Глава II

Утренние газеты,  которые  с  чашкой  тепловатого шоколадапринес ему Родион,  --  местный листок "Доброе Утречко" и болеесерьезный орган "Голос Публики",  -- как всегда кишели цветнымиснимками.  В  первой он нашел фасад своего дома:  дети глядят сбалкона,  тесть  глядит из  кухонного окна,  фотограф глядит изокна Марфиньки;  во  второй --  знакомый вид  из  этого окна напалисадник с яблоней,  отворенной калиткой и фигурой фотографа,снимающего фасад.  Он  нашел,  кроме того,  самого себя на двухснимках, изображающих его в кроткой юности.     Цинциннат  родился  от  безвестного  прохожего  и  детствопровел в  большом общежитии за  Стропью (только уже на  третьемдесятке он познакомился мимоходом со щебечущей, щупленькой, ещетакой молодой на вид Цецилией Ц., зачавшей его ночью на Прудах,когда  была  совсем  девочкой).  С  ранних лет,  чудом  смекнувопасность,  Цинциннат бдительно изощрялся в  том,  чтобы скрытьнекоторую свою особость.  Чужих лучей не пропуская, а потому, всостоянии  покоя,  производя  диковинное  впечатление одинокоготемного препятствия в этом мире прозрачных друг для дружки душ,он научился все-таки притворяться сквозистым, для чего прибегалк  сложной системе как  бы  оптических обманов,  но  стоило  намгновение забыться, не совсем так внимательно следить за собой,за  поворотами  хитро  освещенных  плоскостей души,  как  сразуподнималась тревога.  В  разгаре общих игр  сверстники вдруг отнего  отпадали,  словно  почуя,  что  ясность  его  взгляда  даголубизна висков --  лукавый отвод  и  что  в  действительностиЦинциннат непроницаем.  Случалось,  учитель среди  наступившегомолчания, в досадливом недоумении, собрав и наморщив все запасыкожи около глаз, долго глядел на него и наконец спрашивал:     -- Да что с тобой, Цинциннат?     Тогда  Цинциннат брал  себя  в  руки  и,  прижав к  груди,относил в безопасное место.     С течением времени безопасных мест становилось все меньше,всюду  проникало ласковое солнце публичных забот,  и  было  такустроено окошечко в  двери,  что не существовало во всей камерени  одной  точки,  которую  наблюдатель за  дверью  не  мог  бывзглядом проткнуть.  Поэтому Цинциннат не сгреб пестрых газет вком,   не  швырнул,   --   как  сделал  его  призрак  (призрак,сопровождающий каждого из нас --  и тебя, и меня, и вот его, --делающий то,  чего в  данное мгновение хотелось бы  сделать,  анельзя...).  Цинциннат  спокойненько  отложил  газеты  и  допилшоколад.   Коричневая  пленка,  покрывавшая  шоколадную  гладь,превратилась на губе в сморщенную дрянь.  Затем Цинциннат наделчерный  халат,   слишком  для  него  длинный,  черные  туфли  спомпонами,  черную ермолку,  --  и заходил по камере, как ходилкаждое утро, с первого дня заключения.     Детство на загородных газонах.  Играли в мяч,  в свинью, вкарамору,  в чехарду, в малину, в тычь... Он был легок и ловок,но  с  ним  не  любили  играть.  Зимою  городские скаты  гладкозатягивались снегом,  и  как  же  славно было  мчаться вниз  на"стеклянных" сабуровских санках...  Как  быстро наступала ночь,когда с катанья возвращались домой...  Какие звезды,  --  какаямысль и грусть наверху,  -- а внизу ничего не знают. В морозномметаллическом мраке  желтым  и  красным светом горели съедобныеокна;   женщины  в   лисьих   шубках  поверх  шелковых  платьевперебегали через улицу из дома в дом;  электрические вагонетки,возбуждая на  миг  сияющую вьюгу,  проносились по  запорошеннымрельсам.     Голосок: "Аркадий Ильич, посмотрите на Цинцинната..."     Он не сердился на доносчиков,  но те умножались и,  мужая,становились страшны.  В сущности, темный для них, как будто былвырезан  из  кубической  сажени  ночи,  непроницаемый Цинциннатповорачивался туда-сюда,  ловя лучи,  с панической поспешностьюстараясь так стать,  чтобы казаться светопроводным.  Окружающиепонимали друг друга с  полуслова,  --  ибо не было у  них такихслов, которые бы кончались как-нибудь неожиданно, на ижицу, чтоли, обращаясь в пращу или птицу, с удивительными последствиями.В пыльном маленьком музее,  на Втором Бульваре, куда его водилив  детстве и  куда он  сам  потом водил питомцев,  были собраныредкие,  прекрасные вещи,  --  но каждая была для всех горожан,кроме него,  так же ограничена и прозрачна, как и они сами другдля друга.  То,  что не названо, -- не существует. К сожалению,все было названо.     "Бытие  безымянное,  существенность  беспредметная..."  --прочел  Цинциннат  на  стене  там,   где  дверь,   отпахиваясь,прикрывала стену.     "Вечные именинники,  мне вас --" -- написано было в другомместе.     Левее,  почерком стремительным и чистым, без единой лишнейлинии:  "Обратите внимание, что когда они с вами говорят --" --дальше, увы, было стерто.     Рядом  --   корявыми  детскими  буквами:  "Писателей  будуштрафовать" -- и подпись: директор тюрьмы.     Еще можно было разобрать одну ветхую и  загадочную строку:"Смерьте до смерти, -- потом будет поздно".     -- Меня  во  всяком случае смерили,  --  сказал Цинциннат,тронувшись  опять  в   путь  и   на  ходу  легонько  постукиваякостяшками руки по  стенам.  --  Как мне,  однако,  не  хочетсяумирать! Душа зарылась в подушку. Ох, не хочется! Холодно будетвылезать из  теплого тела.  Не  хочется,  погодите,  дайте  ещеподремать.     Двенадцать,  тринадцать, четырнадцать. Пятнадцать лет былоЦинциннату,  когда он начал работать в мастерской игрушек, кудабыл определен по  причине малого роста.  По вечерам же упивалсястаринными  книгами  под  ленивый,  пленительный  плеск  мелкойволны,  в плавучей библиотеке имени д-ра Синеокова,  утонувшегокак раз в том месте городской речки.  Бормотание цепей,  плеск,оранжевые  абажурчики  на  галерейке,  плеск,  липкая  от  луныводяная гладь,  --  и  вдали,  в черной паутине высокого моста,пробегающие огоньки. Но потом ценные волюмы начали портиться отсырости,  так что в конце концов пришлось реку осушить,  отведяводу в Стропь посредством специально прорытого канала.     Работая в  мастерской,  он  долго  бился  над  затейливымипустяками,  занимался изготовлением мягких кукол для  школьниц,-- тут был и маленький волосатый Пушкин в бекеше,  и похожий накрысу   Гоголь  в   цветистом  жилете,   и   старичок  Толстой,толстоносенький,   в  зипуне,  и  множество  других,  например:застегнутый на  все  пуговки  Добролюбов в  очках  без  стекол.Искусственно пристрастясь к  этому  мифическому  девятнадцатомувеку,  Цинциннат  уже  готов  был  совсем  углубиться в  туманыдревности и в них найти подложный приют, но другое отвлекло еговнимание.     Там-то,  на той маленькой фабрике,  работала Марфинька, --полуоткрыв влажные  губы,  целилась  ниткой  в  игольное  ушко:"Здравствуй,  Цинциннатик!"  --  и  вот начались те упоительныеблуждания в очень,  очень просторных (так что даже случалось --холмы в  отдалении были дымчаты от блаженства своего отдаления)Тамариных Садах,  где  в  три  ручья плачут без причины ивы,  итремя  каскадами,   с  небольшой  радугой  над  каждым,   ручьисвергаются в  озеро,  по которому плывет лебедь рука об руку сосвоим  отражением.  Ровные поляны,  рододендрон,  дубовые рощи,веселые садовники в  зеленых сапогах,  день-деньской играющие впрятки;  какой-нибудь грот, какая-нибудь идиллическая скамейка,на которой три шутника оставили три аккуратных кучки (уловка --подделка  из  коричневой  крашеной  жести),   --   какой-нибудьолененок,  выскочивший в  аллею  и  тут  же  у  вас  на  глазахпревратившийся в дрожащие пятна солнца, -- вот они были каковы,эти сады! Там, там -- лепет Марфиньки, ее ноги в белых чулках ибархатных туфельках, холодная грудь и розовые поцелуи со вкусомлесной земляники.  Вот бы  увидеть отсюда --  хотя бы древесныемакушки, хотя бы гряду отдаленных холмов...     Цинциннат  подвязал  потуже  халат.  Цинциннат  сдвинул  ипотянул,  пятясь,  кричащий от  злости стол:  как  неохотно,  скакими содроганиями он  ехал по каменному полу,  его содроганияпередавались пальцам Цинцинната,  небу Цинцинната, отступавшегок  окну  (то  есть к  той  стене,  где  высоко,  высоко была зарешеткой  пологая   впадина  окна).   Упала   громкая  ложечка,затанцевала чашка,  покатился  карандаш,  заскользила книга  покниге.  Цинциннат поднял брыкающийся стул на стол.  Сам наконецвлез.  Но, конечно, ничего не было видно, -- только жаркое небов тонко зачесанных сединах,  оставшихся от облаков, не вынесшихсиневы.  Цинциннат едва мог дотянуться до  решетки,  за которойпокато поднимался туннель окошка с  другой решеткой в  конце  исветовым повторением ее  на  облупившейся стенке каменной пади.Там,  сбоку,  тем же чистым презрительным почерком, как одна изполустертых фраз,  читанных давеча,  было написано:  "Ничего невидать, я пробовал тоже".     Цинциннат стоял на  цыпочках,  держась маленькими,  совсембелыми  от  напряжения руками  за  черные  железные  прутья,  иполовина  его  лица  была  в  солнечную  решетку,  и  левый  усзолотился,  и  в  зеркальных зрачках было по  крохотной золотойклетке,   а   внизу,   сзади,   из   слишком   больших   туфельприподнимались пятки.     -- Того и гляди свалитесь, -- сказал Родион, который уже сполминуты стоял  подле и  теперь крепко сжал  ножку дрогнувшегостула. -- Ничего, ничего, держу. Можете слезать.     У  Родиона были васильковые глаза и,  как  всегда,  чуднаярыжая бородища. Это красивое русское лицо было обращено вверх кЦинциннату,  который босой подошвой на  него наступил,  то естьпризрак его наступил,  сам же  Цинциннат уже сошел со  стула настол.  Родион,  обняв его как младенца,  бережно снял, -- послечего  со  скрипичным звуком отодвинул стол  на  прежнее место иприсел на него с  краю,  болтая той ногой,  что была повыше,  адругой  упираясь  в  пол,  --  приняв  фальшиво-развязную  позуоперных гуляк в сцене погребка (*4), а Цинциннат ковырял шнурокхалата, потупясь, стараясь не плакать.     Родион баритонным басом  пел,  играя глазами и  размахиваяпустой кружкой.  Эту же удалую песню певала прежде и Марфинька.Слезы брызнули из глаз Цинцинната.  На какой-то предельной нотеРодион грохнул кружкой об стол и  соскочил со стола.  Дальше онуже  пел  хором,  хотя был один.  Вдруг поднял вверх обе руки ивышел.     Цинциннат, сидя на полу, сквозь слезы посмотрел ввысь, гдеотражение решетки  уже  переменило место.  Он  попробовал --  всотый раз  --  подвинуть стол,  но,  увы,  ножки были  от  векапривинчены. Он съел винную ягоду и опять зашагал по камере.     Девятнадцать, двадцать, двадцать один. В двадцать два годабыл переведен в  детский сад учителем разряда Ф,  и тогда же наМарфиньке женился.  Едва ли не в самый день, когда он вступил висполнение новых  своих обязанностей (состоявших в  том,  чтобызанимать хроменьких, горбатеньких, косеньких), был важным лицомсделан  на  него  донос  второй  степени.   Осторожно,  в  видепредположения  высказывалась мысль  об  основной  нелегальностиЦинцинната.  Заодно  с  этим  меморандумом были  отцами  городарассмотрены и  старые жалобы,  поступавшие время от  времени состороны  его   наиболее  прозорливых  товарищей  по   работе  вмастерской.  Председатель  воспитательного совета  и  некоторыедругие  должностные  лица   поочередно  запирались  с   ним   ипроизводили  над  ним  законом  предписанные опыты.  В  течениенескольких суток  ему  не  давали спать,  принуждали к  быстройбессмысленной болтовне,  доводимой до опушки бреда,  заставлялиписать  письма  к   различным  предметам  и  явлениям  природы,разыгрывать  житейские  сценки,   а   также   подражать  разнымживотным,  ремеслам и недугам.  Все это он проделал, все это онвыдержал --  оттого что  был молод,  изворотлив,  свеж,  жаждалжить,  --  пожить немного с  Марфинькой.  Его нехотя отпустили,разрешив ему продолжать заниматься с детьми последнего разбора,которых было не жаль,  -- дабы посмотреть, что из этого выйдет.Он  водил  их  гулять парами,  играя  на  маленьком портативноммузыкальном ящичке, вроде кофейной мельницы, -- а по праздникамкачался с  ними  на  качелях:  вся  гроздь  замирала,  взлетая;пищала, ухая вниз. Некоторых он учил читать.     Между  тем  Марфинька в  первый же  год  брака  стала  емуизменять;  с  кем  попало  и  где  попало.  Обыкновенно,  когдаЦинциннат приходил  домой,  она,  с  какой-то  сытой  улыбочкойприжимая к  шее  пухлый подбородок,  как  бы  журя себя,  глядяисподлобья честными карими  глазами,  говорила низким голубинымголоском:  "А  Марфинька нынче опять это делала".  Он несколькосекунд смотрел на нее,  приложив, как женщина, ладонь к щеке, ипотом,  беззвучно воя,  уходил  через  все  комнаты,  полные ееродственников,  и запирался в уборной,  где топал, шумел водой,кашлял,   маскируя  рыдания.   Иногда,  оправдываясь,  она  емуобъясняла:  "Я же,  ты знаешь,  добренькая: это такая маленькаявещь, а мужчине такое облегчение".     Скоро  она  забеременела --  и  не  от  него.  Разрешиласьмальчиком,  немедленно забеременела снова -- и снова не от него-- и  родила девочку.  Мальчик был хром и  зол;  тупая,  тучнаядевочка --  почти слепа.  Вследствие своих дефектов оба ребенкапопали к  нему в сад,  и странно бывало видеть ловкую,  ладную,румяную Марфиньку,  ведущую домой этого калеку,  эту  тумбочку.Цинциннат понемножку перестал следить  за  собой  вовсе,  --  иоднажды, на каком-то открытом собрании в городском парке, вдругпробежала тревога,  и один произнес громким голосом: "Горожане,между нами находится --"  --  тут  последовало страшное,  почтизабытое слово,  -- и налетел ветер на акации, -- и Цинциннат ненашел ничего лучше,  как встать и  удалиться,  рассеянно срываялистики с придорожных кустов. А спустя десять дней он был взят.     "Вероятно, завтра", -- сказал Цинциннат, медленно шагая покамере. "Вероятно, завтра", -- сказал Цинциннат и сел на койку,уминая ладонью лоб. Закатный луч повторял уже знакомые эффекты."Вероятно,  завтра,  -- сказал со вздохом Цинциннат. -- Слишкомтихо было сегодня, а уже завтра, спозаранку --".     Некоторое время все  молчали:  глиняный кувшин с  водой надне,  поивший всех  узников мира;  стены,  друг другу на  плечиположившие руки,  как  четверо  неслышным  шепотом  обсуждающихквадратную тайну;  бархатный паук, похожий чем-то на Марфиньку;большие черные книги на столе...     "Какое  недоразумение!"   --   сказал  Цинциннат  и  вдруграссмеялся.   Он  встал,   снял  халат,  ермолку,  туфли.  Снялполотняные штаны и  рубашку.  Снял,  как  парик,  голову,  снялключицы,  как ремни,  снял грудную клетку,  как кольчугу.  Снялбедра, снял ноги, снял и бросил руки, как рукавицы, в угол. То,что  оставалось от  него,  постепенно рассеялось,  едва окрасиввоздух.  Цинциннат сперва просто наслаждался прохладой;  затем,окунувшись совсем в свою тайную среду, он в ней вольно и весело--     Грянул железный гром засова,  и  Цинциннат мгновенно обросвсем  тем,  что  сбросил,  вплоть до  ермолки.  Тюремщик Родионпринес в круглой корзиночке,  выложенной виноградными листьями,дюжину палевых слив -- подарок супруги директора.     Цинциннат, тебя освежило преступное твое упражнение.