Глава 25

Энн скользила по темному коридору бесплотной тенью, стараясь не тревожить сон Рады. Половицы, обычно скрипучие, под её легкими шагами хранили заговорщицкое молчание. В своей комнате она не зажигала свет — пальцы сами нашли нужную тумбочку, нащупали тяжелый, обтянутый старой кожей переплет. Книга отозвалась едва уловимой вибрацией, словно узнавая новую хозяйку.

Вернувшись в гостиную, Энн снова опустилась на диван. В одной руке она сжимала смятый листок из скетчбука Тая, в другой — наследие его матери. Она расправила рисунок поверх раскрытой страницы. На нем странные, изломанные существа — те самые обитатели бездны — медленно, почти неуверенно шли навстречу ослепительному силуэту Ангела. В этой процессии не было пафоса поклонения, только бесконечная, щемящая надежда.

Внизу страницы проступил текст, и Энн принялась жадно вчитываться в строки:

«Грешников становилось всё больше, и жажда бездны казалась неутолимой. Демоны, верные псы порока, искушали смертных одного за другим, множа легионы Ада. Но спустя эпохи началось немыслимое: те, кто был обречен на вечные муки, стали уходить на Небеса. Их грехи, тяжкие и незыблемые, исчезали, словно предутренний туман, освобождая истерзанные души из темниц преисподней. Правители кругов — Семь Великих Грехов — застыли в недоумении. Они не могли постичь природу этой силы, но дали ей имя, что звучало в их устах как проклятие: Искупление».

Энн откинулась на спинку дивана, чувствуя, как внутри всё замирает. Теперь ей стала понятна та отстраненная горечь в голосе Тая. Бог Греха, привыкший считать себя абсолютным Родителем и властелином порока, столкнулся с силой, которая обходила его законы. И о которой видимо ему никогда не говорили остальные Боги.

Сглотнув вязкий комок в горле, Энн обратилась к книге. Голос её, тихий и неловкий, прозвучал в пустоте гостиной почти кощунственно:

— Здравствуйте, — она запнулась, чувствуя себя глупо, разговаривая с предметом. — Я... я хочу узнать правду. Как на самом деле возникли демоны и Грехи? И какова роль Бога Греха во всем этом? Он — их создатель или такая же часть системы?

Секунду ничего не происходило. Но затем сердце книги забилось. Тяжелые страницы вспыхнули ровным, пульсирующим золотым свечением, разгоняя ночную тьму. На темной, пахнущей временем бумаге стали проступать буквы. Они появлялись плавно, будто невидимый писец выводил их расплавленным золотом.

Энн затаила дыхание, читая строки, которые полностью меняли её представление о «пафосном правителе» Ада:

«Демоны не были созданы по воле или капризу. Они стали стихийным эхом, рожденным в то мгновение, когда Бог Греха, нареченный Таем, сделал свой первый вдох. Лишенные души и контроля, эти твари хлынули в мир людей, неся лишь первобытный хаос и бесчинства. Силы небес были вынуждены вмешаться, заперев их в бездне, которую позже назвали Адом.

Но демоны множились. Со временем их ярость стала столь велика, что они научились просачиваться сквозь запретные стены своего заточения. Начались темные времена: человечество захлебнулось в массовом «утоплении» в грехах, души смертных гибли тысячами, не в силах противостоять искушению. Тай, видя, как мир рушится под тяжестью его собственного эха, принял решение остановить безумие.

Он не создавал рабов — он создал Столпы Порядка. Из своего величия и своей скорби он сотворил Семь Смертных Грехов. Их имена зазвучали в пустоте: Илит, Амора, Герд, Сапфира, Дальт, Нана, Баст.

Их единственной задачей было стать палачами для демонов. Грехи должны были истреблять излишки адских тварей, минимизируя их популяцию, и следить за теми немногими душами, что уже были прокляты. Великие Грехи не пожелали править вместе — их сущности были слишком полярны. Чтобы избежать войны между собой, они разделили Ад на круги, распределяя грешников по тяжести их деяний. Так хаос превратился в систему, а Бог Греха стал заложником собственного трона, присматривая за теми, кто должен был присматривать за Адом».

Золотое сияние начало медленно гаснуть, оставляя Энн в глубоком потрясении. Она посмотрела на дверь комнаты Тая виднеющуюся через лестницу. Всё, что он рассказывал ей до этого, было лишь красивой, пафосной оберткой. Он не был «гордым отцом демонов». Он был их тюремщиком. Тем, кто пожертвовал частями себя, чтобы создать Грехи и остановить гибель человечества.

В её руках был не просто рисунок из кармана, а ключ к одиночеству Бога, который веками нес бремя ответственности за чудовищ, рожденных его первым криком.

— Значит, ты не король... — прошептала Энн, и слеза упала на страницу книги. — Ты — добровольный узник своего собственного королевства.

Энн чувствовала, как по спине пробежал холод. Ответы книги не просто объясняли историю Ада — они обнажали душу того, кто сейчас находился за стеной. Она сжала переплет сильнее, её пальцы дрожали, а сердце колотилось так громко, что, казалось, оно заполнит всю гостиную.

— Но если он не создавал это всё из жажды власти... — Энн запнулась, голос её сорвался на шепот. — Тогда кто он на самом деле? Книга, скажи мне... Кто такой Бог Греха? Кто такой Тай?

Книга задрожала в её руках. Золотой свет на мгновение погас, погрузив комнату в абсолютную, непроглядную тьму, но через секунду он вспыхнул с такой силой, что Энн зажмурилась. Когда она открыла глаза, страницы книги больше не были плоскими. Золотые чернила начали подниматься над бумагой, сплетаясь в объемные, живые образы, которые плавали в воздухе прямо перед ней.

Первым возник образ маленького ребенка, состоящего из чистого, нестерпимо яркого света, который стоял посреди бесконечной серой пустоты. Он выглядел потерянным.

«Бог Греха — это не начало зла, — писала книга, и слова возникали прямо поверх парящих образов. — Он — Великий Фильтр Мироздания. Когда Вселенная была создана, в ней осталось слишком много «лишнего»: сомнений, страхов, изъянов. Тай не был рожден Богом — он был создан как Сосуд, который должен был впитать в себя всю «неправильность» творения, чтобы остальной мир остался чистым».

Образ сменился. Теперь это был Тай в юношестве. Он стоял, согнувшись под тяжестью невидимой ноши, а из его груди вырывались тени, принимавшие формы демонов. Его лицо искажала гримаса невыносимой боли, но глаза... глаза уже тогда были полны той самой пафосной, гордой решимости.

«Его пафос — это не гордыня, — продолжала книга. — Это щит. Он надел на себя маску высокомерного Бога, чтобы никто не увидел, как ему больно удерживать в себе вечный хаос. Он называет демонов своими детьми, чтобы не признавать, что они — его вечное проклятие, от которого он не может избавиться».

Последний образ заставил Энн прижать руку к губам. Это был Тай таким, каким она видела его сегодня — в безупречной рубашке, с ленивой ухмылкой и янтарным взглядом. Но образ в книге был прозрачным. Сквозь его пафосную фигуру было видно, как тысячи золотых нитей тянутся от его сердца к кругам Ада, удерживая Семь Грехов, сдерживая легионы тварей. Он буквально «сшивал» собой разваливающуюся преисподнюю, отдавая каждую секунду своего бессмертия на то, чтобы Ад не поглотил мир людей.

«Бог Греха — это единственное существо, которое любит человечество настолько сильно, что согласилось стать для него вечным чудовищем. Он — Тот, Кто Виноват, чтобы другие могли быть Невинны. Его жизнь — это бесконечный акт самопожертвования, который он выдает за каприз тирана».

Золотые нити образов рассыпались сверкающей пылью, оседая на страницах. Книга закрылась сама собой, оставив Энн в тишине.

Теперь она знала всё. Его высокомерные речи о «девяти кругах» и «порочности людей» были лишь способом оправдать своё существование в этой вечной тюрьме. Тай не просто правил Адом. Он был Адом. И каждый раз, когда он шутил над ней или пафосно поправлял рубашку, он делал это через силу, сдерживая внутри себя стоны миллионов демонов.

Энн посмотрела на смятый листок в своей руке.

— Тай... — прошептала она, чувствуя, как внутри неё растет невыносимая нежность к этому «чудовищу». — Какой же ты придурок. Почему ты несешь это один?

Энн уже собиралась закрыть книгу, когда переплет под её пальцами снова задрожал, на этот раз с какой-то яростной настойчивостью. Она замерла. Золотое сияние не угасло — оно стало пульсировать в ритме лихорадочного сердцебиения, и страницы начали перелистываться сами собой, пока не остановились на абсолютно чистом развороте.

Золотые чернила больше не писали аккуратно — они брызнули на бумагу, словно слезы или кровь, складываясь в рваные, стремительные строки. Книга торопилась рассказать то, что Тай вытравил из своей памяти каленым железом.

«Ты видишь его холодным и надменным, Энн? Ты слышишь его пафосные речи? Знай: он не всегда был таким. Он был самым живым из всех небожителей».

Перед глазами Энн промелькнуло видение: Тай, в белых одеждах, с огромными, ослепительно белыми крыльями за спиной. Он смеялся, и этот звук был чище любого колокольного звона. А рядом с ним — Дана. Смертная. Обычная, с веснушками на носу. Она смотрела на него так, будто он был её персональным солнцем.

«Он полюбил ту, чья жизнь была лишь мгновением для вечности. Но другие Боги сочли этот союз осквернением. В своем высокомерии и страхе перед его светом, они подстроили её гибель. Они назвали это «судьбой», но это было убийство».

Энн вскрикнула, видя, как в книге золотые чернила превращаются в черные пятна. Мир в видении рухнул. Белое платье девушки окрасилось красным. Тай стоял над ней, и его свет начал чернеть, превращаясь в густую, удушливую Тьму.

«В ту ночь он не просто оплакивал её. В безумии своего горя он бросил вызов самим Небесам. Он открыл шлюзы Искушения, он толкнул миллионы людей в объятия порока, желая показать Богам, насколько хрупки и грешны их любимые творения. Он устроил Великое Падение, желая сжечь этот мир в отместку за одну единственную душу».

На следующей странице возникла картина, от которой у Энн перехватило дыхание. Тай, скованный золотыми цепями, стоит на коленях перед сияющим судом Богов. Его лицо разбито, но во взгляде — бесконечный вызов.

«Его не просто сослали. Это была казнь. Прилюдно, на глазах у всех, ему отрубили крылья. Его лишили полета, его лишили Света и в беспамятстве бросили в самую глубокую яму мироздания — в Ад».

Внизу страницы, в самом углу, была приписка, обведенная жирным золотым кругом, словно приговор:

«Примечание: Для Бога, рожденного в Свете, крылья — это единственная связь с верхними мирами. Без них выход из Ада невозможен. Тай не просто правит этим местом. Он заперт здесь навечно. Земля под его ногами — это его тюрьма, а демоны вокруг — напоминание о той ночи, когда он решил отомстить».

Энн закрыла лицо руками. Теперь она поняла почему он так отстраненно говорит о людях — он боится снова полюбить кого-то, кто может сгореть в этой войне богов.

Он был не просто «Родителем Ада». Он был искалеченным Богом, которому подрезали крылья за то, что он любил слишком сильно.

— Они не просто заперли его... — прошептала Энн, глядя на закрытую книгу. — Они украли у него небо.

Она встала и подошла к окну, глядя на темный сад. Ей хотелось побежать к нему, ворваться в его комнату, обнять и сказать, что она всё знает. Но она понимала: его пафос — это всё, что у него осталось. Если она сейчас разрушит эту маску, он может просто не выдержать правды.

Но теперь у неё был не просто план. Теперь у неё была цель. Даже если для этого ей придется перевернуть весь Ад вверх дном. Она найдет способ искупления чтобы Боги разглядели в Тае хорошего человека и наконец изменили свое мнение.

***

Энн проснулась от пронзительного, радостно-настойчивого крика. Рада орала так, будто требовала немедленного исполнения всех желаний мира, и в доме разливался этот звонкий, детский эхо. Она посмотрела на часы — всего девять утра. Сначала хотела ещё минутку подремать, но тут же вспомнила, что Тай не выносит шума детей. Комбинация — ревущая Рада и спокойный хозяин дома — заставила её подпрыгнуть в кровати. Пижама мелькнула, и Энн уже мчалась по лестнице на первый этаж.

Гостиная была залита мягким утренним светом. В центре стоял он — Тай, неподвижный как статуя, с той самой безупречной осанкой, выточенный из мрамора. На его руке, как будто и правда приклеенная, висела Рада и что-то громко требовала. Девочка швыряла ногами, утирала слёзы смехом и указывала в сторону лежащей на полу огромной картонной коробки с кукольным набором.

Тай оставался невозмутим. Его лицо было ровным, как гладь озера перед грозой, но Энн почувствовала в этом спокойствии знакомую сталь — неравнодушие, скрытое под тысячей масок.

— Дядя, — прокричала Рада, — дай мне ту туфельку! Я хочу, чтобы оно было на моих куклах!

Она не успела договорить, потому что коробка вдруг распахнулась: куклы, домики, маленькие аксессуары развалились по паркету, как если бы маленькое царство высыпалось из коробки и начало праздновать свободу. Пара туфелек выкатилась и катапультировались прямо к ногам Тая.

Энн замерла, наблюдая, как на мгновение в его облике что-то дрогнуло. В крошечном движении — привычно едва уловимом — он подхватил одну из туфелек. Взгляд его на секунду стал небрежно мягким, и Энн, не желая показывать, что увидела слишком много, отступила в тень дивана.

Рада с громким визгом выпорхнула из рук Тая и кинулась по комнате, разбрасывая миниатюрные чепчики и платья. Хаятовская диверсия начинала работать на полную: куклы летели под ноги, ленты путались в ногах, и весь дом наполнялся хаосом, над которым Тай, вопреки ожиданиям, не взорвался. Он только медленно присел на край кресла и, внимательно наблюдая за движениями девочки, произнёс тихо:

— Чудовище, не топчи дом... и не разбрасывай свои игрушки.

Голос его был ровным, но в нём не было привычного холодного юмора — скорее усталое предостережение, как у человека, который знает цену мелочам и боится их утратить.

Энн мягко ступила на ковер, выходя из тени коридора. Наблюдая за этой сюрреалистичной картиной — великий и ужасный Бог Греха в окружении кукольного хаоса и виснущего на нем ребенка — она не смогла сдержать улыбки. Приняв картинно-деловитую позу и уперев руку в бок, она сощурилась, глядя на Тая сверху вниз.

— «О, жалкая смертная, я не выношу детей! Они — шумные маленькие чудовища, порожденные хаосом!» — пафосно продекламировала она, довольно точно копируя его низкий бархатный тембр и надменную манеру растягивать слова.

Тай не вздрогнул. Он медленно перевел на неё взгляд, полный снисходительного величия. Облокотившись на подлокотник кресла, он лениво опустил голову на ладонь и негромко рассмеялся — этот смех не был колючим, он был густым и теплым, как нагретый на солнце мед.

— Именно так. Я не люблю чудовищ. Особенно тех, что пахнут клубничным шампунем и имеют привычку вытирать липкие пальцы о мой лучший шелк, — проговорил он, и в его голосе, несмотря на пафос, сквозила странная, почти уютная мягкость.

Он закатил глаза, но не сделал ни малейшей попытки стряхнуть с себя Раду, которая теперь увлеченно пыталась засунуть кукольную корону ему в карман рубашки.

— Ты, кажется, обещала, что сама будешь следить за этим стихийным бедствием, — продолжил Тай, вальяжно поправляя манжет. — А в итоге её воспитанием, питанием и выживанием в этом доме занимаюсь я. Мои легионы в Аду зарыдали бы от смеха, увидь они своего господина в роли няньки.

Энн перевела взгляд на журнальный столик. Рядом с роскошным скетчбуком стояла пустая тарелка с остатками каши и аккуратно нарезанными фруктами. Она моргнула. Бог Греха, который вчера рассказывал ей о семи смертных грехах и падении миров, сегодня утром собственноручно кормил ребенка кашей.

— Ты... ты приготовил ей завтрак? — Энн посмотрела на него с нескрываемым изумлением.

— Я лишь обеспечил её энергией, чтобы она не кричала еще громче, — отрезал он, хотя кончики его ушей едва заметно покраснели. — Это был акт милосердия, направленный исключительно на сохранение моих барабанных перепонок.

Тай снова посмотрел на Раду, и Энн заметила, как его пальцы  осторожно коснулись пушистых волос девочки, поправляя сбившийся бантик. Это было сделано так естественно и мужественно, что у Энн защемило сердце.

— Она требовала манго, — добавил он, словно оправдываясь за свою доброту. — У этой девчонки запросы похлеще, чем у королевы проклятых. Забирай своё «чудовище», пока я окончательно не растерял остатки своего авторитета.

Энн подошла ближе, чувствуя, как вчерашние тайны книги наслаиваются на сегодняшнюю реальность. Перед ней сидел Бог, который хотел казаться Тьмой, но почему-то всегда выбирал Свет, даже если это был просто свет в глазах маленькой девочки.

— Ты отличная нянька, Тай, — подмигнула она, забирая Раду. — Пафосная, конечно, но очень надежная.

— Сгинь с глаз моих, — беззлобно бросил он вслед, но Энн видела, как его губы тронула легкая, едва заметная улыбка. Потянувшись к скетчбуку, он снова стал тем самым неприступным Богом, но для Энн эта маска больше не работала.

После обеда дом погрузился в ленивую полуденную негу. Тай сидел в глубоком кресле у окна, полностью сосредоточенный на своём скетчбуке. Его перо стремительно царапало бумагу на полях, оставляя острые, изящные комментарии к старым записям. Он выглядел как ученый аристократ, если бы не аура древней силы, окутывающая его фигуру.

Рада, чей запас энергии был поистине неисчерпаемым, кружила вокруг него, как назойливый шмель. Наконец, она остановилась прямо перед его коленями, заставив Бога Греха вскинуть взгляд.

— дядя, — громко прошептала она, — а покажи фокусы? Ну, которые ты умеешь!

Тай медленно выгнул бровь, и в этом жесте было столько пафосного недоумения, что Энн, стоявшая у раковины, невольно замедлила движения.

— Фокусы? — переспросил он, и его голос прозвучал как бархатный рокот. — Девочка, ты, кажется, путаешь меня с балаганным шутом в колпаке. Я не вытаскиваю кроликов из пустых цилиндров и не глотаю шпаги ради дешевых аплодисментов.

— Ну ты же супермен! — Рада уверенно топнула ножкой. —  У тебя есть крылья, а раз есть крылья, значит, ты умеешь делать всякие прикольные штуки!

Тай медленно перевел взгляд на Энн, которая методично натирала тарелку, упорно игнорируя свои способности и предпочитая ручной труд магии. Он вздохнул, взвешивая все «за» и «против». Если он не покажет ребенку «прикольную штуку», она продолжит топтаться по его безупречно заглаженным брюкам. На его губах заиграла та самая подлая, предвкушающая ухмылка.

— Что ж, маленькое чудовище, смотри внимательно. Это — фокус, который не повторит ни один твой «супермен».

Он лениво, почти небрежно щелкнул пальцами. Прямо посреди гостиной пространство вдруг дрогнуло и разошлось, словно дорогая ткань под лезвием, обнажая чернильную пустоту портала. Оттуда потянуло холодом и терпким запахом дорогого табака. Из дыры, поправляя на ходу воротник камзола, вывалилось существо.

Это был демон, но он выглядел на редкость прилично: подтянутый, в приталенном жилете, с аккуратными короткими рожками, которые блестели, как полированный обсидиан, и хвостом, который нервно дергался, как у породистого кота.

— Представляю тебе, Рада, — Тай заговорил с таким густым сарказмом, что, казалось, воздух в комнате стал тяжелее. — Это — Великий и Ужасный Бартоломей. Главный магистр Ада по заточке карандашей и непревзойденный мастер в искусстве занудного пересчета грешных душ. Его самое страшное оружие — это несвоевременный годовой отчет и умение делать лицо «я здесь ни при чем».

Демон, придя в себя, возмущенно вскинул голову.

— Господин! Я вообще-то занимался крайне важным делом, я классифицировал уныние, это ответственная... — начал было он, но тут же наткнулся на ледяной, янтарный взгляд Тая.

Бог Греха не сказал ни слова, но Бартоломей мгновенно захлопнул рот и понуро опустил плечи, став похожим на провинившегося дворецкого.

— Ой, какой прикольный козлик с хвостиком! — восторженно вскрикнула Рада, подбегая к демону и пытаясь потрогать его за кончик хвоста.

— «Козлик»? — Тай приподнял бровь, глядя на Энн. — Слышишь? Вот так рушится репутация моей империи. Одно прикосновение человеческого ребенка — и мой лучший администратор превращается в домашний скот. Барто, не смей брыкаться, иначе я отдам тебя Хаят для опытов.

Демон Бартоломей вздрогнул и замер, позволяя Раде прыгать вокруг себя, а Тай снова вальяжно откинулся в кресле, глядя на эту сцену с видом скучающего, но вполне довольного собой императора.

— Ну как, смертная? — бросил он через плечо. — Достаточно «фокусно» для твоего послеобеденного спокойствия? Или мне вызвать кого-то, кто умеет играть на арфе из костей, чтобы Рада окончательно забыла про моё существование?

Энн в ужасе замерла, глядя на то, как Рада пытается завязать кукольный бантик на левом роге Бартоломея. Демон жалобно косился на своего господина, но не смел шелохнуться. Бросив полотенце на край раковины, Энн стремительно подошла к Таю и, склонившись к самому его уху, заговорила злым, прерывистым шепотом:

— Ты что творишь? — в её голосе звенело отчаяние. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Она же ребенок! Она всё расскажет сестре, Майя узнает, все узнают... Твоё инкогнито разлетится в щепки! Ты буквально вытащил демона из дыры в пространстве на глазах у маленькой девочки!

Тай не шевельнулся. Он продолжал вальяжно сидеть в кресле, наблюдая за Бартоломеем, чьё лицо выражало высшую степень экзистенциального кризиса. Затем он медленно, с той самой ленивой грацией, повернул голову к Энн.

Прежде чем она успела отстраниться, его пальцы — прохладные и сильные — властно, но аккуратно перехватили её за подбородок, заставляя смотреть прямо в янтарные омуты его глаз. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, и Энн невольно вздрогнула от исходящей от него уверенности.

— Успокойся, смертная, — прошептал он, и его голос был подобен шелку, скрывающему сталь. — Твой страх слишком громок, он мешает мне наслаждаться унижением моего администратора.

Он чуть приподнял её лицо выше, вглядываясь в её зрачки с той самой пафосной мягкостью, от которой по телу Энн пробежала волна жара.

— Она не расскажет. А если и расскажет — кто ей поверит? Дети видят монстров в шкафах, фей под подушками и суперменов в гостиных каждый день. Для мира взрослых это лишь игра её воображения. Майя решит, что у ребенка просто слишком буйная фантазия... или что я нанял очень талантливого актера в очень дорогом гриме.

Тай насмешливо прищурился, и его большой палец почти невесомо провел по её нижней губе.

— К тому же, это мелкое чудовище слишком занято «козликом», чтобы запоминать детали портала. Дети никогда не говорят всё так, как было на самом деле. Они украшают правду ложью, пока та не становится невидимой. Так что убери это паническое выражение со своего лица, оно совершенно не гармонирует с твоим цветом глаз.

Он отпустил её подбородок так же внезапно, как и взял, и снова перевел взгляд на Раду.

— Барто, — лениво бросил он демону. — Если ты позволишь ей завязать второй бант, я вычту это из твоего отпуска в огненных озерах.

Демон Бартоломей издал тихий стон, а Рада залилась звонким смехом. Тай снова выглядел как абсолютно невозмутимый Бог, а Энн осталась стоять рядом, чувствуя, как на её коже всё еще горит след от его пальцев. Его логика была безупречной и пугающей одновременно. Он не просто играл с ними — он контролировал каждое их восприятие.

Бартоломей, тем временем, уже сидел на ковре, покорно подставив голову под цепкие пальчики Рады. Его хвост нервно постукивал по полу, выбивая рваный ритм. Наконец, демон не выдержал и, скосив глаза на своего господина, жалобно пролепетал:

— Мой лорд... я при всём уважении должен напомнить, что у меня на три часа назначен аудит. Души грешников не будут терзаться сами собой, а эта... маленькая сущность пытается заплести мои ушные кисточки в косички.

Тай лениво перевел на него взгляд, подперев щеку ладонью. В его глазах плясали ироничные искорки.

— Барто, — протянул он, смакуя каждое слово. — Ты только что прикоснулся к истинному величию. Твои ушные кисточки — это малая цена за то, чтобы спасти мой гений от разрушения. Считай это важной дипломатической миссией. Если ты выживешь после общения с этой девочкой, я, так и быть, выпишу тебе премию в виде пары веков без обязательных отчетов.

— Но она... она назвала меня «козликом», — в голосе демона послышались нотки искренней обиды. — Мой лорд, я пятьсот лет выстраивал репутацию самого сурового бюрократа преисподней! Меня боятся даже те, кто не платил налоги при жизни!

— О, поверь, Барто, — Тай усмехнулся, бросив мимолетный взгляд на Энн, — после того, как чудовище нацепила на твой левый рог розовый бантик, ты стал выглядеть куда более угрожающе. Это новый писк моды в высших кругах — «смертоносная гламурность». Подумай об этом: грешники будут так смеяться, что забудут дышать, а тут ты — со своими актами и проверками. Эффект неожиданности — великая вещь.

Демон печально вздохнул, когда Рада восторженно взвизгнула, обнаружив, что его хвост может сворачиваться кольцом.

— И всё же, господин... — предпринял Бартоломей последнюю попытку. — Неужели во всём Аду не нашлось кого-то менее... статусного для этой роли?

Тай выгнул бровь, и в его голосе зазвенел чистый, неразбавленный сарказм:

— Ну что ты, Барто. Я выбрал тебя именно за твое легендарное терпение. К тому же, остальные демоны слишком заняты — они пытаются понять, почему их «страшные» иконы вызывают у этой смертной лишь эстетическое удовольствие, а не приступы паники.

Он кивнул в сторону Энн, которая всё еще стояла рядом, не зная, смеяться ей или злиться.

— Видишь, Барто? Даже смертная смотрит на тебя с сочувствием. А она, между прочим, видела, как я кормлю это маленькое чудовище кашей. Так что твой розовый бантик — это еще не предел падения нашего авторитета сегодня. Работаем, Барто, работаем. Аристократия Ада должна уметь адаптироваться.

Бартоломей лишь понуро опустил голову, когда Рада торжественно водрузила ему на нос кукольные очки. Тай же, явно довольный своим «фокусом», снова открыл блокнот, насвистывая ту самую жуткую мелодию о семи пастях, которая в этой абсурдной обстановке звучала почти как колыбельная.

Тишина в гостиной стала почти осязаемой, когда Рада, наконец, выбилась из сил и уснула прямо на ковре среди кукольных туфелек. Энн осторожно перенесла её в спальню, а когда вернулась, застала финал «представления».

Тай медленно подошел к замершему Бартоломею. Демон всё еще сидел с розовым бантом на роге и в нелепых очках, боясь пошевелить хвостом. Бог Греха смерил своего подчиненного долгим, насмешливым взглядом, после чего лениво щелкнул пальцами. В ту же секунду все аксессуары и следы детских игр просто испарились, оставив Барто в его привычном, строгом виде.

— Можешь встать, Барто. Аудиенция с «чудовищем» окончена, — бросил Тай.

Энн устроилась в глубоком кресле поодаль. Она не хотела мешать, но и уходить не собиралась. В её руках был блокнот, и карандаш быстро летал по бумаге, запечатлевая этот сюрреалистичный дуэт: вальяжного Бога в шелковой рубашке и подтянутого демона с обсидиановыми рогами.

Тай подошел к окну, глядя на сад, и его голос внезапно утратил шутливые нотки, став глубоким и властным:

— Докладывай. Как обстановка в Бездне после того, как я запечатал переходы между кругами?

Бартоломей выпрямился, его хвост перестал нервно дергаться. Теперь это был настоящий чиновник Ада.

— Грехи озадачены, мой лорд. И, честно говоря, напуганы. Сапфира и Дальт в ярости от изоляции, но они держат свои круги в узде. Однако... — демон замялся. — Был поднят вопрос о созыве Совета Грехов по поводу Каана.

Тай резко обернулся, его брови сошлись на переносице.

— Каан?

— Именно, — Барто аккуратно подбирал слова. — Он возомнил, что запечатанные границы — это признак вашей слабости, а не вашей воли. Каан начал расширять своё влияние в Девятом круге и поговаривают, что он ищет лазейки в Восьмой. Слишком много пафоса даже для него.

Тай холодно усмехнулся, и в этой усмешке Энн увидела того самого Бога, который когда-то устроил Великое Падение.

— Каан всегда плохо понимал разницу между «предательством» и «суицидом». Что ж, на днях я явлюсь в Ад лично. Я распечатаю все переходы с первого по седьмой. Пускай Грехи займутся делом. Но Восьмой и Девятый останутся в абсолютной блокаде. Каан посидит в темноте и подумает о своём поведении, пока я не решу, что с ним делать.

Бартоломей поклонился, но не спешил исчезать. Он замялся, бросая короткие взгляды то на Тая, то на смертную, которая продолжала увлеченно рисовать их.

— Мой лорд... — начал демон тише. — Скоро наступит «Ночь Рождения Греха». Великий праздник в честь Вас и создания первых семи Грехов. Весь Ад готовится. Демоны... они ждут своего Родителя. Вы придете?

Тай нахмурился. Лицо его на мгновение стало жестким, почти страдальческим — Энн знала, что этот праздник напоминает ему о дне, когда его лишили всего, что дорого и сбросили вниз.

— «Ночь Рождения Греха»... — повторил он с горечью. — Праздник в честь того, как я стал тюремщиком для самого себя.

Он замолчал, глядя на Энн. Их взгляды встретились, и в янтарных глазах Тая она прочла немую просьбу о понимании. Затем он снова повернулся к Барто.

— Я обдумаю это предложение. Можешь идти. И передай Каану... если я услышу его имя еще раз до моего прихода, Девятый круг станет намного теснее.

Бартоломей склонился в глубоком поклоне и мгновенно растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах озона. Тай остался стоять у окна, его плечи были напряжены, а руки крепко сжаты за спиной. Энн продолжала рисовать, понимая, что этот «пафосный Бог» только что назначил дату своего возвращения в тюрьму, из которой теперь он мог улететь.

Тишина, воцарившаяся после исчезновения Бартоломея, продержалась недолго. Со стороны прихожей послышался уверенный стук каблуков и шелест дорогой ткани. Воздух в гостиной мгновенно наполнился ароматом ночных цветов и чего-то острого, напоминающего запах надвигающейся грозы.

Хаят вернулась.

Она вошла в комнату летящей походкой, её темные волосы были слегка растрепаны ветром, а в глазах всё еще плясали искры недавних дел. Она даже не взглянула в сторону окна, где застыл Тай. Её игнорирование было настолько величественным и пафосным, что казалось физически ощутимым препятствием.

Тай медленно обернулся, его янтарные глаза сузились. Он явно ждал её возвращения, и его маска невозмутимости на миг дала трещину.

— Твоя диверсия с куклами удалась, — произнес он, и в его голосе смешались сарказм и странная, скрытая нежность. — Бартоломей теперь всерьез подумывает о смене имиджа, а мой ковер нуждается в экзорцизме после нашествия этих пластиковых чудовищ.

Хаят даже не повернула головы. Она подошла к Энн, которая замерла с карандашом над блокнотом, и ласково коснулась её плеча.

— Дорогая, надеюсь, ты не слишком устала от общества этого... угрюмого памятника самому себе? — её голос был чистым и звонким, полностью игнорирующим присутствие брата. — Рада не капризничала?

— Нет, Рада уже спит, — неловко ответила Энн, переводя взгляд с одного небожителя на другого.

Тай сделал шаг вперед, его пальцы нервно дернулись, словно он хотел перехватить внимание сестры.

— Хаят, мы должны обсудить Девятый круг. Каан переходит границы. Я собираюсь спуститься туда через несколько дней.

Сестра Бога Греха вытащила из волос изящную шпильку и, глядя в зеркало над камином, поправила прическу. Она не проронила ни слова в ответ. Её молчание было тяжелым, как гранитная плита. Она словно вычеркнула Тая из списка существующих в этой реальности объектов.

— Хаят! — Тай прибавил в голос злобы, но Энн услышала в нем надломленность. — Ты можешь злиться на меня вечность, это твоё законное право, но ситуация с Кааном требует твоего участия.

Хаят наконец повернулась, но смотрела она исключительно на Энн.

— Энн, милая, если этот шум в комнате мешает тебе рисовать, я могу создать для тебя сферу тишины. Знаешь, иногда некоторые звуки — просто фоновый шум, не имеющий значения, — она ослепительно улыбнулась, и эта улыбка была острее любого клинка.

Тай замер. Он зажал челюсть так, что на скулах заиграли желваки. Его плечи, напряглись под тонким шелком рубашки. Он выглядел как король, который проиграл битву собственной сестре в стенах своего же замка.

— Как пожелаешь, — бросил он, и его голос внезапно стал очень тихим и мягким, лишенным всякого сарказма. — Твое молчание — самый громкий упрек, который я когда-либо слышал.

Он резко развернулся и вышел из гостиной, направляясь к себе. Энн проводила его взглядом, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Она видела, как Хаят на секунду прикрыла глаза, и её маска безразличия дрогнула, когда дверь за Таем закрылась.

— Он невыносим, дорогая, — прошептала Хаят, наконец опускаясь на диван рядом с девушкой. — Но он всё еще думает, что может решать всё в одиночку.

Энн посмотрела на свой набросок: Тай у окна, одинокий и величественный, и невидимые тени, тянущиеся к его спине.

— Он просто разучился просить о помощи, — тихо ответила Энн, сжимая в кармане листок из скетчбука. — Я узнала у книги которую дала мне ваша мама почему...

Хаят внимательно посмотрела на неё, и в её взгляде промелькнуло уважение.

— Ты слишком много знаешь для смертной. Смотри, как бы эти знания не опалили тебе крылья, которые у тебя только раскрылись.

Тем же вечером, когда ночная прохлада уже начала просачиваться сквозь открытые окна, а напряжение после стычки в двух богов всё еще вибрировало в воздухе. Энн сидела в гостиной, пытаясь сосредоточиться на книге, когда на лестнице снова послышались шаги.

Тай спускался медленно, его босые ступни бесшумно касались ступеней. На нем были только серые спортивные штаны — низко сидящие на бедрах, подчеркивающие узкую талию и мощный разворот плеч. В полумраке его торс казался вылитым из темного серебра. Он выглядел непривычно домашним, но при этом пугающе мужественным.

Он подошел к Энн, остановившись в паре шагов. Заложив руки за спину, Тай склонил голову набок, и его взгляд — ленивый, пафосный и до невозможности внимательный — скользнул по её лицу.

— Знаешь, Смертная, — его голос прозвучал как низкий рокот, — я подумал, что ночь — самое время для того, чтобы мы занялись с тобой чем-нибудь по-настоящему... интригующим.

Энн почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Она посмотрела на его обнаженную грудь, на капельки влаги, оставшиеся после душа, и её воображение мгновенно нарисовало картины, от которых щеки вспыхнули ярким пунцовым цветом. Она замялась, судорожно сжав пальцы на переплете книги.

Тай замер, а затем его губы медленно растянулись в той самой «подлой» ухмылке. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство.

— Опусти свои грешные мысли на землю, Смертная, — протянул он с густым сарказмом. — Ты думаешь совсем не о том. Хотя, признаю, твой румянец — это лучшее признание моей привлекательности за последние пару веков. Я говорил об уроках. Мы снова будем учиться летать.

Энн резко вскинула голову, чувствуя, как смущение превращается в защитную колкость.

— Это ты не о том думаешь! — выпалила она, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — И вообще, раз уж ты в таком... разобранном виде, мог бы и предупредить!

Она встала, пытаясь казаться выше, хотя макушкой едва доставала ему до подбородка.

— И сразу предупреждаю, Тай: если твоя «методика обучения» снова заключается в том, чтобы внезапно толкнуть меня  и смотреть, как я барахтаюсь в воздухе, то забудь об этом. Если я опять начну падать камнем вниз, а ты будешь стоять сверху и пафосно комментировать мои ошибки — я на тебя серьезно обижусь. И никакие твои «фокусы» меня не задобрят.

Тай рассмеялся — тихо, искренне, и в этом звуке не было издевки, только странная, почти бережная теплота. Он протянул руку и аккуратно, одними кончиками пальцев, коснулся её горячей щеки.

— Обиженная Смертная — это страшная сила, я помню, — прошептал он, и его взгляд на мгновение стал мягким, почти нежным. — На этот раз я не буду тебя толкать. Я буду рядом. Но тебе придется довериться мне, даже если тебе кажется, что земля уходит из-под ног.

Он отстранился и кивнул в сторону террасы.

— Идем. Покажу тебе, как чувствуется ветер, когда ты не боишься его силы. И не переживай, сегодня будет гораздо удобнее ловить тебя, если ты всё же решишь, что гравитация тебе дороже свободы.

Энн фыркнула, поправляя пижаму, но пошла за ним. Глядя на его широкие плечи она почувствовала уверенность и безопасность.

Воздух вокруг них внезапно сгустился, превращаясь в плотную завесу из теней и озона. Щелчок пальцев — и уютная терраса дома исчезла, сменившись пронзительным холодом и разреженным воздухом высокогорья. Они снова стояли на том самом скалистом выступе, где высота заглядывала прямо в душу, а звезды казались настолько близкими, что их можно было коснуться рукой.

Тай стоял на самом краю обрыва, его спортивные штаны трепетали на резком горном ветру. Он обернулся к Энн, и в лунном свете его обнаженный торс казался высеченным из древнего льда.

— Я не просто так щеголяю перед тобой без одежды, Смертная, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала та самая величественная, пафосная нотка, за которой скрывалась мягкость. — Мои крылья нещадно рвут рубашки.

Он закрыл глаза, и Энн затаила дыхание. Его лопатки внезапно вспыхнули тусклым, черным светом. Пространство за ним исказилось, и за спиной начали прорастать крылья. Они распахнулись, перекрывая собой свет звезд, и Тай плавно оторвался от земли.

Он завис в паре футов над каменным плато, легко покачиваясь на невидимых потоках воздуха. Ветер трепал его темные волосы, а крылья мерно взмахивали, создавая вокруг него ореол божественного величия.

Тай медленно протянул руки к Энн. Его ладони были раскрыты, приглашая, а взгляд стал серьезным и глубоким.

— Подойди, — мягко скомандовал он. — На этот раз падения не будет. Но чтобы почувствовать небо, ты должна стать его частью.

Энн, дрожа то ли от холода, то ли от благоговения, сделала шаг вперед. Тай наклонился к ней, сокращая расстояние.

— Схватись за мои плечи, — прошептал он, и его голос в этой горной тишине звучал как священная клятва. — Держись крепко, Смертная. Не за штаны, не за воздух — за меня.

Энн нерешительно протянула руки и положила ладони на его горячие, напряженные плечи. Его кожа была гладкой, как шелк, но под ней чувствовалась сокрушительная мощь Бога. Тай чуть сжал её талию, подтягивая ближе к себе, пока они не стали почти единым целым.

— Готова? — его лицо оказалось в сантиметрах от её лица, янтарные глаза светились прямо перед ней. — Не закрывай глаза. Даже если станет страшно. Если ты хочешь летать, ты должна смотреть в лицо.

Крылья за его спиной сделали мощный взмах, и Энн почувствовала, как земля уходит из-под ног. Но на этот раз не было ужаса падения — была только надежная опора его плеч и бесконечное, зовущее небо впереди.

Тай рассмеялся, но на этот раз в его смехе не было ни капли того привычного величественного высокомерия. Это был простой, почти человеческий смех — открытый и даже немного усталый. Он чуть сильнее сжал лопатки, когда Энн вцепилась в его плечи, и мягко потянул её вверх, пока её ноги окончательно не оторвались от выступа скалы.

— Эй, Смертная, полегче, — негромко сказал он, и его голос, лишенный привычного пафоса, звучал непривычно близко и тепло. — Ты мне так все плечи исцарапаешь. Расслабься. Я же тебя держу, видишь? Гравитация сегодня официально в отпуске.

Он медленно заскользил в воздухе, описывая плавный круг над обрывом. Ветер свистел в ушах, но тепло, исходящее от тела Тая, создавало вокруг них какой-то защитный кокон. Энн почувствовала, как под её ладонями перекатываются его мышцы, подстраиваясь под каждый взмах огромных крыльев за его спиной.

— Послушай меня, — Тай чуть наклонил голову к её уху, чтобы ветер не уносил слова. — Ты всё ждешь, что крылья вырастут сами по себе, как подарок на день рождения. Но это так не работает. Особенно у тебя.

Он сделал еще один плавный взмах, и они поднялись чуть выше, туда, где воздух был совсем прозрачным.

— Крылья — это не только конечности. Это твоё желание быть где угодно, только не на земле. — он усмехнулся, почувствовав, как она кивнула. — Их сила — это не кнопка, которую можно нажать. Это... как вдох. Ты ведь не думаешь, как дышать? Ты просто это делаешь.

Тай на мгновение замер в воздухе, удерживаясь лишь за счет едва заметных движений крыльев.

— Попробуй почувствовать их внутри. Не пытайся «выдавить» их из себя силой — ты только спину потянешь. Просто представь, что тебе не на что опираться. Найди то место, где кончается твоя кожа и начинается твоя воля. Позволь этому давлению внутри просто... выйти наружу. Как будто ты открываешь дверь в душной комнате.

Он чуть ослабил хватку, давая ей больше свободы, но всё еще надежно страхуя и замолчал, давая ей сосредоточиться. В этот момент он не пытался казаться великим или пугающим.

Энн зажмурилась, изо всех сил пытаясь последовать совету Тая. Она представляла эту возможность летать, пыталась буквально вытолкнуть силу из-под лопаток. Но ничего не происходило. Кроме того, что её пальцы уже начали сводить судороги от напряжения, а спина просто ныла. Она бессильно обмякла на его плечах, уткнувшись лбом в его горячую кожу.

— Не получается, — прошептала она, и в её голосе послышались нотки горького разочарования. — Наверное ты ошибся. Я просто человек, Тай. Гравитация — это всё, что у меня есть.

Тай хмыкнул, и вибрация его голоса отозвалась в её груди. Он даже не подумал её пожалеть. Напротив, в его интонации снова проснулся тот самый язвительный, колючий сарказм, который всегда заставлял её кровь закипать.

— О, ну конечно, — протянул он, закатывая глаза. — Бедная маленькая Смертная. Стоило один раз не взлететь, и мы уже готовы сдаться и пойти пешком до дома? Какая драма. Может, мне стоит спустить тебя пониже и дать тебе поплакать в какую-нибудь уютную тучку?

Энн вскинула голову, злобно глядя на него, но Тай продолжал, явно наслаждаясь её гневом:

— Знаешь, даже Бартоломей проявил больше воли, когда Рада завязывала ему банты на рогах. А он, на минуточку, демон-бюрократ. А ты? У тебя за спиной спит сила, способная перевернуть Ад, а ты хнычешь из-за того, что она не выскочила по первому твоему требованию, как дрессированный мной Цербер?

— Я не хнычу! — выкрикнула она, пробую еще несколько раз. А Тай продолжал подливать масла уже в раскаленную печь.

— Третья попытка была похожа на то, что ты пытаешься чихнуть спиной. Четвертая — на то, что у тебя просто чешется под лопаткой, — Тай издевательски ухмыльнулся. — Если это всё, на что ты способна, Смертная, то, пожалуй, я просто подарю тебе метлу. Летать на ней ты тоже не будешь, зато сможешь подметать мою гостиную с подобающим твоей натуре пафосом.

Энн буквально затрясло от ярости. Его насмешки били по самому больному, выжигая остатки неуверенности. Она до боли сжала его плечи, заставив Тая на мгновение умолкнуть.

— Замолчи! — прошипела она. — Просто. Замолчи.

На пятой попытке она не стала «искать тепло» или «открывать дверь». Она просто вложила всю свою злость на этого заносчивого бога в один единственный внутренний рывок. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры, и мысленно закричала на саму себя, требуя, чтобы эта проклятая сила подчинилась.

Внезапно по её позвоночнику пробежала ледяная волна, сменившаяся резким, почти болезненным жаром. Она почувствовала странный толчок, будто за спиной раскрылся тяжелый, невидимый зонт.

Энн медленно разомкнула глаза. Она всё еще висела в воздухе, вцепившись в Тая, но ветер вокруг них внезапно изменился. Перед самым её лицом, медленно кружась в холодном воздухе, пролетало перо. Оно было необычным — не черным и густым, как у Тая. Оно было снежно-белым, но с тонкими, едва заметными золотыми прожилками, которые светились в темноте.

Она завороженно смотрела на него, пока оно не исчезло в темноте.

Тай, который всё это время внимательно следил за её лицом, наконец позволил своей ухмылке стать чуть менее колючей. Он приподнял бровь, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее одобрение, которое он, впрочем, тут же спрятал за привычной иронией.

— Ну надо же, — хмыкнул он, снова начиная плавно парить. — Оказывается, чтобы ты сделала хоть что-то стоящее, тебя нужно просто хорошенько разозлить. Запишу себе на будущее.

Энн почувствовала странную тяжесть за спиной — не ту ноющую боль, что была раньше, а мощное, пульсирующее ощущение чего-то живого и огромного. Она медленно, боясь спугнуть мгновение, обернулась через плечо и ахнула.

За её спиной, мерцая в свете звезд, раскрылись крылья. Они были огромными, цвета первого снега, но по каждому перу, словно вены, пробегали тончайшие нити расплавленного золота. От них исходило мягкое, чистое сияние, которое на мгновение осветило даже суровое лицо Тая.

Тай наблюдал за ней, и в его глазах, обычно полных сарказма, на долю секунды отразилось что-то похожее на благоговение. Но он тут же моргнул, возвращая себе привычный невозмутимый вид. Он медленно убрал руки с её талии, оставляя лишь её ладони на своих плечах. Теперь она держалась за него сама, зависнув в воздухе благодаря его поддержке и своей новой, еще не осознанной силе.

— Ну вот, Смертная, — негромко произнес он, и в его голосе теперь не было яда, только странная, почти отеческая гордость. — Теперь ты не просто мешок с костями, который я таскаю по горам. Посмотри, какие они огромные.

Энн всё еще не могла оторвать взгляда от своего сияния. Это было так странно — чувствовать мышцы, которых раньше не было.

— А теперь слушай меня, — Тай чуть отстранился, давая ей больше пространства, но не отпуская её рук со своих плеч. — Перестань ими просто любоваться. Они — не украшение. Раскрой их. Шире. Почувствуй, как они загребают воздух, как будто это не ветер, а плотная вода.

Энн нерешительно двинула лопатками, и крылья за её спиной послушно шелестнули, расправляясь во всю ширь. Они были намного больше, чем она могла себе представить.

— Вот так, — одобрительно кивнул он. — А теперь попробуй сделать первый взмах. Не делай это резко, не пытайся взлететь до Луны за один раз. Просто почувствуй сопротивление. Толкая воздух вниз, ты поднимаешь себя вверх. Давай, Смертная, попробуй махать ими. Синхронно.

Энн сделала пробное движение. Сначала крылья двигались невпопад, заставляя её смешно дергаться в воздухе. Она снова вцепилась в плечи Тая, боясь потерять равновесие.

— Тише, тише, — Тай усмехнулся, удерживая её на месте. — Ты не мельница. Представь, что это твои руки. Ты ведь не думаешь, когда хочешь поднять руку? Просто пожелай этого.

Она прикрыла глаза, сосредоточилась на этом новом ощущении и сделала глубокий, уверенный взмах. Воздушная волна была такой мощной, что волосы Энн взметнулись вверх, а их обоих подбросило выше еще на пару метров.

— Ого... — выдохнула она, открывая глаза.

— «Ого», действительно, — Тай иронично вскинул бровь, хотя его пальцы всё еще были готовы подхватить её в любую секунду. — Если продолжишь в том же духе, ты собьешь пару спутников. Но направление верное. Маши, Смертная. Почувствуй, как это — когда мир под твоими ногами становится маленьким и неважным.

Он продолжал парить рядом, его темные крылья двигались в такт её светлым, и в этот момент на вершине горы, среди звезд, они выглядели как идеальное равновесие между тьмой и светом. И Энн впервые почувствовала, что небо — это не то, что сверху. Это то, что теперь было внутри неё.

— Поздравляю, Смертная. Кажется, ты всё-таки не безнадежна. Признаю, белое золото тебе к лицу гораздо больше, чем кухонный фартук.

На мгновение Энн захлестнул восторг, но координация подвела её. Одно крыло взмахнуло чуть сильнее другого, равновесие мгновенно испарилось, и мир вокруг нее опасно накренился. Почувствовав, как воздух предательски выскальзывает из-под перьев, Энн вскрикнула и, не раздумывая, рванулась к единственной твердой опоре в этом бесконечном небе.

Она буквально врезалась в Тая, мертвой хваткой вцепившись в его плечи и прильнув лицом к его обнаженной груди. Её пальцы судорожно сжались на его коже, а сердце колотилось о его ребра, как пойманная птица. Энн зажмурилась, ожидая падения, и дышала тяжело, прерывисто, впитывая запах его кожи — морозный воздух и едва уловимый аромат терпкого вина.

Тай мгновенно среагировал. Его сильные руки обхватили её талию, прижимая к себе так плотно, что между ними не осталось места даже для ветра. Его собственные огромные крылья резко взмахнули и замерли, удерживая их обоих в неподвижном парении.

— Ну-ну, Смертная, — раздался над её ухом его голос. Он был непривычно тихим, лишенным колкости, но в нем всё еще слышалась та самая вальяжная, «божественная» манера. — Я, конечно, ценю твой энтузиазм и столь бурное проявление чувств, но мои ребра тебе ничего плохого не сделали. Постарайся не сломать их, они мне еще пригодятся.

Он не отстранился. Напротив, одна его рука медленно поднялась и легла ей на затылок, прижимая её голову ближе к своему плечу. Его пальцы, прохладные и нежные, осторожно погладили её волосы.

— Открой глаза, — прошептал он, и теперь его голос звучал по-настоящему мягко, почти по-доброму, хотя и с легкой усмешкой. — Ты не падаешь. Ты висишь на самом могущественном существе в этом секторе мироздания. Тебе не кажется, что это самый безопасный «спасательный круг» в твоей жизни?

Энн чуть отстранилась, всё еще не выпуская его плеч, и взглянула ему в лицо. Тай смотрел на неё сверху вниз, и в лунном свете его янтарные глаза казались теплыми, почти золотыми. Его маска сарказма окончательно сползла, обнажая ту самую глубокую заботу, которую он так тщательно прятал.

— Перепугалась? — он чуть склонил голову, и прядь его темных волос коснулась её лба. — Это нормально. Небо не прощает ошибок, но оно любит храбрых. А ты, Смертная, определенно из их числа. Даже если сейчас дрожишь так, будто я собираюсь тебя съесть.

Он снова чуть сжал её талию, помогая ей выровняться в воздухе, но не отпуская совсем. Его темные крылья плавно обернулись вокруг них обоих, создавая подобие кокона, защищающего от ледяного горного ветра.

— Давай еще раз, — сказал он, и его губы тронула едва заметная, искренняя улыбка. — Только на этот раз не пытайся задушить своего учителя. Я буду держать тебя за руки, пока ты не почувствуешь поток. И если ты снова решишь «упасть» в мои объятия... что ж, я, пожалуй, не буду против. Но только ради учебного процесса, разумеется.

Энн шмыгнула носом, чувствуя, как страх отступает, сменяясь странным чувством защищенности. В этом коконе из его крыльев, прижатая к его теплой груди, она поняла, что Тай может быть каким угодно — пафосным, вредным или саркастичным, — но он никогда не даст ей разбиться.

Тай не спешил отстраняться. Напротив, он расслабил плечи, и та жесткая, статусная броня, которую он носил как вторую кожу, на мгновение просто осыпалась. Он мягко перехватил её руки, перемещая их со своих плеч себе на шею, и сам обнял её за талию, притягивая к себе так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора.

—Смертная, — прошептал он ей в самое ухо, и этот шепот был лишен всякого пафоса. — Просто дыши. Слышишь?

Он начал медленно, почти незаметно раскачиваться в воздухе, и его огромные темные крылья ритмично, в такт их общему дыханию, накрыли их обоих сверху, создавая маленькую, теплую палатку посреди ледяной ночи. Внутри этого кокона стало удивительно тихо и уютно. Пахло теплом его кожи и каким-то домашним спокойствием, которое совершенно не вязалось с образом Владыки Ада.

Энн осторожно коснулась кончиками пальцев жёстких, холодных перьев. В этой странной, почти вынужденной близости она наконец смогла рассмотреть его крылья вблизи. На её крыльях было золотые узоры.Но у Тая не было никаких узоров. Его крылья напоминали провалы в пространстве — абсолютная, хищная чернота, не отражающая ни единого блика. В них не было ни капли золота, ни единой искры.

— На моих крыльях есть золото, — нарушила тишину Энн, стараясь, чтобы её голос не дрожал. —Но у тебя... они просто чёрные. Почему твои крылья так отличаются?

Тай издал короткий смешок, в котором не было ни капли нежности — только привычная сухая ирония. Он чуть сильнее сжал её талию, но лишь для того, чтобы она не соскользнула во время очередного потока воздуха.

— Ты слишком  любопытная смертная, — отозвался он, и его голос снова обрел ту самую бархатную сталь. — Золотые узоры на крыльях Богов это капкан, говорящий об их ничтожности. Они обязаны подчинятся системе.

Он чуть шире расправил крыло, заставляя Энн почувствовать мощь его размаха.

— Золото — это признак слабости. Оно означает, что Бог подчиняется общим правилам, и более высшим чинам, не имея своего мнения и права на голос.

Тай наклонил голову, и в его глазах вспыхнул холодный, торжествующий огонь.

— А мои крылья чисты от этого мусора. На них нет золота, потому что я выжег в себе всё, что связывало меня с навязанной «святостью».

Он усмехнулся, глядя на её озадаченное лицо, и в его манеру вернулась привычная властная насмешливость.

— Так что я не пал — я просто сменил декорации. А теперь хватит разглядывать мои перья, мы здесь делом занимаемся, а не в музее. Дыши ровнее, если не хочешь потерять сознание от нехватки кислорода на этой высоте. Смертные такие хрупкие, стоит только на минуту отвлечься на теорию теологии.

Энн некоторое время молчала, переваривая услышанное. Ветер свистел снаружи их тёмного кокона, но внутри было на удивление спокойно. Она вспомнила иерархию Ада, о которой знала лишь по слухам: Семь Грехов, могущественные правители кругов, наделённые почти безграничной властью.

— Если ты так ценишь свободу, а твои Грехи так сильны... — Энн запнулась, подбирая слова. — Почему они никогда не появляются на Советах? Они ведь правители, часть системы. Они могли бы помочь в решении конфликтов, могли бы...

Тай резко оборвал её коротким, лающим смешком. В этом звуке не было веселья — только горькая, как полынь, насмешка.

— Помочь? Ты действительно думаешь, что Совет хочет их «помощи»? Или что Грехи горят желанием сидеть за одним столом с этими накрахмаленными святошами? — Он чуть наклонил голову, и в его глазах блеснула опасная искра. — Они не участвуют в Советах не потому, что брезгуют. Они запечатаны. Ни один из них не может покинуть Ад. Ни при каких обстоятельствах.

Энн вскинула голову, удивлённо глядя на него.

— Запечатаны? Но кем?

Лицо Тая на мгновение исказилось, будто он почувствовал во рту вкус чего-то омерзительного. Его пальцы на её талии едва заметно напряглись.

— Физалис, — выплюнул он это имя с такой ненавистью, что Энн невольно вздрогнула. — Эта самопровозглашённая «хранительница порядка». Когда я создал их, я не планировал делать из них цепных псов. Я дал им силу, и эта сила росла, питаясь сутью человеческой природы. В какой-то момент мощь Грехов стала сопоставима с богами. Они стали силой, которую нельзя было просто игнорировать или прижать к ногтю.

Он сделал крутой вираж, и Энн инстинктивно прижалась к нему плотнее. Тай продолжал, и его голос теперь звучал как рокот приближающейся грозы:

— Физалис испугалась. Назвала это «предупреждением хаоса». Она наложила печать на Врата, заперев Грехи внутри. Боялась, что если они выйдут, то перевернут этот их «идеальный мир» вверх дном. Она превратила мои творения в пленников, чтобы сохранить свою иллюзию контроля.

Тай снова посмотрел на Энн, и в его взгляде была всё та же привычная холодная манера, скрывающая застарелую ярость.

— Так что запомни, смертная: в этом мире боятся не зла. Боятся силы, которую нельзя подчинить. Грехи сидят на своих тронах не потому, что им нравится климат Преисподней, а потому, что «небесная милость» слишком труслива, чтобы позволить им дышать общим воздухом. А теперь вернись к реальности. Если ты будешь так много болтать о политике высших сфер, я забуду, что обещал тебя держать, и мы проверим, насколько быстро ты вспомнишь основы левитации. Поняла?

Энн немного помолчала, пытаясь осознать масштаб этой запертой мощи. Если Грехи были так сильны, что их боялись даже Боги, значит, они были не просто «демонами из сказок», а фундаментальными силами.

— А ты... ты хотел бы, чтобы их слушали? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Чтобы они имели право голоса? Ведь если они — часть человеческой природы, то разве не было бы правильнее учитывать их мнение в управлении людьми? Разве это не сделало бы мир... честнее?

Тай на мгновение замер, и Энн почувствовала, как вибрация от его мощных крыльев передалась ей в грудь. Он издал короткий, сухой смешок, в котором сквозило пренебрежение ко всей системе мироздания.

— Ты всё ещё пытаешься натянуть мораль своего крошечного мира на устройство Вселенной,— отозвался он, и в его голосе снова зазвучала та самая бархатная насмешливость. — «Слушали»? Грехам не нужно, чтобы их слушали на Советах в позолоченных залах. Они и так звучат в каждом человеческом сердце, в каждом шёпоте жадности или вспышке гнева.

Он чуть наклонил голову к её уху, и его голос стал ниже, приобретая опасную глубину.

— Управлять людьми, игнорируя Грехи — это всё равно что пытаться управлять океаном, делая вид, что штормов не существует. Боги пытаются строить свои «идеальные» законы на песке, отрицая тьму, которую я когда-то облёк в форму. Если бы Грехи допустили к правлению официально, мир не стал бы «добрее», но он стал бы устойчивым. Исчезла бы эта вечная ложь, на которой держится власть Физалис и её компании.

Тай перехватил её ладони чуть жёстче, напоминая, что учебный процесс ещё не закончен.

— Но пойми одну вещь, — добавил он холоднее. — Я не стремлюсь к тому, чтобы моих подчинённых «слушали» из милости. Я хотел бы, чтобы их присутствие признали как неоспоримый факт. Но Боги слишком трусливы для правды. Им удобнее держать Грехи в клетке и называть это «победой света», пока люди внизу продолжают предавать, убивать и желать чужого, всё так же подчиняясь тем, кто заперт в Аду.

Он снова выровнял их положение в воздухе, обрывая философскую нить разговора.

— А теперь забудь о геополитике высших сфер. Твоё «правильное» управление людьми сейчас ограничивается тем, чтобы не свалиться с этой высоты и не превратиться в мокрое пятно на брусчатке. Это было бы крайне неэффективным менеджментом с моей стороны. Сосредоточься на потоке, смертная. Твои вопросы отнимают слишком много кислорода.

Энн закусила губу. Её поразило то, с каким ледяным спокойствием он говорил о мировом порядке как о масштабной фальсификации.

— Значит, весь этот мир — просто ширма? — пробормотала она, чувствуя, как под пальцами подрагивают его тяжёлые перья. — Боги делают вид, что правят, а на самом деле они просто заперли тех, кто знает людей лучше них самих? Это... несправедливо.

Тай фыркнул, и она почувствовала, как его грудная клетка завибрировала от этого звука.

— Справедливость — это концепция для тех, у кого нет власти, чтобы диктовать свои правила, — отрезал он. — Грехи не сидят там и не плачут о «несправедливости». Но это уже не моя проблема. Моя проблема сейчас — это твои окоченевшие руки.

Он внезапно ослабил хватку, и Энн охнулa от неожиданности, но его крылья тут же сомкнулись плотнее, не давая ей даже шанса на падение.

— Мы слишком долго висим на одном месте, — произнёс он, возвращаясь к своему обычному, деловитому тону. — Хватит философствовать. Ты спросила, важно ли их участие в управлении? Важно. Но пока они заперты, управление — это лишь попытка удержать крышку на кипящем котле. А теперь, раз уж ты так жаждешь «честности», будь честна с собой: ты чувствуешь поток или просто греешься об меня?

Энн вспыхнула, радуясь, что в темноте его крыльев он не видит её лица. Она закрыла глаза и заставила себя сосредоточиться не на тепле его кожи, а на том странном, покалывающем ощущении в воздухе, о котором он говорил. И вдруг... она это почувствовала. Словно невидимая река подхватила её, снимая тяжесть с плеч.

— Я... я кажется, чувствую, — прошептала она.

— Во имя девяти кругов, — саркастично протянул Тай, хотя в его голосе проскользнуло нечто похожее на удовлетворение. — Смертная начала эволюционировать. Не делай резких движений. Сейчас я тебя отпущу, и если ты начнешь орать и падать, я вычту это из твоего времени на сон.

Он медленно начал раскрывать свой черный кокон. Холодный ночной воздух мгновенно ворвался внутрь, заставляя Энн вздрогнуть, но Тай не отпустил её полностью — его ладони всё еще уверенно держали её за талию, давая ту самую опору, которая была ей необходима.

— Смотри на горизонт, а не мне в рот, — бросил он, заметив её взгляд. — Грехи могут подождать в своих кругах, а вот гравитация ждать не будет. Лети, «ученица». Пока я не передумал быть твоим персональным парашютом.

***

Вал сидел на изумрудной траве божественного сада, но тяжесть в его груди была такой, будто он сам невольно увеличил силу собственной гравитации в десятки раз. Он — совсем юный бог, едва успевший привыкнуть к сиянию своей сути, и уже приговорен самой судьбой.

«Как это могло произойти?»

Запечатление. Древний, нерушимый закон богов, связавший его душу с той, чье имя в Раю в последнее время произносили лишь с презрением или страхом. Хаят. Богиня, которую в сияющих чертогах Физалис на дух не переносили, считая опаснейшим врагом, подлежащим уничтожению. Вал понимал: эта связь — его самая большая уязвимость. Если Физалис узнает, что их новый Бог Гравитации запечатлился на «предательнице», его сотрут в порошок без суда и следствия.

Но это было лишь половиной беды. Наведенные справки принесли еще более горькие вести: Хаят замужем. И не за кем-нибудь, а за правителем Девятого круга Ада — Кааном. Связаться с супругой демона, который создан чтобы править, это означало приближении войны.

Вал прикрыл глаза, и перед его внутренним взором возник образ Хаят. Она казалась ему воплощением парадокса: невероятно симпатичная, элегантная, полная изысканной грации, но при этом обладающая мужской прямотой и сокрушительной силой. Легенды не врали — она действительно была самой сильной богиней, когда-либо выходившей из Рая. В каждом её движении сквозило изящество, за которым скрывалась мощь, способная ломать хребты богов.

Только подумать: Бог Гравитации и Богиня Голоса. Две силы, которые небожители считали почти бесполезными для блага людей и Рая, теперь сплелись в узах навеки. Гравитация, пригвождающая к земле, и Голос, вибрирующий в самой основе пространства.

Вал подпер голову рукой, чувствуя, как невидимая нить запечатления натягивается где-то в районе солнечного сплетения, неодолимо увлекая его.

— Ну и влип же ты, Вал, — прошептал он в пустоту сада.

Он тяжело вздохнул, и под весом его мыслей трава вокруг него примялась, словно пространство стало тяжелее от его безысходности. Впереди была только неизвестность, пахнущая грозой и предательством. Вал сидел, чувствуя, как незримые нити судьбы затягиваются у него на горле. Гравитация была его даром, но сейчас он сам казался себе самым тяжелым объектом во Вселенной, неспособным сдвинуться с места под гнетом собственных мыслей.

Внезапно за его спиной раздался отчетливый, вызывающе-деликатный кашель.

Вал подскочил, словно его ударило током. Всплеск неконтролируемой силы заставил траву в радиусе пяти метров прижаться к земле, а сам Бог Гравитации, потеряв равновесие, издал короткий, до смешного писклявый вскрик, больше похожий на звук испуганной птицы, чем на голос небесного владыки.

— Боги, Вал, ну нельзя же быть таким... приземленным, — раздался за спиной голос, подобный звону чистейшего хрусталя, смешанного с бархатом.

Хаят стояла у золотистого дерева, изящно прислонившись к стволу и скрестив руки на груди. Она выглядела так, будто только что сошла с подиума, на котором одеваются богини высшего ранга: темно-пурпурное шелковое платье с разрезом до бедра подчеркивало её ленивую, хищную грацию, а массивные золотые серьги-кольца покачивались в такт её дыханию. В её взгляде — высокомерном, но искрящемся кокетством — читалось неприкрытое веселье.

— Видел бы ты своё лицо! — она прикрыла рот ладонью, изящно рассмеявшись. — Самый серьезный божок Рая пищит как мышонок, когда к нему подходит дама. Какое разочарование для твоего фан-клуба.

— Хаят?! — Вал, наконец, обрел дар речи, хотя его голос всё еще дрожал. Он вскочил на ноги, судорожно озираясь по сторонам. — Ты с ума сошла? Что ты здесь делаешь?! Если стража или, упаси Высшие, Физалис почувствуют твоё присутствие... Ты хоть понимаешь, что тебя здесь ненавидят? Ты для них — олицетворение всего, что пошло не так!

Хаят медленно оттолкнулась от дерева, её каблуки бесшумно коснулись облачной травы. Она подошла ближе, вторгаясь в его личное пространство с той уверенностью, которой обладают лишь те, кто привык повелевать. От неё пахло ночным жасмином и опасностью.

— Дорогой, расслабь свои плечи, — она игриво протянула руку и поправила воротник его одеяния, едва коснувшись пальцами кожи. Вал почувствовал, как по телу прошла волна жара — запечатление отозвалось мучительной тягой. — Физалис слишком занята полировкой своего нимба, а стража... ну, скажем так, я заставила их услышать то, что они хотели услышать — тишину. Мой голос — это не только пение, но и искусство скрывать очевидное.

Она окинула его оценивающим взглядом, задержавшись на его раскрасневшемся лице.

— Ты милый, Вал. Немного дерганый, но потенциал определенно есть. Однако Рай — это слишком скучные декорации для того, что я хочу тебе сказать.

Она щелкнула пальцами, и воздух вокруг них внезапно завибрировал. Звук нарастал, превращаясь в гул, от которого закладывало уши.

— Нам нужно уединение. Подальше от этих стерильных облаков, — прошептала она.

Пространство вокруг них сложилось, как оригами. Через секунду сияющее золото Небес сменилось приглушенными тонами земных сумерек. Они оказались в старом, заброшенном парке. Вокруг стояли вековые дубы, туман стелился по земле, а вдалеке мерцали огни города. Хаят вальяжно опустилась на старую чугунную скамью, приняв позу королевы в изгнании.

— Ну вот. Здесь нас не найдут твои фанатики в белых простынях, — она похлопала по месту рядом с собой, приглашая Вала присесть. — У меня к тебе дело. Дело, касающееся моего дражайшего супруга Каана. Видишь ли, правитель Девятого круга решил, что он стал достаточно велик, чтобы перешагнуть через границы Ада. А это сулит большие проблемы не только мне, но и тебе, если ты планируешь прожить в своём Раю дольше следующего полнолуния.

Она наклонилась к нему, и её голос стал серьезным, хотя в глазах всё еще плясали кокетливые чертики.

— Ты — Бог Гравитации. Единственный, кто может удержать то, что стремится вырваться. И так уж вышло, что ты — единственный бог, на которого я могу положиться. Не потому, что я тебе доверяю, а потому, что твоё запечатление на мне не даст тебе меня предать. Иронично, не правда ли?

Она протянула руку и кончиками пальцев провела по его челюсти, глядя прямо в глаза.

— Помоги мне угомонить демона, Вал. И, возможно, я найду способ сделать твоё запечатление менее... болезненным. Или более приятным. Это уже как ты сам решишь. Ну что, согласен выслушать план самой «опасной» богини в этом мире?

Вал слушал Хаят, и его первоначальный испуг медленно сменялся чем-то другим — непривычной твердостью, рожденной осознанием надвигающейся катастрофы. Он не двинулся с места, не сел рядом с ней. Вместо этого он выпрямился, и его фигура, прежде казавшаяся немного растерянной, теперь обрела стержень. Глаза Вала стали жесткими, как отшлифованный камень.

— В дела Ада я не полезу, — отрезал он, и его голос, к удивлению Хаят, прозвучал низко и весомо, без прежней писклявости. — Тем более, когда он находится без законного правителя. Если то, что ты говоришь о Каане, правда, то это проблема его лорда, а не моя. У меня нет никаких обязательств перед вашей... вашей преисподней. И перед твоим мужем тоже.

Хаят закатила глаза, откидываясь на спинку скамьи с таким театральным вздохом, что даже деревья, казалось, вздрогнули. В её манерах снова проснулось высокомерное раздражение.

— О боги, Вал, с тобой так невыносимо тяжело! — протянула она, и в её голосе звенела неприкрытая насмешка. — Этот жеманный отказ, эта показная принципиальность... Ты прямо вылитый мой брат Тай. Один в один!

Имя «Тай» словно пронзило Вала. Он резко вскинул голову, его жесткие черты дрогнули.

— Твой... брат? — переспросил он, его голос был напряженным.

Хаят насмешливо усмехнулась, наслаждаясь его замешательством.

— Да-да, мой дорогой братец. Кто же еще? Великий и ужасный Бог Греха. Творец всего «несвятого», как любят выражаться ваши лицемерные обитатели Рая. Мой любимый Тай. Кажется, он на днях собирается самолично навести там порядок, но, зная его склонность к драматичным эффектам, боюсь, он оставит от Девятого круга лишь пепел и пару красивых шрамов. А мне это совершенно не выгодно.

Она прищурилась, и её взгляд стал серьезным.

— Каан, мой драгоценный инструмент, — продолжила Хаят, — слишком ценен для меня, чтобы Тай стер его в порошок ради очередного пафосного представления. Это замужество дает мне власть над демонами и право заключить сделки. А ты, — она окинула его взглядом, который одновременно раздевал и препарировал, — Твой «нейтралитет» здесь совершенно неуместен. Ты уже часть моей игры. Хочешь ты того или нет.

Вал застыл. Информация о Тае, о его родстве с Хаят, обрушилась на него, как тонна гравитационного пресса. Его ум, привыкший к упорядоченным законам физики, отказывался принимать хаос семейных связей в таком масштабе. Но он держался, жесткость не покинула его.

— Если твой брат, Бог Греха, — Вал скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть еще более непреклонным, — тогда почему он не может разобраться с этим так, как считает нужным? Ад — его место правления, его владения. Пусть он сам наводит там порядок. Какое мне до этого дело? Я — Бог Гравитации, а не лакей вашей семейки.

Хаят медленно опустила руку на лицо, прикрывая глаза. Её тонкие пальцы скользнули по виску, как будто у неё разболелась голова. Затем она убрала руку, и её взгляд, полный невыразимого разочарования, был прикован к Валу.

— Во имя всего нечистивого, Вал... — прошипела она, и её голос был полон отчаяния, смешанного с досадой. — Ты тупица. Абсолютный, клинический тупица, каких я не видела со времен падения Римской империи. Ты не просто оскорбляешь меня такими вопросами, ты оскорбляешь самого Тая!

Она резко подалась вперед, и воздух вокруг них слегка завибрировал от её невольного проявления силы. Её глаза сверкнули, как два темных топаза.

— «Его место правления»? — Хаят едва слышно фыркнула, и в этом фырканье была такая глубокая боль, что Вал невольно отшатнулся. — Как ты можешь так говорить? Ад для него — не «место правления». Он не правит им, а сдерживает, чтобы это гниющее место не развалилось на части и не поглотило весь мир!

Её голос повысился, и Вал почувствовал, как земля под ногами слегка завибрировала в такт её словам.

— Мой брат не может «разобраться с этим так, как считает нужным». Он не может опять оказаться в Аду, потому что это место буквально высасывает из него суть, превращая его в то, чем он не является! Он не правит, он страдает! И когда ты говоришь, что это «его место правления», ты плюешь на всю ту жертву, которую он принес, чтобы такие никчемные боги, как ты, могли беззаботно сидеть в своих садах!

Хаят тяжело дышала, её грудь вздымалась. Вал смотрел на неё, потрясенный. Впервые он видел эту высокомерную богиню настолько... живой, настолько пронзенной болью, которая не была её собственной. Ее слова пронзили его, срывая завесу пафоса, которой Тай прикрывал свою истинную сущность. Вал почувствовал, как невидимая нить запечатления натягивается до предела, не только связывая его с Хаят, но и открывая ему нечто большее о Боге Греха.

— Хорошо, — сказал Вал, его голос теперь звучал куда более уверенно, но в нем была новая, глубокая серьезность. — Хорошо. Я помогу. Но мне нужно время, чтобы понять, как это сделать, не разрушив все. И как не подставить под удар себя и весь Рай. Я должен найти решение, которое не будет стоить слишком дорого. Дай мне пару дней.

Хаят, чье лицо смягчилось от его слов, прикрыла глаза. Улыбка, едва заметная, тронула её губы.

— Ты не безнадежен, Вал, — ответила она, и в её голосе прозвучало облегчение. — В тебе есть искра чего-то настоящего, чего так не хватает в этом стерильном Раю. Хорошо. Договорились. Встретимся через сорок восемь часов. Здесь же. В полночь. А теперь... — она снова ослепительно улыбнулась, и в этой улыбке было нечто соблазнительное и опасное, — покажи, как ты умеешь ждать.

Она поднялась со скамьи, поправила свое платье, и воздух вокруг неё снова начал вибрировать. Вал смотрел на неё, пораженный её скоростью и целеустремленностью.

— Подожди, — остановил он её, прежде чем она успела раствориться в воздухе. — Один вопрос. Ты... ты предпочла Ад Раю. Почему? Почему ты выбрала тьму, когда могла остаться в сиянии?

Хаят замерла, её спина была повернута к нему. Она не обернулась, но её голос, долетевший до него сквозь туман, был наполнен холодной решимостью.

— Потому что Раем правят фальшивые боги, — ответила она. — Боги, которые давно забыли, что такое доброта, если она не приносит им выгоды. Боги, которые сами согрешили, но готовы сжечь за это кого угодно, кроме себя. Рядом с такой ложью мне не место. Моя семья, какой бы она ни была, — это моя правда. И она темнее, чем их ложь, но она — настоящая.

С этими словами Хаят щелкнула пальцами. Звук был резким, окончательным. Секунда — и она исчезла, оставив Вала одного в туманном парке, с запахом жасмина и серой, витающим в воздухе. Его разум метался между опасностью, обещанием и странным новым пониманием того, что такое истина. Истина, которая, как оказалось, могла быть намного страшнее и прекраснее, чем он мог себе представить.