Глава I

Сообразно  с  законом,  Цинциннату  Ц.  объявили  смертныйприговор  шепотом.  Все  встали,  обмениваясь  улыбками.  Седойсудья,   припав  к   его  уху,   подышав,   сообщив,   медленноотодвинулся,   как  будто  отлипал.  Засим  Цинцинната  отвезлиобратно в  крепость.  Дорога  обвивалась вокруг  ее  скалистогоподножья и уходила под ворота:  змея в расселину.  Был спокоен;однако  его  поддерживали  во   время  путешествия  по  длиннымкоридорам,  ибо он неверно ставил ноги,  вроде ребенка,  толькочто  научившегося ступать,  или  точно куда  проваливался,  какчеловек,   во  сне  увидевший,  что  идет  по  воде,  но  вдругусомнившийся:  да можно ли? Тюремщик Родион долго отпирал дверьЦинциннатовой камеры,  --  не  тот ключ,  --  всегдашняя возня.Дверь наконец уступила.  Там,  на  койке,  уже  ждал адвокат --сидел,  погруженный по плечи в раздумье, без фрака (забытого навенском стуле в зале суда, -- был жаркий, насквозь синий день),-- и  нетерпеливо вскочил,  когда ввели узника.  Но  Цинциннатубыло не до разговоров.  Пускай одиночество в  камере с  глазкомподобно ладье,  дающей течь. Все равно, -- он заявил, что хочетостаться один, и, поклонившись, все вышли.     Итак --  подбираемся к концу.  Правая, еще непочатая частьразвернутого  романа,  которую  мы,  посреди  лакомого  чтенья,легонько ощупывали,  машинально проверяя,  много ли  еще (и всерадовала пальцы спокойная, верная толщина), вдруг, ни с того нис сего,  оказалась совсем тощей:  несколько минут скорого,  ужепод гору чтенья --  и...  ужасно! Куча черешен, красно и клейкочерневшая перед  нами,  обратилась внезапно в  отдельные ягоды:вон та,  со шрамом, подгнила, а эта сморщилась, ссохшись вокругкости   (самая   же   последняя   непременно  --   тверденькая,недоспелая).  Ужасно! Цинциннат снял шелковую безрукавку, наделхалат  и,  притоптывая,  чтобы унять дрожь,  пустился ходить покамере. На столе белел чистый лист бумаги, и, выделяясь на этойбелизне,  лежал  изумительно очиненный  карандаш,  длинный  какжизнь любого человека,  кроме Цинцинната,  и с эбеновым блескомна  каждой из шести граней.  Просвещенный потомок указательногоперста.  Цинциннат написал:  "и все-таки я  сравнительно.  Ведьэтот  финал  я  предчувствовал этот  финал".  Родион,  стоя  задверью,   с  суровым  шкиперским  вниманием  глядел  в  глазок.Цинциннат  ощущал  холодок  у  себя  в  затылке.  Он  вычеркнулнаписанное и  начал тихо тушевать,  причем получился загадочныйорнамент,  который  постепенно разросся и  свернулся в  баранийрог. Ужасно! Родион смотрел в голубой глазок на поднимавшийся ипадавший горизонт.  Кому становилось тошно? Цинциннату. Вышиблопот,  все  потемнело,  он  чувствовал коренек  каждого волоска.Пробили часы --  четыре или  пять раз,  и  казематный отгул их,перегул и загулок вели себя подобающим образом. Работая лапами,спустился на  нитке паук с  потолка (*2),  --  официальный другзаключенных.  Но никто в стену не стучал, так как Цинциннат былпока   что   единственным  арестантом   (на   такую   громаднуюкрепость!).     Спустя  некоторое  время  тюремщик  Родион  вошел  и   емупредложил тур  вальса.  Цинциннат согласился.  Они закружились.Бренчали у  Родиона  ключи  на  кожаном поясе,  от  него  пахломужиком, табаком, чесноком, и он напевал, пыхтя в рыжую бороду,и скрипели ржавые суставы (не те годы,  увы,  опух, одышка). Ихвынесло  в   коридор.   Цинциннат  был  гораздо  меньше  своегокавалера.  Цинциннат был  легок  как  лист.  Ветер вальса пушилсветлые  концы  его  длинных,   но  жидких  усов,   а  большие,прозрачные глаза косили,  как у всех пугливых танцоров.  Да, онбыл очень мал для взрослого мужчины.  Марфинька говаривала, чтоего башмаки ей  жмут.  У  сгиба коридора стоял другой стражник,без имени,  под ружьем,  в песьей маске (*3) с марлевой пастью.Описав около него круг,  они плавно вернулись в  камеру,  и тутЦинциннат  пожалел,  что  так  кратко  было  дружеское  пожатиеобморока.     Опять  с  банальной унылостью пробили часы.  Время  шло  варифметической прогрессии:  восемь.  Уродливое окошко оказалосьдоступным   закату:   сбоку   по   стене   пролег   пламенистыйпараллелограмм.  Камера  наполнилась  доверху  маслом  сумерек,содержавших необыкновенные пигменты. Так, спрашивается: что этосправа  от  двери  --  картина ли  кисти  крутого колориста илидругое окно, расписное, каких уже не бывает? (На самом деле этовисел пергаментный лист с подробными, в две колонны, "правиламидля  заключенных";  загнувшийся угол,  красные заглавные буквы,заставки,  древний герб города,  --  а именно:  доменная печь скрыльями,  --  и  давали  нужный  материал вечернему отблеску.)Мебель в камере была представлена столом,  стулом,  койкой. Ужедавно    принесенный   обед    (харчи   смертникам   полагалисьдиректорские) стыл на цинковом подносе.  Стемнело совсем. Вдругразлился золотой, крепко настоянный электрический свет.     Цинциннат спустил ноги с  койки.  В  голове,  от затылка квиску,  по диагонали,  покатился кегельный шар,  замер и поехалобратно. Между тем дверь отворилась, и вошел директор тюрьмы.     Он  был  как  всегда  в  сюртуке,  держался отменно прямо,выпятив грудь,  одну руку засунув за борт,  а другую заложив заспину.  Идеальный парик, черный как смоль, с восковым пробором,гладко облегал череп.  Его без любви выбранное лицо,  с жирнымижелтыми  щеками  и  несколько устарелой системой  морщин,  былоусловно оживлено двумя,  и  только двумя,  выкаченными глазами.Ровно  передвигая ноги  в  столбчатых панталонах,  он  прошагалмежду стеной и столом, почти дошел до койки, -- но, несмотря насвою  сановитую плотность,  преспокойно исчез,  растворившись ввоздухе.  Через  минуту,  однако,  дверь  отворилась снова,  сознакомым на это раз скрежетанием,  --  и, как всегда в сюртуке,выпятив грудь, вошел он же.     -- Узнав  из  достоверного источника,  что  нонче решиласьваша  судьба,  --  начал он  сдобным басом,  --  я  почел своимдолгом, сударь мой --     Цинциннат сказал:     -- Любезность. Вы. Очень. (Это еще нужно расставить.)     -- Вы очень любезны,  -- сказал, прочистив горло, какой-тодобавочный Цинциннат.     -- Помилуйте,   --   воскликнул   директор,   не   замечаябестактности слова. -- Помилуйте! Долг. Я всегда. А вот почему,смею спросить, вы не притронулись к пище?     Директор снял крышку и  поднес к своему чуткому носу мискус застывшим рагу.  Двумя пальцами взял картофелину и стал мощножевать, уже выбирая бровью что-то на другом блюде.     -- Не знаю,  какие еще вам нужны кушанья, -- проговорил оннедовольно и,  треща манжетами, сел за стол, чтобы удобнее былоесть пудинг-кабинет.     Цинциннат сказал:     -- Я хотел бы все-таки знать, долго ли теперь.     -- Превосходный сабайон!  Вы  хотели  бы  все-таки  знать,долго ли теперь.  К  сожалению,  я  сам не знаю.  Меня извещаютвсегда в  последний момент,  я  много раз  жаловался,  могу вампоказать всю эту переписку, если вас интересует.     -- Так  что  может  быть  в  ближайшее  утро?  --  спросилЦинциннат.     -- Если вас интересует,  -- сказал директор. -- Да, простоочень вкусно и сытно,  вот что я вам доложу.  А теперь, pour ladigestion [*],  позвольте предложить вам папиросу.  Не бойтесь,это  в  крайнем  случае  только  предпоследняя,  --  добавил оннаходчиво.

     ----------------------------------------------------------     [*] для лучшего пищеварения (франц.).     ----------------------------------------------------------

     -- Я спрашиваю,  -- сказал Цинциннат, -- я спрашиваю не излюбопытства.  Правда,  трусы всегда любопытны. Но уверяю вас...Пускай не  справляюсь с  ознобом и  так далее,  --  это ничего.Всадник не отвечает за дрожь коня.  Я  хочу знать когда --  вотпочему:  смертный приговор возмещается точным знанием смертногочаса.  Роскошь большая, но заслуженная. Меня же оставляют в томневедении,  которое могут  выносить только живущие на  воле.  Иеще:  в  голове  у  меня  множество начатых и  в  разное  времяпрерванных работ... Заниматься ими я просто не стану, если срокдо  казни все  равно недостаточен для их  стройного завершения.Вот почему.     -- Ах,  пожалуйста,  не надо бормотать,  --  нервно сказалдиректор.  --  Это,  во-первых,  против правил, а, во-вторых --говорю вам русским языком и повторяю:  не знаю.  Все,  что могувам сообщить,  это,  что со дня на день ожидается приезд вашегосуженого,  --  а он, когда приедет, да отдохнет, да свыкнется собстановкой,   еще  должен  будет  испытать  инструмент,  если,однако,  не  привезет своего,  что  весьма  и  весьма вероятно.Табачок-то не крепковат?     -- Нет,  --  ответил Цинциннат,  -- рассеянно посмотрев насвою папиросу. -- Но только мне кажется, что по закону -- ну невы, так управляющий городом обязан --     -- Потолковали,   и  будет,  --  сказал  директор,  --  я,собственно,  здесь не для выслушивания жалоб,  а для того... --Он,  мигая, полез в один карман, в другой; наконец из-за пазухивытащил линованный листок, явно вырванный из школьной тетради.     -- Пепельницы тут нет, -- заметил он, поводя папиросой, --что ж,  давайте утопим в  остатке этого соуса...  Так-с.  Свет,пожалуй,  чуточку режет... Может быть, если... Ну да уж ничего,сойдет.     Он развернул листок и,  не надевая роговых очков, а толькодержа их перед глазами, отчетливо стал читать:     -- "Узник!  В этот торжественный час,  когда все взоры..."-- Я думаю,  нам лучше встать,  -- озабоченно прервал он самогосебя и поднялся со стула.     Цинциннат встал тоже.     -- "Узник!  В  этот  торжественный час,  когда  все  взорынаправлены на тебя,  и судьи твои ликуют, и ты готовишься к темнепроизвольным телодвижениям,  которые  непосредственно следуютза  отсечением головы,  я  обращаюсь  к  тебе  с  напутственнымсловом.  Мне выпало на долю, -- и этого я не забуду никогда, --обставить твое  житье  в  темнице  всеми  теми  многочисленнымиудобствами,  которые дозволяет закон.  Посему  я  счастлив будууделить   всевозможное  внимание   всякому   изъявлению   твоейблагодарности,  но  желательно в  письменной форме и  на  однойстороне листа".     -- Вот,  -- сказал директор, складывая очки. -- Это все. Явас больше не удерживаю. Известите, если что понадобится.     Он сел к столу и начал быстро писать,  тем показывая,  чтоаудиенция кончена. Цинциннат вышел.     В  коридоре на стене дремала тень Родиона,  сгорбившись натеневом  табурете,   --  и  лишь  мельком,  с  краю,  вспыхнулонесколько  рыжих  волосков.   Далее,  у  загиба  стены,  другойстражник,  сняв  свою  форменную маску,  утирал  рукавом  лицо.Цинциннат начал  спускаться по  лестнице.  Каменные ступени былсклизки и узки,  с неосязаемой спиралью призрачных перил. Дойдядо  низу,  он  пошел  опять  коридорами.  Дверь  с  надписью назеркальный  выворот:   "канцелярия"  --  была  отпахнута;  лунасверкала  на  чернильнице,   а  какая-то  под  столом  мусорнаякорзинка неистово шеберстила и  клокотала:  должно быть,  в неесвалилась мышь. Миновав еще много дверей, Цинциннат споткнулся,подпрыгнул и  очутился в небольшом дворе,  полном разных частейразобранной луны.  Пароль в эту ночь был: молчание, -- и солдату  ворот отозвался молчанием на молчание Цинцинната,  пропускаяего,  и  у  всех  прочих ворот было  то  же.  Оставив за  собойгуманную  громаду  крепости,  он  заскользил вниз  по  крутому,росистому дерну,  попал на пепельную тропу между скал,  пересекдважды, трижды извивы главной дороги, которая, наконец стряхнувпоследнюю тень крепости,  полилась прямее,  вольнее,  --  и  поузорному мосту  через  высохшую речку Цинциннат вошел в  город.Поднявшись на изволок и повернув налево по Садовой, он пронессявдоль седых цветущих кустов.  Где-то мелькнуло освещенное окно;за  какой-то  оградой собака громыхнула цепью,  но  не залаяла.Ветерок делал все,  что мог,  чтобы освежить беглецу голую шею.Изредка наплыв благоухания говорил о  близости Тамариных Садов.Как  он  знал эти  сады!  Там,  когда Марфинька была невестой ибоялась лягушек,  майских жуков...  Там,  где бывало, когда всестановилось невтерпеж и  можно было одному,  с  кашей во рту изразжеванной сирени,  со слезами...  Зеленое,  муравчатое.  Там,тамошние холмы,  томление прудов, тамтатам далекого оркестра...Он  повернул  по  Матюхинской мимо  развалин  древней  фабрики,гордости города, мимо шепчущих лип, мимо празднично настроенныхбелых  дач  телеграфных служащих,  вечно справляющих чьи-нибудьименины,  и  вышел на  Телеграфную.  Оттуда шла  в  гору  узкаяулочка,  и  опять  сдержанно зашумели липы.  Двое  мужчин  тихобеседовали во мраке сквера на подразумеваемой скамейке. "А ведьон ошибается",  --  сказал один. Другой отвечал неразборчиво, иоба вроде как бы вздохнули,  естественно смешиваясь с  шелестомлиствы.   Цинциннат  выбежал  на  круглую  площадку,  где  лунасторожила знакомую статую поэта,  похожую на снеговую бабу,  --голова кубом,  слепившиеся ноги,  --  и, пробежав еще несколькошагов,  оказался на своей улице.  Справа,  на стенах одинаковыхдомов,  неодинаково играл лунный рисунок веток,  так что толькопо  выражению  теней,  по  складке  на  переносице между  окон,Цинциннат и  узнал свой  дом.  В  верхнем этаже около Марфинькибыло темно,  но открыто. Дети, должно быть, спали на горбоносомбалконе:  там  белелось что-то.  Цинциннат вбежал  на  крыльцо,толкнул дверь и вошел в свою освещенную камеру.  Обернулся,  нобыл уже заперт.  Ужасно!  На столе блестел карандаш. Паук сиделна желтой стене.     -- Потушите! -- крикнул Цинциннат.     Наблюдавший за ним глазок выключил свет.  Темнота и тишинаначали  соединяться;  но  вмешались часы,  пробили одиннадцать,подумали и  пробили еще один раз,  а Цинциннат лежал навзничь исмотрел  в   темноту,   где  тихо  рассыпались  светлые  точки,постепенно  исчезая.   Совершилось  полное  слияние  темноты  итишины.  Вот  тогда,  только тогда (то  есть  лежа  навзничь натюремной койке,  за полночь, после ужасного, ужасного, я простоне  могу тебе объяснить какого ужасного дня) Цинциннат Ц.  яснооценил свое положение.     Сначала на  черном  бархате,  каким  по  ночам  обложены сисподу веки, появилось, как медальон, лицо Марфиньки: кукольныйрумянец,  блестящий лоб  с  детской выпуклостью,  редкие  бровивверх,  высоко над  круглыми,  карими глазами.  Она  заморгала,поворачивая голову,  и на мягкой,  сливочной белизны,  шее былачерная бархатка,  а бархатная тишина платья,  расширяясь книзу,сливалась с  темнотой.  Такой он увидел ее нынче среди публики,когда  его  подвели к  свежепокрашенной скамье  подсудимых,  накоторую он сесть не решился, а стоял рядом и все-таки измарал визумруде руки, и журналисты жадно фотографировали отпечатки егопальцев,  оставшиеся на спинке скамьи.  Он видел их напряженныелбы,  он видел ярко-цветные панталоны щеголей, ручные зеркала ипереливчатые шали щеголих,  --  но  лица были неясны,  --  однатолько круглоглазая Марфинька из  всех  зрителей и  запомниласьему.  Адвокат и прокурор, оба крашенные и очень похожие друг надруга (закон требовал,  чтобы они были единоутробными братьями,но  не  всегда можно было  подобрать,  и  тогда гримировались),проговорили с виртуозной скоростью те пять тысяч слов,  которыеполагались каждому.  Они говорили вперемежку, и судья, следя замгновенными  репликами,   вправо,   влево   мотал  головой,   иравномерно мотались все  головы,  --  и  только одна Марфинька,слегка   повернувшись,   неподвижно,   как   удивленное   дитя,уставилась  на  Цинцинната,   стоявшего  рядом  с  ярко-зеленойсадовой скамьей.  Адвокат,  сторонник классической декапитации,выиграл  без   труда  против  затейника  прокурора,   и   судьясинтезировал дело.     Обрывки этих речей, в которых, как пузыри воды, стремилисьи  лопались слова  "прозрачность" и  "непроницаемость",  теперьзвучали  у  Цинцинната  в  ушах,  и  шум  крови  превращался  врукоплескания,  а  медальонное лицо Марфиньки все  оставалось вполе  его  зрения  и  потухло только  тогда,  когда  судья,  --приблизившись вплотную,  так  что  можно было различить на  егокруглом смуглом носу  расширенные поры,  одна  из  которых,  насамой дуле,  выпустила одинокий,  но длинный волос, -- произнессырым шепотом:  "с  любезного разрешения публики,  вам  наденуткрасный  цилиндр",  --  выработанная законом  подставная фраза,истинное значение коей знал всякий школьник.     "А я  ведь сработан так тщательно,  --  подумал Цинциннат,плача  во  мраке.  --  Изгиб  моего  позвоночника высчитан  такхорошо,  так  таинственно.  Я  чувствую в  икрах так много тугонакрученных верст,  которые мог бы в  жизни еще пробежать.  Мояголова так удобна"...     Часы пробили неизвестно к чему относившуюся половину.