что я еще не снял самой последней пленкисо своего страха".     Он  задумался.  Потом  бросил  карандаш,  встал,  заходил.Донесся  бой  часов.   Пользуясь  их  звоном,  как  платформой,поднялись на поверхность шаги; платформа уплыла, шаги остались,и вот в камеру вошли:  Родион с супом и господин библиотекарь скаталогом.     Это был здоровенного роста,  но болезненного вида мужчина,бледный,  с  тенью у глаз,  с плешью,  окруженной темным венцомволос, с длинным станом в синей фуфайке, местами выцветшей, и скубовыми заплатами на локтях.  Он держал руки в карманах узких,как смерть,  штанов,  сжав под мышкой большую,  переплетенную вчерную кожу книгу.  Цинциннат уже  раз имел удовольствие видетьего.     -- Каталог,   --   сказал  библиотекарь,   речь   которогоотличалась какой-то вызывающей лаконичностью.     -- Хорошо,  оставьте у меня,  --  сказал Цинциннат,  --  явыберу.  Если хотите подождать, присесть, -- пожалуйста. А еслихотите уйти...     -- Уйти, -- сказал библиотекарь.     -- Хорошо.  Тогда  я  потом передам каталог Родиону.  Вот,можете   забрать...   Эти   журналы   древних   --   прекрасны,трогательны...  С этим тяжелым томом я,  знаете,  как с грузом,пошел на дно времен. Пленительное ощущение.     -- Нет, -- сказал библиотекарь.     -- Принесите мне  еще,  я  выпишу,  какие  годы.  И  романкакой-нибудь, поновее. Вы уже уходите? Вы взяли все?     Оставшись один,  Цинциннат принялся за  суп;  одновременноперелистывал каталог.  Его  основная  часть  была  тщательно  икрасиво  отпечатана;  среди  печатного  текста  было  множествозаглавий мелко,  но  четко вписано от  руки красными чернилами.Неспециалисту  разобраться  в   каталоге  было   трудно   из-зарасположения названий книг  --  не  по  алфавиту,  а  по  числустраниц  в  каждой,  причем  тут  же  отмечалось,  сколько  (воизбежание совпадений) вклеено в  ту  или  другую  книгу  лишнихлистов.  Цинциннат поэтому искал без определенной цели,  а так,что приглянется.  Каталог содержался в образцовой чистоте;  темболее удивительно было,  что на  белом обороте одной из  первыхстраниц детская рука  сделала карандашом серию рисунков,  смыслкоих Цинциннат не сразу разгадал.