Глава III

Цинциннат   проснулся   от    рокового   рокота   голосов,нараставшего в коридоре.     Хотя накануне он и готовился к такому пробуждению,  -- всеравно,  --  с сердцем,  с дыханием не было сладу.  Полою сердцеприкрыв,  чтобы оно не видело, -- тише, это ничего (как говорятребенку в  минуту невероятного бедствия),  --  прикрыв сердце ислегка привстав,  Цинциннат слушал. Было шарканье многих шагов,в  различных слоях слышимости;  были голоса --  тоже во  многихразрезах;   один   набегал,   вопрошающий;   другой,   поближе,ответствовал. Спеша из глубины, кто-то пронесся и заскользил покамню,  как  по  льду.  Бас  директора  произнес  среди  гомонанесколько  слов  --  невнятных,  но  бессомненно повелительных.Страшнее всего было то, что сквозь эту возню пробивался детскийголос,   --  у  директора  была  дочка.  Цинциннат  различал  ижалующийся тенорок своего адвоката, и бормотание Родиона... Вотопять,  на  бегу,  кто-то задал гулкий вопрос,  и  кто-то гулкоответил. Кряхтение, треск, стукотня, -- точно шарили палкой подлавкой. "Не нашли?" -- внятно спросил директор. Пробежали шаги.Пробежали шаги.  Пробежали,  вернулись.  Цинциннат,  изнемогая,спустил ноги на  пол:  так и  не дали свидания с  Марфинькой...Начать  одеваться,  или  придут меня  наряжать?  Ах,  довольно,войдите...     Но  его еще промучили минуты две.  Вдруг дверь отворилась,и, скользя, влетел адвокат.     Он  был взлохмачен,  потен.  Он  теребил левую манжету,  иглаза у него кружились.     -- Запонку потерял (*5),  --  воскликнул он,  быстро,  какпес,  дыша.  --  Задел обо что..  должно быть...  когда с милойЭммочкой...  шалунья  всегда...  за  фалды...  всякий  раз  какзайду...  я,  главное,  слышал,  как кто-то... но не обратил...смотрите,  цепочка очевидно...  очень дорожил...  ну, ничего неподелаешь...  может быть  еще...  я  обещал всем сторожам...  адосадно...     -- Глупая,  сонная ошибка,  -- тихо сказал Цинциннат. -- Япревратно истолковал суету. Это вредно для сердца.     -- Да  нет,  спасибо,  пустяки,  --  рассеянно пробормоталадвокат.  При  этом он  глазами так и  рыскал по  углам камеры.Видно было,  что его огорчала потеря дорогой вещицы.  Это виднобыло.  Потеря вещицы огорчала его.  Вещица была дорогая. Он былогорчен потерей вещицы.     Цинциннат с легким стоном лег обратно в постель. Тот сел унего в ногах.     -- Я  к  вам  шел,  --  сказал адвокат,  --  такой бодрый,веселый... Но теперь меня расстроил этот пустяк, -- ибо в концеконцов это же пустяк,  согласитесь,  -- есть вещи поважнее. Ну,как вы себя чувствуете?     -- Склонным  к  откровенной  беседе,   --  прикрыв  глаза,отвечал Цинциннат.  -- Хочу поделиться с вами некоторыми своимиумозаключениями.  Я окружен какими-то убогими призраками,  а нелюдьми.   Меня   они   терзают,   как   могут   терзать  толькобессмысленные  видения,   дурные  сны,   отбросы  бреда,  швалькошмаров --  и все то,  что сходит у нас за жизнь.  В теории --хотелось бы проснуться. Но проснуться я не могу без постороннейпомощи,  а этой помощи безумно боюсь, да и душа моя обленилась,привыкла к своим тесным пеленам.  Из всех призраков, окружающихменя,  вы,  Роман Виссарионович,  самый, кажется, убогий, но, сдругой  стороны,  --  по  вашему логическому положению в  нашемвыдуманном быту,  --  вы являетесь в некотором роде советником,заступником...     -- К  вашим  услугам,  --  сказал  адвокат,  радуясь,  чтоЦинциннат наконец разговорился.     -- Вот  я  и  хочу  вас  спросить:  на  чем  основан отказсообщить мне точный день казни?  Погодите,  -- я еще не кончил.Так называемый директор отлынивает от прямого ответа, ссылаетсяна то,  что... -- Погодите же! Я хочу знать, во-первых: от когозависит назначение дня.  Я хочу знать,  во-вторых: как добитьсятолку от этого учреждения, или лица, или собрания лиц...     Адвокат,  который только  что  порывался говорить,  теперьпочему-то молчал. Его крашенное лицо с синими бровями и длиннойзаячьей губой не выражало особого движения мысли.     -- Оставьте манжету,  -- сказал Цинциннат, -- и попробуйтесосредоточиться.     Роман  Виссарионович порывисто переменил положение тела  исцепил беспокойные пальцы. Он проговорил жалобным голосом:     -- Вот за этот тон...     -- Меня и казнят, -- сказал Цинциннат, -- знаю. Дальше!     -- Давайте переменим разговор,  умоляю вас,  -- воскликнулРоман  Виссарионович.  --  Почему  вы  не  можете остаться хотьтеперь в рамках дозволенного?  Право же,  это ужасно, это свышемоих сил.  Я к вам зашел,  просто чтобы спросить вас,  нет ли увас  каких-либо законных желаний...  например (тут у  него лицооживилось),  вы,  может,  желали бы иметь в печатном виде речи,произнесенные на суде?  В случае такового желания, вы обязаны вкратчайший срок подать соответствующее прошение, которое мы обас   вами  сейчас  вместе  и   составили  бы,   --   с  подробномотивированным  указанием,  сколько  именно  экземпляров  речейтребуется вам,  и для какой цели. У меня есть как раз свободныйчасок,  давайте,  ах,  давайте этим займемся, прошу вас! Я дажеспециальный конверт заготовил.     -- Курьеза  ради...   --   проговорил  Цинциннат,   --  нопрежде... Неужто же и вправду нельзя добиться ответа?     -- Специальный конверт, -- повторил адвокат, соблазняя.     -- Хорошо,  дайте его сюда, -- сказал Цинциннат и разорвалтолстый, с начинкой, конверт на завивающиеся клочки.     -- Это вы напрасно, -- едва не плача, вскричал адвокат. --Это  очень напрасно.  Вы  даже не  понимаете,  что вы  сделали.Может, там находился приказ о помиловании. Второго не достать!     Цинциннат поднял горсть клочков, попробовал составить хотябы  одно связное предложение,  но  все было спутано,  искажено,разъято.     -- Вот вы всегда так,  --  подвывал адвокат, держа себя зависки и шагая по камере.  --  Может, спасение ваше было в вашихже руках, а вы его... Ужасно! Ну, что мне с вами делать? Теперьпиши пропало...  А я-то --  такой довольный...  Так подготовлялвас...     -- Можно? -- растянутым в ширину голосом спросил директор,приоткрыв дверь. -- Я вам не помешаю?     -- Просим,  Родриг Иванович, просим, -- сказал адвокат, --просим,  Родриг Иванович,  дорогой.  Только не  очень-то у  насвесело...     -- Ну,  а нонче как наш симпатичный смертник,  --  пошутилэлегантный, представительный директор, пожимая в своих мясистыхлиловых  лапах  маленькую  холодную  руку  Цинцинната.  --  Всехорошо?  Ничего  не  болит?  Все  болтаете с  нашим  неутомимымРоманом   Виссарионовичем?    Да,    кстати,   голубчик   РоманВиссарионович...  могу вас порадовать,  --  озорница моя толькочто  нашла на  лестнице вашу запонку.  La  voici [*].  Это ведьфранцузское золото, не правда ли? Весьма изящно. Комплиментов яобычно не делаю, но должен сказать...

     ----------------------------------------------------------     [*] Вот она (франц.).     ----------------------------------------------------------

     Оба отошли в угол,  делая вид, что разглядывают прелестнуюштучку,  обсуждают ее историю,  ценность, удивляются. Цинциннатвоспользовался  этим,   чтобы  достать  из-под  койки  --  и  стоненьким бисерным звуком, под конец с запинками --     -- Да,  большой вкус,  большой вкус, -- повторял директор,-- возвращаясь из  угла  под  руку  с  адвокатом.  Вы,  значит,здоровы,  молодой  человек,  --  бессмысленно  обратился  он  кЦинциннату,  влезавшему обратно в постель.  --  Но капризничатьвсе-таки не следует.  Публика --  и  все мы,  как представителипублики, хотим вашего блага, это, кажется, ясно. Мы даже готовыпойти навстречу вам в смысле облегчения одиночества.  На днях водной  из   наших  литерных  камер  поселится  новый  арестант.Познакомитесь, это вас развлечет.     -- На днях?  --  переспросил Цинциннат. -- Значит, дней-тобудет еще несколько?     -- Нет,  каков,  --  засмеялся директор,  -- все ему нужнознать. А, Роман Виссарионович?     -- Ох, друг мой, и не говорите, -- вздохнул адвокат.     -- Да-с,  --  продолжал  тот,  потряхивая ключами,  --  выдолжны быть покладистее,  сударик.  А то все:  гордость,  гнев,глум.  Я  им  вечор слив этих,  значит,  нес --  так что же  выдумаете?  --  не изволили кушать,  погнушались. Да-с. Вот я вампро нового арестантика-то начал.  Ужо накалякаетесь с ним, а товишь нос повесили. Что, не так говорю, Роман Виссарионович?     -- Так,  Родион,  так,  --  подтвердил адвокат с невольнойулыбкой.     Родион поладил бороду и продолжал:     -- Оченно жалко стало их  мне,  --  вхожу,  гляжу,  --  настоле-стуле  стоят,  к  решетке рученьки-ноженьки тянут,  ровномартышка кволая.  А небо-то синехонько, касаточки летают, опятьже  облачка --  благодать,  ра-адость!  Сымаю их это,  как дитемалое,  со стола-то,  --  а сам реву,  -- вот истинное слово --реву... Оченно, значит, меня эта жалость разобрала.     -- Повести его,  что ли, наверх? -- нерешительно предложиладвокат.     -- Это,  что же,  можно,  --  протянут Родион со степеннымдобродушием, -- это всегда можно.     -- Облачитесь в халат, -- произнес Роман Виссарионович.     Цинциннат сказал:     -- Я покоряюсь вам,  --  призраки,  оборотни,  пародии.  Япокоряюсь вам.  Но все-таки я требую,  -- вы слышите, требую (идругой Цинциннат истерически затопал,  теряя туфли),  --  чтобымне  сказали,  сколько мне  осталось жить...  и  дадут  ли  мнесвидание с женой.     -- Вероятно,   дадут,   --  ответил  Роман  Виссарионович,переглянувшись с Родионом.  -- Вы только не говорите так много.Ну-с, пошли.     -- Пожалуйте,  --  сказал Родион и толкнул плечом отпертуюдверь.     Все трое вышли:  впереди --  Родион,  колченогий, в старыхвыцветших шароварах,  отвисших на заду;  за ним --  адвокат, вофраке,  с  нечистой тенью на целлулоидовом воротничке и каемкойрозоватой кисеи на затылке,  там, где кончался черный парик; заним,  наконец,  Цинциннат,  теряющий  туфли,  запахивающий полыхалата.     У  загиба коридора другой стражник,  безымянный,  дружескиотдал  им  честь.  Бледный  каменный  свет  сменялся  областямисумрака.  Шли,  шли,  --  за излукой излука, -- и несколько разпроходили мимо  одного  и  того  же  узора  сырости  на  стене,похожего  на  страшную  ребристую  лошадь.  Кое-где  надо  быловключить  электричество;   горьким,   желтым  огнем  загораласьпыльная лампочка, вверху или сбоку. Случалось, впрочем, что онабыла  мертвая,  и  тогда шаркали в  плотных потемках.  В  одномместе,  где нежданно и  необъяснимо падал сверху небесный луч идымился,  сиял,  разбившись на щербатых плитах, дочка директораЭммочка,  в  сияющем клетчатом платье  и  клетчатых носках,  --дитя,  но с мраморными икрами маленьких танцовщиц,  -- играла вмяч,   мяч  равномерно  стукался  об  стену.   Она  обернулась,четвертым и  пятым  пальцем смазывая прочь  со  щеки  белокуруюпрядь,   и  проводила  глазами  коротенькое  шествие.   Родион,проходя, ласково позвенел ключами; адвокат вскользь погладил еепо  светящимся волосам;  но она глядела на Цинцинната,  которыйиспуганно улыбнулся ей.  Дойдя  до  следующего колена коридора,все  трое  оглянулись.   Эммочка  смотрела  им  вслед,   слегкавсплескивая блестящим красно-синим мячом.     Опять долго шли в темноте,  покуда не попали в тупик, где,над  свернутой кишкой брандспойта,  светилась красная лампочка.Родион отпер низкую, кованую дверь; за ней круто заворачивалисьвверх  ступени  каменной  лестницы.   Тут  несколько  изменилсяпорядок:  Родион,  потопав в  такт на  месте,  пропустил впередсперва адвоката,  затем Цинцинната,  мягко переступил и замкнулшествие.  По крутой лестнице,  с  постепенным развитием которойсовпадало  медленное светление тумана,  в  котором  она  росла,подниматься  было  нелегко,   а  поднимались  так  долго,   чтоЦинциннат от  нечего делать принялся считать ступени,  досчиталдо  трехзначной  цифры,   но  спутался,   оступившись.   Воздухисподволь бледнел. Цинциннат, утомясь, лез как ребенок, начинаявсе с  той же ноги.  Еще один заворот,  и  вдруг налетел густойветер,  ослепительно  распахнулось  летнее  небо,  пронзительнозазвучали крики ласточек.     Наши   путешественники  очутились  на   широкой   башеннойтеррасе,    откуда   открывался   вид   на   расстояние,    духзахватывающее, ибо не только башня была громадна, но вообще всякрепость  громадно  высилась  на  громадной  скале,   коей  онаказалась чудовищным порождением.  Далеко внизу  виднелись почтиотвесные виноградники,  и блаженная дорога, виясь, спускалась кбезводному  руслу  реки,  и  через  выгнутый  мост  шел  кто-токрохотный в красном,  и бегущая точка перед ним была, вероятно,собака.     Дальше  большим  полукругом  расположился  на   солнцепекегород:  разноцветные дома то шли ровными рядами,  сопутствуемыекруглыми деревьями,  то  криво сползали по скатам,  наступая насобственные тени,  -- и можно было различить движение на ПервомБульваре и  особенно мерцание в  конце,  где  играл  знаменитыйфонтан.  А  еще  дальше,  по  направлению к  дымчатым  складкамхолмов,  замыкавших горизонт, тянулась темная рябь дубовых рощ,там и  сям сверкало озерцо,  как ручное зеркало,  --  а  другиеяркие овалы воды собирались,  горя в нежном тумане,  вон там назападе,  где  начиналась  жизнь  излучистой Стропи.  Цинциннат,приложив ладонь к  щеке,  в неподвижном,  невыразимо-смутном и,пожалуй,  даже  блаженном отчаянии,  глядел на  блеск  и  туманТамариных Садов,  на сизые,  тающие холмы за ними, -- ах, долгоне мог оторваться...     В  нескольких шагах от него,  на широкий каменный парапет,поросший поверху каким-то предприимчивым злаком,  положил локтиадвокат,  и  его спина была запачкана в известку.  Он задумчивосмотрел в пространство,  левым лакированным башмаком наступя направый и так оттягивая пальцами щеки, что выворачивались нижниевеки. Родион нашел где-то метлу и молча мел плиты террасы.     -- Как это все обаятельно, -- обратился Цинциннат к садам,к  холмам  (и  было  почему-то  особенно приятно  повторять это"обаятельно" на ветру,  вроде того,  как дети зажимают и  вновьобнажают  уши,   забавляясь  обновлением  слышимого  мира).  --Обаятельно!  Я  никогда не  видал  именно  такими этих  холмов,такими таинственными.  Неужели в  их  складках,  в  их тенистыхдолинах, нельзя было бы мне --. Нет, лучше об этом не думать.     Он обошел террасу кругом. На севере разлеглась равнина, поней  бежали тени  облаков;  луга сменялись нивами;  за  изгибомСтропи  виднелись  наполовину заросшие  очертания  аэродрома  истроение,  где  содержался  почтенный,  дряхлый,  с  рыжими,  впестрых  заплатах,   крыльями,   самолет,  который  еще  иногдапускался по  праздникам,  --  главным  образом для  развлечениякалек.  Вещество устало. Сладко дремало время. Был один человекв городе,  аптекарь, чей прадед, говорят, оставил запись о том,как купцы летали в Китай.     Цинциннат,  обойдя  террасу,  опять  вернулся к  южному еепарапету.  Его глаза совершали беззаконнейшие прогулки.  Теперьмнилось ему,  что он различает тот цветущий куст,  ту птицу, тууходящую под навес плюща тропинку.     -- Будет  с  вас,  --  добродушно сказал директор,  бросаяметлу в угол и надевая опять свой сюртук. -- Айда по домам.     -- Да, пора, -- откликнулся адвокат, посмотрев на часы.     И  то  же  маленькое шествие  двинулось в  обратный  путь.Впереди --  директор Родриг Иванович,  за ним --  адвокат РоманВиссарионович,  за ним --  узник Цинциннат, нервно позевывающийпосле свежего воздуха.  Сюртук у директора был сзади запачкан визвестку.