Глава 24

Энн возвращалась к лесному домику Тая и Хаят, и каждый шаг по извилистой тропинке казался ей необычайно легким. На душе всё еще было тепло после прогулки с новыми подругами, Майей и Софи. Они полдня провели в торговом центре: выбирали вещи, смеялись и ходили в кино. Энн поймала себя на мысли, что еще никогда так не наслаждалась простым человеческим общением. Впервые её никто не высмеивал за «странности», и никто не пялился на её разные глаза.

В руках она несла пакеты с подарками. Для Хаят девушка приберегла дорогой швейный набор и качественную бумагу для выкроек. Для Тая же она выбрала лаконичный планер и новенький скетчбук с набором карандашей. Хаят как-то обмолвилась, что раньше он очень любил рисовать, но после своего рокового падения забросил творчество. Энн очень хотелось, чтобы он снова начал уделять этому время.

Дома она застала только богиню голоса. Хаят уютно устроилась на диване с книгой, с улыбкой отправляя в рот сочные виноградины.

— Привет, Хаят! Я тут кое-что принесла тебе и Таю, — Энн с сияющей улыбкой поставила швейный набор на столик.

— О, дорогая, это так мило с твоей стороны! — Хаят лучезарно улыбнулась. Она не стала напоминать Энн, что боги могут создать любую вещь одним щелчком пальцев — искреннее внимание девушки было ей куда дороже. — Мне как раз не хватало таких вещиц.

— А где Тай? — Энн скинула сумку в кресло, стараясь скрыть легкое волнение.

— У себя. И не бойся, он сегодня в добром расположении духа. Насколько я поняла, он ищет способ разорвать мою сделку с Кааном. И да, приготовься: сегодня вам нужно наведаться в Лимб. Тебя он планировал отправить к Эфире, а сам собирался в Библиотеку Тишины.

Хаят вложила закладку в книгу и принялась с интересом рассматривать подарки. Энн же, собрав в кулак всю свою решительность, направилась к комнате Бога Греха. После короткого стука послышалось сухое «Входите», и девушка послушно переступила порог, тихо прикрыв за собой дверь.

Тай сидел за массивным дубовым столом, заваленным пожелтевшими свитками и древними гримуарами. В слабом свете лампы его профиль казался высеченным из камня, а сосредоточенный взгляд был устремлен в строки, которые, вероятно, сулили ключ к спасению Хаят.

Энн нерешительно замерла у порога, прижимая к груди пакет.

— Я... я не отвлеку? — тихо спросила она.

Тай медленно поднял голову. Его холодные глаза смягчились, когда он увидел девушку, но он лишь молча кивнул, позволяя ей подойти ближе.

— Мы сегодня гуляли с девочками, и я увидела это... — Энн выложила на край стола новенький скетчбук в плотной обложке и набор профессиональных карандашей. — Ты же раньше любил рисовать. Я подумала, что тебе, возможно, захочется... ну, отвлечься. Иногда.

Тай перевел взгляд на подарки. Его пальцы, испачканные в старых чернилах, замерли над скетчбуком. Внутри него вспыхнуло привычное, божественное высокомерие. Он смотрел на обычную бумагу и дерево и думал о том, насколько это бессмысленно. Ему хотелось сказать ей прямо: «Энн, я Бог Греха. Если мне понадобится холст, я создам его из пустоты. Зачем мне эти человеческие побрякушки?»

Слова уже были на кончике языка, резкие и холодные. Но он вовремя поднял взгляд на Энн. Она стояла перед ним, чуть закусив губу, и в её глазах, таких разных и таких искренних, светилась робкая надежда. Он заметил, как слегка дрожат её пальцы от волнения. Она потратила на это время. Она выбирала это, думая о нём, о том, что могло бы его порадовать, а не о том, что он всемогущ.

Тай долго молчал, взвешивая эту странную, почти забытую ценность — искреннее человеческое внимание. В итоге он решил промолчать о своей силе. Глупо было бы разрушить этот хрупкий момент демонстрацией божественного превосходства.

— Спасибо, — негромко произнес он, протягивая руку и касаясь шероховатой обложки скетчбука. — Я действительно давно не брал в руки карандаш. Возможно, это именно то, что поможет мне прояснить мысли.

Он заметил, как плечи девушки расслабились, а на лице расцвела та самая лучезарная улыбка, которую он видел в гостиной.

— Я рада, что угадала, — выдохнула она.

— Садись, — Тай указал на стул рядом, возвращаясь к серьезному тону. Он отодвинул в сторону пыльный фолиант, полностью переключая внимание на неё.— Как день прошел ?

Энн, не ожидавшая такого интереса, на мгновение растерялась, но тут же воодушевленно заговорила. Она присела на край кресла, стоявшего у стола, и принялась рассказывать. О том, каким шумным и ярким оказался торговый центр, о запахе попкорна в кинотеатре и о том, как они долго выбирали Софи платье.

— Знаешь, — она вдруг замолчала и посмотрела ему прямо в глаза, — это было так странно. Мы провели вместе пять часов, и никто из них ни разу не коснулся темы моей внешности. Они просто... общались со мной. Софи даже сказала, что мои глаза похожи на разные планеты. Тай, я впервые чувствовала себя не экспонатом в цирке, а просто человеком.

Тай молча слушал её, подперев голову рукой. В полумраке комнаты его взгляд казался особенно глубоким. Он смотрел на её лицо, озаренное искренним счастьем, и в душе шевельнулось некое подобие гнева на мир людей, который заставлял её так сильно радоваться такой элементарной вещи, как отсутствие насмешек.

— Люди часто боятся того, что не вписывается в их узкое представление о норме, — наконец произнес он. — Они называют «странностью» то, что на самом деле является уникальностью. Твои глаза... — он сделал паузу, словно подбирая слова, — это меньшее из того, что делает тебя особенной, смертная.

Девушка слегка покраснела от его слов и, чтобы скрыть смущение, кивнула на скетчбук.

— Я надеюсь, ты нарисуешь что-нибудь в нем. Хаят сказала, что ты был мастером.

Тай усмехнулся, приоткрыв первую страницу — кристально чистую и белую.

— Возможно. Но только если ты пообещаешь, что это будет в  тайне от этой любопытной Богини. Не хочу, чтобы она решила, будто я внезапно стал сентиментальным.

Энн тихо рассмеялась, и этот звук на мгновение разогнал тяжелую, пропитанную древней магией атмосферу комнаты. Тай поймал себя на мысли, что этот подарок — карандаши и бумага — действительно был ему нужен. Не потому, что он не мог их создать, а потому, что теперь у него была причина снова начать ими пользоваться.

Энн продолжала увлеченно рассказывать о какой-то нелепой шутке, которую отпустила Майя в очереди за билетами, и о том, как они вместе выбирали самый вкусный попкорн. Она активно жестикулировала, её лицо то и дело озарялось живой мимикой, а в голосе звенели нотки искреннего восторга.

Тай, казалось, внимательно слушал, но его рука тем временем потянулась к одному из новых карандашей. Он открыл скетчбук на первой странице и начал быстро, почти неуловимо водить грифелем по бумаге. Его движения были точными и уверенными, словно он занимался этим всю жизнь и лишь ненадолго брал перерыв в несколько столетий. Он то и дело вскидывал взгляд на Энн, ловя малейшие тени на её лице, изгиб губ и тот самый особенный блеск её разных глаз.

Тихий шорох графита о бумагу мягко вплетался в её рассказ.

— ...и тогда Софи сказала, что если я надену это платье, то все парни мира просто... — Энн осеклась на полуслове.

Она заметила, что Тай больше не смотрит на свои древние свитки. Его внимание было полностью сосредоточено на белом листе, а пальцы двигались в ритме, понятном только творцу. Энн замолчала, подавшись вперед от любопытства, и заглянула в скетчбук.

Её дыхание перехватило.

С чистого листа на неё смотрела она сама. Но это не было обычное отражение, которое она привыкла видеть в зеркале. На наброске, выполненном уверенными штрихами, Энн выглядела невероятно живой. Тай поймал тот самый момент, когда она смеялась: голова чуть наклонена вбок, выбившаяся прядь волос замерла в движении, а глаза... Тай прорисовал их с такой тщательностью, что казалось, будто они светятся даже в карандашном исполнении. Он не просто зафиксировал её внешность, он запечатлел её счастье.

— Это... это я? — едва слышно прошептала Энн, боясь спугнуть момент.

Тай замер, нанося последний штрих на линию её подбородка. Он медленно отложил карандаш и посмотрел на неё — сначала на рисунок, потом на оригинал.

— Я просто проверял качество бумаги, — сухо произнес он, но в глубине его глаз мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. — Оказалось, карандаши вполне сносные.

Энн протянула руку, кончиками пальцев почти касаясь рисунка, но вовремя остановилась, боясь размазать линии.

— Ты видишь меня такой? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от портрета. — Такой... красивой?

Тай слегка прищурился, и на его губах появилась едва заметная, почти призрачная усмешка.

— Я рисую только то, что заслуживает внимания. А красота — это слишком простое слово для того, что я попытался изобразить.

В комнате воцарилась тишина, но она больше не была тяжелой. Теперь это была тишина общего секрета, оставшегося на первой странице новенького скетчбука.

Энн всё ещё не могла оторвать взгляд от портрета. Это было как смотреть на себя сквозь чьи-то очень добрые и удивительно проницательные глаза. Её собственное отражение, которое она так часто избегала, вдруг стало чем-то ценным, чем-то, что можно было увидеть и почувствовать.

— Ты... ты это сделал так быстро, — прошептала она, всё ещё пребывая в легком шоке. — Я даже не заметила, как ты начал.

— Профессиональная привычка, — отозвался Тай, вновь беря карандаш, но на этот раз просто держа его в руке. — Когда приходится ловить момент, времени на размышления нет. Это либо происходит, либо нет.

Он бросил взгляд на её руки, которые всё ещё неловко сжимали подол платья.

— Ты говорила, что твои подруги не обращали внимания на твои глаза. Это странно. Глаза — это ведь первое, что говорит о человеке, если уметь видеть.

Энн почувствовала, как краска заливает её щеки. Никогда ещё никто не говорил с ней подобным образом. Её "странность" вдруг обретала совершенно новое значение, становясь источником чего-то удивительного.

— Мне... мне очень нравится, Тай. Спасибо, — она наконец смогла поднять на него взгляд. — Это, пожалуй, лучший подарок, который я когда-либо получала.

Тай отвел взгляд от её лица и снова посмотрел на рисунок. На этот раз его усмешка была чуть шире, но всё ещё оставалась сдержанной.

— Не за что, смертная, — сказал он. — А теперь, если ты не против, давай вернёмся к более приземленным вещам. Хаят наверное уже сказала, что сегодня нам предстоит посетить Лимб. Мне нужно кое-что найти, и тебе, как я понимаю,хотелось бы увидеться с Эфирой.

Энн кивнула, но в её глазах всё ещё мерцали отблески нарисованного счастья. Портрет на первой странице скетчбука был не просто рисунком. Это было обещание. Обещание увидеть себя иначе. И, возможно, начать верить в то, что её "странность" — это действительно что-то особенное.

***

Эфира и Энн устроились в уютных покоях принцессы Лимба. За время долгой разлуки у подруг накопилось столько новостей, что им не терпелось выговориться. Эфира с воодушевлением делилась успехами в учебе: теперь она не просто изучала историю, а вовсю осваивала мертвые языки. Она с гордостью демонстрировала Энн, как умеет читать древнешумерские тексты и расшифровывать забытые мифы. Энн слушала её, затаив дыхание. Пусть она мало что понимала в лингвистике, чистота произношения и уверенность подруги вызывали у неё искреннее восхищение. Ей казалось, что Эфира в своем деле достигла настоящего совершенства.

— Ну а у тебя как дела? — вдруг спросила принцесса, лукаво подмигнув. — Рассказывай, как продвигается твоя любовная миссия?

Энн невольно закатила глаза, но на губах заиграла мягкая улыбка. Она уже давно призналась самой себе, что Тай ей глубоко симпатичен. Ей отчаянно хотелось отогреть его сердце, научить его снова любить этот мир и людей вокруг, но миссия эта казалась почти невыполнимой.

— Ох, если и продвигается, то черепашьими шагами, — рассмеялась Энн. — Иногда мне кажется, что я ему действительно нравлюсь, а иногда — что он готов прибить меня и закопать прямо в лесу за домиком.

Девушка широко улыбнулась, давая понять, что это лишь шутка, хотя в каждой шутке, когда дело касалось Бога Греха, всегда была доля правды. Эфира весело рассмеялась, откидываясь на расшитые шелком подушки.

— Знаешь, для господина Тая «не прибить» — это уже высшая форма признательности, — заметила принцесса, отсмеявшись. — Но если серьезно, он никогда не был простым, сколько я себя помню.

Энн задумчиво прикусила губу, разглядывая причудливые узоры на стенах ком, которые, казалось, жили своей жизнью.

— Сегодня случилось кое-что странное, — тихо произнесла она, решив довериться подруге. — Я подарила ему блокнот и карандаши. И знаешь... пока я болтала, он набросал мой портрет. На первой странице.

Эфира резко выпрямилась, и её глаза округлились от удивления. В комнате на мгновение воцарилась такая тишина, что было слышно, как шуршат призрачные тени в углах.

— Он... нарисовал тебя? — переспросила принцесса шепотом. — Энн, ты хоть понимаешь, что это значит? Господин Тай не прикасался к искусству вечность. Он считал, что его руки способны только разрушать, а не созидать. Если он изобразил тебя, значит, он увидел в тебе что-то, что стоит того, чтобы быть запечатленным.

Энн почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Он сказал, что просто проверял качество бумаги, — смущенно пробормотала она, хотя в глубине души сама понимала, что это лишь неумелая попытка Бога Греха скрыть свою уязвимость.

— О, классическое отрицание! — Эфира снова улыбнулась, но в этот раз её взгляд был теплым и серьезным. — Он будет отрицать очевидное до последнего, пока сам не сгорит в собственных чувствах. Это красиво, но ты можешь обжечься.

Энн посмотрела на свои ладони и невольно сжала их в кулаки.

— Пусть обжигает, — твердо ответила она. — Я не боюсь его, если в конце этого пути он снова сможет улыбаться не только с сарказмом.

Подруги переглянулись, и в этот момент в дверь комнаты негромко постучали. В Лимбе время текло иначе, и Энн понимала — их разговор прерван неспроста. Скорее всего, Тай закончил свои дела в Библиотеке Тишины и теперь ждал её, скрывая за маской холодного безразличия то самое смятение, которое он выплеснул на первую страницу своего нового скетчбука.

***

За дверью, в тени длинного коридора, прислонившись к холодному камню, стоял Тай. Его божественный слух позволял ему улавливать даже шорох мыслей, не то что приглушенные голоса за тяжелой дубовой дверью. Он пришел в Лимб раньше, чем планировал, и Библиотека Тишины отпустила его на удивление быстро.

Он слышал всё.

Слышал смех Энн и её шутку о том, что он готов «прибить и закопать» её. Его губы тронула едва заметная усмешка — в этой шутке было гораздо меньше правды, чем ей казалось, ведь сейчас он скорее готов был перевернуть этот мир ради неё, чем причинить ей вред.

Но когда разговор зашел о портрете, Тай замер. Он слушал, как Эфира предостерегает её. Он не мог не согласиться с принцессой — он сам считал себя пеплом и горечью. Но последние слова Энн — о том, что она не боится огня и хочет увидеть его настоящую улыбку, — отозвались в его груди странным, почти болезненным теплом. Это было то самое чувство, которое он пытался подавить, нанося штрихи карандашом на бумагу несколько часов назад.

Тай понял, что больше не может просто стоять и слушать. Это было слишком интимно, слишком честно даже для Бога Греха.

Он резко оттолкнулся от стены и нанес короткий, властный удар в дверь. Последовавшее за этим «Входите» прозвучало немного суетливо — девушки явно не ожидали его так скоро.

Когда Тай переступил порог, атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Веселое тепло девичьих секретов сменилось его тяжелой, прохладной аурой. Он обвел комнату взглядом, намеренно задержавшись на покрасневшей Энн чуть дольше, чем того требовали приличия.

Тай прошел вглубь комнаты, сложив руки на груди. Он остановился прямо перед Энн, возвышаясь над ней, как грозовая туча. Он молчал несколько долгих секунд. Его маска холодного безразличия на мгновение дрогнула, обнажив нечто человеческое и бесконечно усталое.

— Собирайся, — коротко бросил он, отворачиваясь к выходу. — Нам пора возвращаться. Библиотека дала ответы, но они мне не нравится.

Он вышел, не оглядываясь, но Энн заметила, как сильно были сжаты его кулаки. Он злился? Или просто это его старая добрая привычка.

***

Хаят, погруженная в свои мысли, весь день провела дома. Тонкий карандаш порхал над бумагой, выводя изящные линии будущего платья для Энн. Это было её спасение, попытка отвлечься от гнетущих мыслей после провального разговора с Таем о смерти их матери. Бог Греха оказался не просто резок в своих словах — он был абсолютно равнодушен, и эта ледяная бесстрастность глубоко задела богиню. К тому же, недавнее уничтожение Лекса, который так и не смог исправить Тая и наставить его на путь истинный, лишь подлило масла в огонь её негодования.

Хаят кипела от злости, и единственным выходом ей виделось немедленное посещение Рая. Брат отчаянно запрещал ей это делать, но его слова теперь лишь раздражали.

— А ведь я могу наведаться домой, — пробормотала Хаят в пустоту, её взгляд скользнул по блокноту, где недорисованное платье словно ждало своего часа. — Тая всё равно нет.

С этими словами она отложила карандаш, и белый шелк её крыльев бесшумно расправился за спиной. Мгновение, и Хаят растворилась в воздухе, телепортировавшись прямиком в Рай, где её ждал разговор с Богами.

***

Обстановка в Раю была до боли привычной, почти стерильной. По широким, безупречно чистым улицам скользили души, каждая со своей целью, но все они двигались в каком-то отрешенном, безмолвном ритме. Ангелы в белоснежных одеяниях патрулировали местность, их лица были спокойны и бесстрастны. Вдали, на горизонте, возвышался огромный, сияющий дворец — обитель Богов, место, где решались судьбы человечества и где они скрывались от людских душ.

Хаят материализовалась прямо на главной улице. Её ноги, привыкшие к мягкости облаков, ощутили прохладную гладкость мраморных плит. Вдоль улицы, через каждые два метра, стояли статуи. Одинаковые, до мельчайших деталей, они изображали дев в полуобнаженном виде, с нимбами над головами и лицами, застывшими в вечном экстазе. Эти статуи были не просто украшением — они служили своего рода сигнализацией, оповещая о приходе Высших Богов в Рай.

Как только они появились, статуи оживали. Их мраморные губы разом размыкались, и по Раю разносился странный, неземной звук. Это были не слова, а тягучее, многоголосое произнесение буквы "А" с бесконечными интонациями – от низкого, утробного гула до пронзительного, звенящего писка. Этот "хор" всегда вызывал у Хаят дикий ужас, проникающий до самых костей.

Внезапно, прямо перед ней, из воздуха соткалась фигура. Это был один из архангелов, его лицо было безупречно, но глаза холодно изучали Хаят.

— Богиня Хаят, — произнес он, его голос был лишен всяких эмоций. — Ваш визит не был анонсирован.

— Я решила наведаться домой и навестить своих коллег, — отрезала Хаят, пытаясь придать своему голосу уверенности, хотя внутри всё сжималось от напряжения.

—Остальные Боги заняты, — ответил архангел, и его фигура словно стала еще выше, преграждая путь. — И не желают быть потревоженными по вопросам, которые уже были решены.

— Решены?! — Хаят не выдержала. — Ты называешь это решением?! Моя мать мертва, Лекс уничтожен, а Тай... Тай превращается в чудовище! И ты говоришь, что это решено?!

Её голос эхом разнесся по улице, заставляя несколько душ вздрогнуть. Хор статуй усилился, словно вторя её гневу, и Хаят почувствовала, как её собственные крылья начинают непроизвольно напрягаться, готовясь к битве. Она знала, что Рай — не место для эмоций, но она больше не могла их сдерживать.

Архангел неподвижно стоял, его лицо оставалось безупречным, но в глазах мелькнуло нечто похожее на раздражение.

— Богиня Хаят, вы нарушаете покой Рая. Ваше поведение недопустимо.

— Недопустимо?! — Хаят сделала шаг вперёд, и земля под её ногами слегка задрожала. — Ты, бесчувственная статуя, будешь мне говорить, что допустимо?!

Её голос начал меняться, обретая новые, пугающие обертоны. Это был не просто звук, это была волна, чистая энергия, способная разрушать.

— Уйди с дороги, — прорычала Хаят, и каждое слово ударило в архангела как физический толчок.

Архангел попытался выставить вперед руку, чтобы создать защитный барьер, но было поздно. Хаят не стала ждать. Она выпустила из себя концентрированный звуковой удар — чистый, невидимый поток энергии, рожденный из её гнева и силы Голоса. Это был не крик, а сфокусированный импульс, способный пробить броню миров.

Ангел отлетел назад с такой невероятной скоростью, что его тело превратилось в размытое пятно. С оглушительным треском он врезался в одну из колонн, поддерживающих своды главной улицы Рая. Мрамор треснул, посыпалась крошка, а сам архангел сполз по стене, безвольно обмякнув. Его безупречный облик был нарушен — на лице выступила тонкая струйка крови, а крылья были неестественно вывернуты.

Хаят тяжело дышала, её белые крылья дрожали от напряжения. Ярость всё еще клокотала внутри, но теперь к ней примешивалось и удовлетворение. Наконец-то она дала выход своей боли.

— Довольно.

Голос был низким, глубоким, словно исходящим из самой земли. Он не был громким, но его сила была неоспорима. Хаят резко обернулась.

Прямо за ней, словно возникнув из ниоткуда, стоял мужчина. Его фигура была крепкой, основательной, казалось, он был высечен из камня. Волосы цвета мокрого асфальта.  Янтарные как и у всех глаза. Хаят никогда его не видела. Он был новым богом?

— Ты, — произнес он, и его взгляд буквально пригвоздил её к месту. — Ты нарушила равновесие.

Хаят попыталась двинуться, но обнаружила, что её ноги словно приросли к земле. Невидимая сила давила на неё, прижимая к мрамору. Она чувствовала, как её тело становится невероятно тяжелым, каждый мускул напряжен до предела.

— Кто ты такой? — выдавила она, пытаясь поднять голову.

— Я Вал, — ответил он. — Бог Гравитации. И я не позволю тебе разрушать Рай.

Давление усилилось. Хаят почувствовала, как её колени начинают подгибаться, а кости стонут под невидимым весом. Её белые крылья тяжело опустились, не в силах сопротивляться. Она, Богиня Голоса, которая могла сотрясать миры, оказалась прижатой к земле силой, которую не могла ни увидеть, ни услышать, ни коснуться.

— Отпусти меня! — прохрипела она, пытаясь высвободить свой голос, но даже он казался тяжелым, вязким, неспособным вырваться наружу.

Вал лишь слегка наклонил голову, его грозовые глаза не отрывались от неё.

— Ты должна понять, что здесь есть правила. И даже боги им подчиняются. Особенно те, кто не контролирует свою ярость.

Давление Вала было невыносимым. Хаят чувствовала, как её тело вдавливается в мраморную плиту, каждый сустав скрипел, а легкие отказывались наполняться воздухом. Но ярость, кипящая внутри, была сильнее любой гравитации. Она не могла позволить, чтобы её, Богиню Голоса, так унижали.

Вал, наблюдавший за ней с каменным спокойствием, не заметил, как в её глазах вспыхнул опасный огонек. Он недооценил её. Он недооценил отчаяние и гнев, которые давали ей силу, недоступную простым богам.

В тот момент, когда Вал решил, что она сломлена, Хаят сделала невозможное. Она собрала всю свою энергию, весь свой гнев, и выпустила его в виде невидимого, но сокрушительного звукового импульса, направленного не наружу, а внутрь, прямо в центр гравитационного поля Вала. Это был не крик, а чистая, сфокусированная волна анти-гравитации, рожденная из её божественной сущности.

Заклятие Вала мгновенно оборвалось. Давление исчезло, и Хаят, словно пружина, распрямилась. Вал моргнул, явно удивленный. Он не ожидал, что кто-то сможет так легко разорвать его контроль.

Но Хаят не дала ему опомниться. Её движения были молниеносными, отточенными годами борьбы и выживания. Она рванулась вперед, её белые крылья распахнулись, создавая мощный воздушный поток. Вал, привыкший к тому, что его сила делает его непоколебимым, не успел среагировать.

Хаят обрушилась на него, как метеор. Её кулак, в который она вложила всю свою ярость, врезался ему в челюсть. Удар был такой силы, что бог гравитации, который мог удерживать планеты, отлетел назад, пробив собой еще одну колонну. Мраморная крошка посыпалась на него, а он сам, ошеломленный, рухнул на землю.

Хаят прыгнула, пригвоздив его ногой к полу Рая. Её божественная сила, усиленная гневом, сделала её невероятно тяжелой. Вал попытался пошевелиться, но не смог. Он был прижат к земле, как насекомое.

В её руке, словно из воздуха, материализовался лук. Тетива натянулась до предела, и на ней появилась стрела, сделанная из концентрированной звуковой энергии. Хаят прицелилась прямо в голову Вала, её глаза горели огнем.

— Ну что, Бог Гравитации? — её голос был низким и опасным. — Ты удивлен? Не ожидал, что кто-то сможет тебя сдвинуть?

Она надавила ногой сильнее, заставляя Вала застонать.

— Позволь мне просветить тебя, — прошипела Хаят, её волосы развевались вокруг, словно нимб ярости. — В физической силе мне нет равных во всем Раю! Ты глуп, раз решил тягаться со мной. Думал, что твоя гравитация остановит того, кто может сломать реальность своим голосом?

Ухмылка растянула её черные губы.

— Ты не знал, я не просто богиня. Я — Хаят. И я пришла сюда не просить, а требовать. И если ты или кто-либо еще встанет на моем пути... — она чуть сильнее натянула тетиву, и стрела засияла ярче. — ...Я покажу вам, что такое настоящая сила. А теперь иди отсюда. Иначе твоя гравитация станет твоей же могилой.

Вал, пригвожденный к мрамору ногой Хаят, не мог пошевелиться. Но его глаза  не отрывались от её лица. В них не было страха, лишь глубокое, почти гипнотическое удивление. Он смотрел на её губы, на пламя, танцующее в блондинистых волосах, на ярость, полыхающую в её зрачках. И в этот момент, когда смерть дышала ему в лицо, что-то изменилось.

Вал, Бог Гравитации, который держал миры в равновесии, который был воплощением порядка и незыблемости, запечатлелся. Это был древний, божественный инстинкт, который срабатывал лишь раз в жизни, связывая две души неразрывными узами. Он увидел в ней не разрушительницу, не угрозу, а свою противоположность, свою недостающую часть, свою судьбу. В её хаосе он увидел свой порядок, в её ярости — свою страсть.

Хаят почувствовала это. Что-то изменилось в его взгляде, что-то, что заставило её на мгновение ослабить натяжение тетивы. Она увидела в его глазах не вызов, не угрозу, а нечто гораздо более опасное — признание.

Девушка резко оборвала лук и стрелу щелчком пальцев, и они растворились в воздухе. Она убрала ногу с груди Вала, высокомерно оглядывая его, словно он был лишь неприятным пятном на безупречном полу Рая.

— Ну что, понял, с кем имеешь дело? — её голос звучал резко, пытаясь скрыть легкое замешательство от его взгляда. — Теперь то наконец сдвинешься с моего пути, малявка?

Вал медленно поднялся. Он был цел и невредим, но что-то в нём изменилось. Он не ответил, лишь молча кивнул, его взгляд не отрывался от её лица.

Именно в этот момент, когда он смотрел на неё так, словно видел нечто большее, чем просто богиню , в самой Хаят пробежал огонек. Огонек осознания, холодный и пронзительный, как лезвие. Он пронзил её сердце, отрезвляя от ярости. Она почувствовала это. Это древнее, безошибочное чувство, которое боги испытывали лишь раз.

Её глаза расширились. Она, Богиня Голоса, которая слышала шепот душ и крики миров, вдруг услышала тишину. Тишину, которая говорила о судьбе.

Она ужаснулась.

Нет. Этого не может быть. Он? Этот бесстрастный, правильный, скучный Бог Гравитации, который только что пытался пригвоздить её к земле? Он, воплощение порядка, её, воплощение хаоса и разрушения?

Это её суженый.

Черные губы Хаят дрогнули, но на этот раз не в усмешке, а в гримасе отвращения и ужаса. Она, которая мечтала отомстить всем, кто был причастен к её боли, теперь была связана с тем, кто олицетворял всё, что она ненавидела в Раю: порядок, правила, равновесие.

— Ты думаешь, я боюсь твоих искр? — Вал медленно выпрямился, стряхивая с плеча древесную щепу. Его взгляд, прикованный к Хаят, стал тяжёлым, почти осязаемым. — Ты явилась в Рай, чтобы устроить бойню из-за одного грифона, но даже не понимаешь, во что ввязалась.

Хаят натянула тетиву ещё сильнее. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от ярости, которая жгла её изнутри с того самого дня, как Лекс пал, истекая золотой кровью по вине тех, кто восседал в этом замке.

— «Из-за одного грифона»? — её голос сорвался на шёпот, полный ненависти. — Я клянусь, Вал, я вырву сердца каждому, кто приложил к этому руку. Начиная с тебя, если не уберёшься с дороги!

Вал не двинулся с места. Он чувствовал каждое её слово как физический удар, но не из-за силы богини, а из-за той невидимой нити, что теперь намертво связывала их души. Запечатление — проклятие или дар, он ещё не решил, но теперь её боль отдавалась в его собственной груди глухим эхом.

— Ты не убьёшь меня, Хаят, — спокойно произнёс он, делая шаг навстречу, прямо под остриё стрелы. — Не потому, что я сильнее. А потому, что теперь я — единственная причина, по которой тебя не развоплотили ещё на входе.

Он коснулся кончиками пальцев светящегося наконечника, осторожно отводя его в сторону.

— Я запечатлён на тебе и могу помочь. Но если ты сейчас выстрелишь, ты погубишь нас обоих.

Хаят замерла. Гнев внутри неё столкнулся с ледяным осознанием: этот бог, которого она презирала, не лгал. Его аура изменилась — она больше не была враждебной, она обволакивала её, пытаясь защитить от всего мира.

— Почему ты? — выдохнула она, так и не опуская лук. — Почему именно сейчас, когда мне нужно только одно — видеть, как Рай горит?

— Потому что судьба любит иронию, — Вал горько усмехнулся.

Хаят глубоко вздохнула и прикрыла глаза, лихорадочно обдумывая ситуацию. Доверия к Валу не было, а полагаться на пустые обещания в её положении — неоправданный риск. Ей нужна была гарантия, и замужество с демоном давало Хаят редкую привилегию: будучи богиней, она обрела способность заключать магические сделки — право, которое обычно принадлежало лишь коренным обитателям Ада и падшим душам.

— Раз уж ты так жаждешь помочь, давай закрепим это договором, — Хаят решительно протянула руку.

В тот же миг её ладонь вспыхнула багровым светом, и на коже проступила пылающая пентаграмма.

— Мои условия просты: я прекращаю попытки вторжения в Рай и храню в тайне от Физалис тот факт, что ты меня спас. Взамен ты обязуешься помогать мне и моему брату в любом деле, о котором я только попрошу. Без исключений.

Вал недоверчиво посмотрел на Хаят, а затем перевёл взгляд на сияющий знак контракта. Он не спешил протягивать руку в ответ.

— Значит, совсем мне не доверяешь? — негромко спросил он, и в его голосе промелькнула тень разочарования.

Вал усмехнулся, но в этой усмешке сквозила горечь. Он понимал, что для неё он — лишь часть того мира, который она поклялась уничтожить.

— Доверие в Раю — товар дефицитный, — наконец произнёсла она, сокращая дистанцию.

— Но ты предлагаешь мне кандалы, Хаят. Ты понимаешь, что «любое дело» по твоей указке может сделать меня предателем в глазах Физалис?

— Ты уже предатель Вал. Ровно с того момента как запечатлелся на мне.— отрезала она. Её глаза горели тем же багровым пламенем, что и метка на ладони.

Вал медленно поднял руку. Он чувствовал, как запечатление тянет его к ней, заставляя забыть о гордости и последствиях. Когда его ладонь накрыла её пылающую кисть, воздух вокруг них задрожал, сжимаясь от чудовищного давления гравитации.

Багровые искры пентаграммы переплелись с золотым свечением бога, впитываясь в их кожу. Сделка была скреплена невидимыми цепями, которые теперь тянулись от сердца Вала к воле Хаят.

— Сделано, — прошептал Вал, неохотно выпуская её руку. В его взгляде смешались обожание и обречённость. — Теперь я твой союзник, твоё оружие и твой щит.

Хаят лишь высокомерно вскинула подбородок, глядя на него сверху вниз, несмотря на разницу в росте. На её лице не было и тени благодарности — лишь холодный расчёт.

— Особо не зазнавайся, — бросила она, потирая запястье, где ещё покалывало от магии. — Как ни крути, тебя всё равно уделала богиня. Всё, свободен. Сгинь с глаз моих, пока я не передумала.

Она небрежно махнула рукой, отворачиваясь  и демонстрируя полное безразличие к его присутствию.

Вал замер на мгновение, желваки на его лице заходили ходуном, но контракт и зов запечатления не позволили ему возразить. Пространство вокруг него подёрнулось рябью, гравитационное поле исказилось, и бог исчез в беззвучной вспышке, оставив после себя лишь резкий порыв ветра, взметнувший подол платья Хаят.

Когда тишина леса снова сомкнулась вокруг неё, богиня медленно обернулась. На её губах расплылась торжествующая, почти хищная улыбка. Она посмотрела на свою ладонь, где под кожей на мгновение вспыхнул и погас алый контур пентаграммы.

Ощущение власти было слаще любой мести.

— Надо же, какой покладистый, — негромко произнесла она в пустоту, и её смех тихим эхом отозвался среди деревьев. — Один из великих богов теперь на моём поводке. Что ж, Вал... посмотрим, как долго ты продержишься, прежде чем я заставлю тебя перегрызть глотки твоим же союзникам.

Она расправила крылья и уверенным шагом направилась вглубь чащи.  После чего исчезла, оставляя за собой дымку.

***

— Ты хоть осознаёшь масштаб своего безрассудства, Хаят?! — голос Тая прозвучал не просто громко, он завибрировал в самом воздухе, подобно раскату грома в бездне.

Его глаза больше не походили на человеческие; они превратились в два колодца пульсирующего адского пламени.

Хаят лишь лениво перекинула ногу за ногу, изящно поправив подол, и посмотрела на него с вызовом. Её ничуть не смутил его гнев. Она подробно изложила суть своей победы: верховный бог теперь связан клятвой, его гордость растоптана, и он станет их идеальным инструментом. Но для Бога Греха эта новость стала не подарком, а личным оскорблением.

— Откуда столько патетики, Тай? — Хаят вскинула подбородок, в её глазах зажглись дерзкие искры. — Я надела на него ошейник. Он связан сделкой, которая выжжет его суть, если он посмеет перечить. Без моего приказа он не может даже дышать в нашу сторону.

Энн, замершая в углу, испуганно переводила взгляд с величественной и дерзкой богини на Тая, чья аура начала заполнять собой всё пространство, вытесняя свет.

— Твоя наивность граничит с безумием, Хаят! — Тай сделал шаг вперёд, и под его ботинками почернел пол. — Ты считаешь себя кукловодом, не понимая, что сама можешь быть лишь частью чужой, куда более изощрённой игры! Ты впустила врага в наши планы  и называешь это триумфом?

За его спиной из сгустков чистой тьмы соткалось легендарное отравленное копьё, источающее едкий дым. Тай оскалился, и его зубы удлинились, превращаясь в хищные клыки, а голос стал низким, звериным рыком:

— Молись, чтобы твоя сделка не стала нашей эшафотной петлёй!

Хаят резко встала, и её белоснежные крылья расправились, заполняя пространство за спиной, словно бросая вызов его чернильной тьме. Она не собиралась отступать под гнётом его пафосного гнева.

— Хватит брызгать ядом, Тай!  Вал — это таран, который прошибёт любую стену, если я только укажу пальцем!

Она подошла к нему вплотную, почти касаясь грудью острия его отравленного копья. Её глаза светились багровым пламенем сделки, отражая ярость Бога Греха.

—Посмотри на меня! — Хаят ядовито усмехнулась. —  Я заключила с ним сделку. Если он предаст — я почувствую это раньше, чем он успеет об этом подумать. А теперь убери свои клыки и подумай своим великим разумом: как мы используем бога, который не может нам отказать?

Тай замер, и его копье мелко завибрировало, источая едкий чёрный туман. Он смотрел на Хаят так, словно видел её впервые — не как капризную сестру или пешку, а как стихийное бедствие, которое он больше не мог контролировать.

— Глупая Богиня. Ты хоть понимаешь, что будет если он нас предаст?

Он медленно опустил копьё, но клыки всё ещё хищно поблёскивали в свете адского огня. Тай обернулся к Энн, которая вжалась в стену, пытаясь стать невидимой.

— Смотри на неё. Это пример того, как рождается гордыня, способная погубить миры. Хаят думает, что ведёт бога на поводке, но забывает, что у поводка всегда два конца.

Тай резко повернулся обратно к Хаят, и его пафос сменился холодной, деловой жестокостью.

— Хорошо. Раз уж ты притащила этого пса в нашу стаю, я найду ему применение. Но если из-за него падут мои планы — я лично вырву его золотое сердце и заставлю тебя его съесть.

Он взмахнул рукой, и копьё растворилось в воздухе, оставив после себя лишь горький, удушливый запах полыни.

— Сгинь с глаз моих! — его голос прогрохотал под сводами зала, окончательно ставя точку в споре. — Возвращайся к своим вышивкам и тряпкам и не смей больше переступать порог дома, пока окончательно нас не погубила!

Богиня растворилась в воздухе, оставив после себя лишь тающую дымку и шлейф уязвлённой гордости. Тай тяжело опустился на диван, прикрыв глаза ладонью, пытаясь унять пульсирующую в висках ярость.

Энн долго сидела неподвижно, боясь нарушить воцарившуюся тишину. Она наблюдала за ним, и в её голове вдруг вспыхнула мысль — холодная, пугающая и совершенно ей не свойственная.

— Может... тебе стоит просто избавиться от этого бога? — голос Энн прозвучал на удивление чётко. Она сама вздрогнула от своих слов, не понимая, как подобная жестокость могла прийти ей на ум.

Тай медленно убрал ладонь от лица и посмотрел на неё, высоко вскинув бровь. С коротким, сухим щелчком пальцев его величественный облик преобразился: костюм и рубашка сменились на простую майку и спортивные штаны. Пафос верховного существа уступил место усталой, земной обыденности, но взгляд остался прежним — тяжёлым и всевидящим.

— Если бы всё было так просто, я бы стёр его в порошок прямо сейчас, смертная, — Тай откинулся на спинку дивана, и в его голосе прорезалась ледяная усмешка. — Но запечатление — это не просто прихоть или магический контракт. Это связь на уровне первородных сил Высших Богов. У этого процесса слишком много правил, о которых моя дорогая сестра, видимо, предпочла забыть на уроках теории в небесной академии.

Он замолчал, глядя в пустоту, словно видел там невидимые нити, связывающие теперь его семью с врагом.

— Убить его сейчас — значит нанести удар по самой Хаят. И последствия будут куда страшнее, чем один влюблённый бог на поводке.— Тай вздохнул и начал что-то обдумывать.

— И какие же это правила? — Энн подалась вперёд, невольно понижая голос.

Тай горько усмехнулся, разглядывая свои ладони, словно видел на них невидимые нити судьбы.

— Запечатление — это не лотерея и не случайный порыв чувств. Высшие Боги, те, кто стоят над нами и чьих имён мы даже не знаем, сами решают, кто и на ком запечатлится. Это их способ плести узоры из наших жизней.

Он взглянул на Энн, и в его глазах отразилась вековая усталость.

— Обычным богам, вроде меня или Вала, это не подвластно. Мы — лишь исполнители. Разъединять такие узы имеют право только они, Высшие. И поверь, Высшим нет никакого дела до наших планов или мести Хаят.

— Значит, его нельзя даже... убрать? — Энн запнулась на последнем слове, всё ещё поражённая собственной догадкой.

— Почти невозможно, — Тай качнул головой. — Запечатлённого бога защищает связь. Его жизнь теперь переплетена с жизнью Хаят настолько тесно, что мироздание будет оберегать его, пока жива она. Убить его может либо его собственная «половинка» — то есть Хаят, если она решится на это лично, — либо оружие, способное рассекать божественную суть.

Он сделал паузу, и его лицо стало непривычно серьёзным.

— Ангельская сталь. Единственный металл, способный оборвать нить запечатления и отправить бога в небытие, минуя все законы защиты. Но есть одна крошечная проблема... — Тай криво усмехнулся. — Клинок из такой стали существует в Раю в единственном экземпляре. И он находится в руках у Физалис. Она хранит его как величайшее сокровище Рая.

Энн сглотнула, представив масштаб катастрофы.

— Получается, Хаят не просто привела к нам врага, — прошептала она. — Она привела того, кого мы даже не можем уничтожить.

— Именно, — отрезал Тай, снова прикрывая глаза. — Мы заперты в клетке вместе с этим «псом». Так что забудь об убийстве Вала. Сейчас наша единственная задача — сделать так, чтобы Физалис не узнала, чью именно руку лижет её верный страж.

***

Прошло около недели после случившегося. Тай и Хаят по‑прежнему не разговаривали, и Энн от этого чувствовала себя не в своей тарелке. Их ссора касалась её косвенно, но быть между двух огней надоело: заговоришь с одним — обижается другой. Даже есть за одним столом тяжело — они будто готовы убить друг друга взглядом.

Энн решила, что стоит попытаться помирить их через решение общей проблемы. Так дальше продолжаться не могло. Она перебрала множество вариантов. Подстроить похищение? Прятаться глупо — Тай найдёт её где угодно. Сказать, что она умирает? Их не провести, оба слишком сообразительны. Отравиться, чтобы они вместе искали противоядие? И это вряд ли сработает — они справятся поодиночке. В итоге придумать такую проблему оказалось почти невозможно.

Пока Энн лежала в комнате и обдумывала планы, ей позвонила новая подруга Майя. Поздний звонок удивил её.

— Привет, Май, что так поздно? — спросила Энн и села на кровать, свесив ноги. В трубке слышался глухой вздох, затем детский крик, переходящий в плач.

— Привет, Энн, прости, что так поздно. Мне больше не к кому обратиться — девочки заняты, — снова вздох, затем плач. — Я обычно никому не говорю, но я одна воспитываю младшую сестру. А теперь еще бабушка приболела, и мне с Реном нужно ненадолго уехать. Ты могла бы присмотреть за Радой пару дней?

Энн на секунду задумалась. Первая мысль была: а что скажет Тай?

— Я знаю, просьба дикая, но мне действительно не к кому больше обратиться, — добавила Майя.

— Хорошо, я предупрежу Тая. Думаю, он не против — как раз мечтал попробовать себя в роли отца, — Энн нервно рассмеялась, глядя на дверь.

— Класс. Привезу её завтра рано утром. Куда подъехать? — спросила Майя, ругая Раду за шум.

— Не утруждайся, мы сами её заберём, — ответила Энн: «Лучше так, чем потом Таю придётся оправдываться из‑за раскрытого адреса»

— Окей, подъезжай к 9 утра, адрес кину в чат. Спасибо тебе огромное, спокойной ночи, — сказала Майя и повесила трубку.

Энн осталась одна с мыслью, как поставить Тая перед фактом: в их жизни на пару дней появится чужой ребёнок.

Девушка прошла к двери Бога Греха и постучала. Затем она задержалась в дверном проёме на секунду и вошла. Свет от одного настольного фонаря падал низко, образуя длинные тени на столе, где лежал скетчбук и синий карандаш. Тай сидел, опершись локтями о стол, плечи чуть сгорблены — фигура, привыкшая контролировать пространство, сейчас выглядела расслабленной, но внимательной. Когда он отложил карандаш, на кончиках пальцев остался едва заметный серый след.Она присела на диванчик напротив и постаралась выглядеть обычной, но коленки предательски дрожали. Нервный вздох вырвался сам собой.

— Привет, чем занят? — проговорила она, стараясь, чтобы голос не звучал слишком дрожащим.

Он ответил шуткой, но в ней слышалась та же холодная отстранённость, что и всегда:

— Ничего незаконного... как ты и просила, я больше не буду убивать. Но только сегодня, потому что некого.—Усмешка играла на губах, глаза смотрели прямо, не упуская ни одной мелочи её лица.

Энн заметила, как Тай на мгновение отстранился — взглядом он перечитал её по привычке, словно сканируя на предмет лжи или слабости. Она посмотрела на скетчбук: там была начата новая работа, лёгкие штрихи, силуэт человека. Она понимала: если начнёт объяснять расплывчато, он упрётся и не двинется.

— А завтра что будешь делать? — повторила она, уже менее робко, пытаясь выиграть время.

Тай поднял бровь и откинулся в кресле. Он любил прямоту и терпеть не мог намёки.

— Судя по направлению твоего вопроса, тебе что‑то нужно, — сказал он спокойно. — Не ходи вокруг да около, говори прямо, чего хочешь.

Энн проглотила комок в горле. В голове метались варианты: как начать, с чего начать, как сгладить возможный отказ. Он мог рассердиться, мог упрекнуть в безответственности, мог просто сказать «нет» — и тогда всё её хитроумное планирование рассыплется. Она чувствовала, как нарастает паника, но знала: если промедлит, решение примут за неё.

Пальцы Энн сыграли с краем кофейной кружки на столике; звук мелодично звякнул и как будто дал ей ритм. Наконец она собрала слова в одно предложение, стараясь выдержать ровный тон и подготовить почву для возможных возражений:

— Мне нужно попросить у тебя об услуге, — проговорила она тихо. — Майя просит присмотреть за её младшей сестрой пару дней. Бабушка приболела, ей некуда деть ребёнка. Может, мы могли бы приютить её на дня два?

Тай вспыхнул мгновенно. Его глаза зажглись не рациональностью, а явным возмущением.

— Что?.. — он переспросил, будто не поверил ушам, и голос стал громче, чем прежде. — Ты предлагаешь мне, Таю, Богу Греха, сидеть с какой‑то смертной девчонкой? Да ты с ума сошла!

Он резко встал, забросил руку за голову и рассмеялся — злорадно, пренебрежительно.

— Уволь меня! — вырвалось у него.Энн застыла, слова застряли в горле. Тай продолжал, уже чуть тише, но оттого не менее ядовито. — Я Бог, а не прислуга. И не смей превращать мои обязанности в твои эксперименты.

Она застыла, чувствуя, как надежда тает под градом его слов; воздух в комнате сдавил грудь, и мысль, что уговорами тут не отделаться, стала конкретной — придётся менять тактику или искать другой выход.

— Я надеюсь, ты никому ничего не обещала? — его голос прозвучал холодно, с лёгкой дрожью раздражения; внезапно он осёкся, и в лице мелькнуло недоумение — план с ребёнком уже оказался в их повестке.

— Она так просила, я не смогла отказать, — выдохнула Энн. — Я просто посижу сама, только забери Раду завтра утром, пожалуйста... — слова срывались, и она опустилась на колени, сложив руки в мольбе, как ребёнок.

Тай резво схватил её за подмышки и поднял, приметив в её глазах не только мольбу, но и упрямство. Он подвёл лицо к её лицу так, чтобы их взгляды встретились ровно.

— Никогда не смей так больше делать, — прохрипел он. —  Ты не должна ползать на коленях даже перед Богом!

В его глазах промелькнуло что‑то одновременно болезненное и упрямое. Энн положила руку на шею, голос тронулся:

— Прости. Но я уже пообещала,— шептала она, стараясь смягчить его пыл.

Он отстранился, сложил руки на груди и холодно заявил:

— Хорошо. Заберём это «чудовище» завтра. Но я не буду участвовать. Сама справишься. И ещё: если что‑то пойдёт не так — ты отвечаешь.

Энн кивнула, внутри всё горело от страха и ответственности, но на лице отразилась решимость. В коридоре за окнами тихо скрипнула лестница — ночь шевельнулась и всё впереди казалось одновременно близким и чужим.

***

Рассвет едва коснулся крыш сочинских многоэтажек, когда Энн уже стояла у порога Майи. Город еще спал, окутанный сизым утренним туманом, и только редкие дворники нарушали тишину шарканьем метел. Энн, несмотря на ранний час, выглядела вполне бодрой, легкая улыбка играла на её губах, словно она знала какой-то приятный секрет.

Майя вывела сонную Раду, которая куталась в розовую курточку и крепко сжимала лямки рюкзака с торчащими ушами плюшевого зайца.

— Она почти не капризничала, — шепнула Майя, передавая Энн пакет с вещами девочки. — Но учти, у неё сегодня период «тысячи почему». Готовься отвечать на всё, начиная с «почему небо синее», и заканчивая «а почему мы не живем на облаке».

Энн ласково улыбнулась, обняв Майю.

— Не переживай, Майюш. Я подготовлена. У меня с собой целая папка аргументов, основанных на законах физики и здравого смысла. А если что, всегда можно сказать, что облака сделаны из сахарной ваты, которую не видно.

Она взяла маленькую, теплую ладошку Рады в свою, и они направились к остановке.

— Пойдем, Радужка, исследовательница. Сегодня нас ждет очень важное приключение.

В автобусе было почти пусто. Дребезжащий мотор убаюкивал, а за окном медленно проплывали серые улицы. Рада сидела на высоком сиденье, болтая ногами в кроссовках, и во все глаза смотрела на Энн. Наконец, детское любопытство пересилило сонливость.

— Энн, а куда мы едем так рано? — звонко спросила девочка, поправляя съехавшую шапку. — Мы едем в зоопарк? Там есть жирафы? Или за мороженым? Я люблю клубничное!

Энн улыбнулась, глядя на отражение своего усталого, но доброго лица в оконном стекле.

— Почти угадала. Мы едем за мороженым. Только не в магазин, а домой. К моему парню. Он у меня такой, знаешь, очень особенный.

Рада на мгновение затихла, переваривая информацию. Её брови смешно взлетели вверх.

— К твоему парню? К тому самому, про которого ты говорила Майе, что он постоянно ворчит, как старый дедушка?

— Он не ворчит, он просто очень серьезно относится к жизни, — поправила Энн, мягко поглаживая Раду по голове. — Он очень добрый, но иногда так старается быть «сильным», что забывает улыбаться.

Рада наклонила голову набок, разглядывая Энн с какой-то особенной детской серьезностью.

— А он красивый? Ну, как принц из мультика про Русалочку? У него есть корона или хотя бы белый конь?

Энн не выдержала и тихо рассмеялась, вспоминая небритое, хмурое лицо Тая, его вечно нахмуренные брови.

— Короны у него нет, — ответила она, поправляя Раде курточку. — И белого коня тоже. А что касается красоты... Знаешь, он больше похож на булыжник.

Девочка округлила глаза и даже перестала болтать ногами.

— На булыжник? Это который на дороге валяется? Серый и твердый?

— Именно, — кивнула Энн, стараясь сохранить серьезное лицо. — Такой же серый, такой же твердый и такой же упрямый. Если он где-то ляжет, его уже не сдвинешь. Он не очень-то блестит на солнце, и об него легко споткнуться, если не смотреть под ноги. Но зато, если на него опереться — он никогда не треснет и не подведет. Он самый надежный булыжник во всем этом городе. Он такой... настоящий.

Рада задумалась, глядя на свои руки.

— Булыжник... — прошептала она. — А он меня не испугает? Булыжники, наверное, громко разговаривают?

— Только если ты его не будешь злить, — подмигнула Энн. — Он хоть и булыжник, но в глубине души добрый. Просто... такой, какой есть.

***

Когда Энн и Рада переступили порог дома, их встретила необычная картина. На широком кожаном диване, в окружении вороха бумаг, с бокалом красного вина в руке, сидел Тай. Утро у него всегда начиналось с медитаций над документами, и сегодня не было исключением. Он выглядел так, будто только что вернулся с битвы, но вместо оружия держал в руках бокал, а вместо пыли — чернила.

Энн, вопреки своим намерениям, не смогла скрыть лёгкого недоумения. Она бросила на Тая косой взгляд, в котором смешались привычное уважение и едва уловимая насмешка. Он, казалось, был полностью поглощен своими бумагами, пока...

— Дядя! — звонкий голос Рады пронзил тишину. Девочка, забыв про свои «тысячи почему», с неожиданной резвостью подскочила к дивану и, ухватив Тая за коленку, засыпала его вопросами: — Как тебя зовут? А сколько тебе лет? А что ты тут делаешь? А почему у тебя так много бумажек?

Тай, явно не готовый к такому напору, замер. Он оторвался от бумаг, его взгляд скользнул по лицу девочки, затем переключился на Энн, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость. Медленно, словно отгоняя назойливую муху, он отодвинул её от себя.

— Убери руку, — его голос был ровным, но в нем читалась усталость и раздражение. — И не трогай меня.

Рада, в свою очередь, явно обидевшись на такое холодное обращение, отскочила от дивана и, насупившись, уставилась на Тая. Затем, не получая от него никакой реакции, повернулась к Энн.

— Он злой? — прошептала девочка, прижимаясь к её ноге.

Тай, тем временем, не обращая внимания на Раду, поднял взгляд на Энн. В его глазах читалось нечто, что нельзя было назвать просто недовольством. Там была смесь усталости, отвращения и какого-то болезненного упрямства. Он смотрел на Энн так, словно она каким-то образом была виновата в том, что в его утро вторглись чужие вопросы и детский смех.

— Ты обещала, что чудовище мне мешать не будет? — спросил он, его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Ты же знаешь, что я не люблю...человеческих детенышей.

Он явно старался говорить спокойно, но каждое слово было пропитано той самой неприязнью, которую Энн уже видела раньше. Энн почувствовала, как её охватывает неловкость. Она понимала, что Тай не переносит чужого физического контакта, но его реакция на Раду была слишком резкой.

— Тай, она же ребенок, — тихо сказала Энн, переводя взгляд с его холодного лица на испуганную Раду. — Она просто хотела узнать, кто ты.

— мне все равно. Ты говорила что меня это не коснется. Поэтому будь любезна убери это отсюда. Если хочешь найди Хаят и делайте что хотите вдали от меня - Тай взял бумаги в руки и хотел испариться как подобало его божественной манере. Но вспомнил что по легенде он обычный смертный , парень Энн. Поэтому пошел пешком на второй этаж бубня что то под нос.

Энн проводила его взглядом, едва сдерживая смешок. Было в этом нечто невероятно комичное: могущественное древнее существо, воплощение всех человеческих пороков, вынуждено топать по деревянным ступеням обычного дома, потому что по легенде он — «Тай, успешная модель и любящий парень».

— Он не злой, Рада, — Энн присела на корточки перед девочкой, поправляя её растрепанные косички. — Он просто... очень важный. Ему нужно много думать о своих красивых фотографиях, чтобы все в моем институте лопнули от зависти.

Рада шмыгнула носом, с опаской поглядывая наверх, откуда доносилось приглушенное ворчание и звук захлопнувшейся двери.

— Нет он злой колдун? Он может превратить меня в лягушку за то, что я трогала его за штаны?

— Ну... — Энн заговорщицки подмигнула. — В лягушку вряд ли. Скорее, он может заставить тебя бесконечно переодеваться в разные платья, пока у тебя не закружится голова. Это его самое страшное «злобное» проклятие. Пойдем на кухню, я сделаю тебе какао.

Спустя полчаса, когда Рада уже вовсю уплетала печенье, Тай снова появился на лестнице. Теперь он выглядел безупречно: черная шелковая рубашка расстегнута на пару пуговиц, волосы уложены в продуманном беспорядке. Он выглядел именно так, как его привыкли видеть — недосягаемый, холодный и дьявольски красивый.

Он зашел на кухню за второй порцией вина, игнорируя Раду, которая замерла с печеньем во рту.

— Ты выглядишь слишком пафосно для обычного вторника, — заметила Энн, помешивая какао. — Решил впечатлить микроволновку?

Тай бросил на неё испепеляющий взгляд, но ответил с ленивой грацией:

— Мне нужно держать марку. Если твои однокурсницы вдруг решат проследить за нами через окно, они должны видеть идеального бога Греха, а не няньку для этого... мелкого объекта. - оговорился Тай напротив забыв об аккуратности высказываний.

Рада, услышав « Бог Греха», вдруг осмелела. Она соскочила со стула и подошла к нему, задрав голову.

— А почему ты бог греха? Грех — это когда я не ем кашу?

Тай медленно повернул голову к ней. Его глаза на мгновение вспыхнули потусторонним багрянцем, но он тут же взял себя в руки, вспомнив роль.

— Грех, маленькое чудовище, — это когда кто-то прерывает мои размышления о вечности ради вопроса о каше. Но для тебя я сделаю исключение. Грех — это... это когда Энн берет тебя к нам, не посоветовавшись со мной с самого начала.

— Значит, ты — бог Энн? — сделала логический вывод Рада.

Тай поперхнулся вином. Энн расхохоталась так громко, что едва не уронила ложку.

— Вот видишь, Тай! — сквозь смех выдавила она. — Устами младенца. Твоя легенда дает сбои.

— Я не бог Энн, — прорычал Тай, пытаясь вернуть себе самообладание. — Я её... наказание. Живое, красивое и очень дорогое в обслуживании наказание.

Он посмотрел на Энн, и в глубине его холодного взгляда на долю секунды промелькнуло что-то человеческое. Он вспомнил, как на прошлой неделе приехал за ней в институт на своем черном байке, как эффектно снял шлем и как обнял её на глазах у тех девчонок, что шептались за её спиной. Ради этого триумфа Энн он готов был терпеть даже липкие пальцы Рады.

— Ладно, — он небрежно бросил на стол свою золотую карту. — Энн, возьми это «чудовище» и идите купите ей какую-нибудь игрушку. Желательно ту, что не издает звуков. И купи себе то платье, которое ты вчера смотрела. Считай это жертвоприношением Богу Моделей.

— Ого, какие мы щедрые, — Энн подошла к нему и легко коснулась его плеча. — Спасибо, Тай. Ты — самый лучший «булыжник» во всей вселенной.

Тай брезгливо дернул плечом, но уходить не спешил.

— Булыжник... — пробормотал он под нос. — Если бы твои подружки услышали, как ты называешь меня, мой рейтинг бы рухнул. Идите уже. И чтобы через час в доме было тихо!

Рада радостно запрыгала вокруг него.— Ура! Бог Греха купит мне куклу!

Тай закатил глаза и поспешно ретировался в гостиную, бормоча о том, что вечность в аду была гораздо спокойнее, чем одно утро в роли идеального парня.

Энн проводила Тая взглядом, всё еще посмеиваясь, и достала телефон. Раз уж «Бог Моделей» выдал свою безлимитную карту, нужно было действовать быстро, пока он не передумал и не превратил пластик в горстку пепла.

— Так, Радужка, куклу мы выберем самую лучшую, — Энн быстро набрала номер Хаят.

Сестра Тая ответила на третьем гудке. На заднем плане слышался шум оживленной улицы и возмущенные крики какого-то мужчины, судя по всему, продавца тканей.

— Алло, Энн! — голос Хаят так и лучился энергией. — Ты не представляешь, какой кошмар! Этот смертный пытался продать мне синтетику под видом королевского бархата. Мне пришлось объяснить ему разницу между качественным ворсом и тряпкой для пыли так доходчиво, что он, кажется, решил сменить профессию и уйти в монастырь. Я как раз стою на площади, остываю. Что случилось?

— Хаят, ты очень вовремя, — Энн улыбнулась, поглаживая Раду по плечу. — Мы тут с... твоим братом и маленькой гостьей по имени Рада. Нам нужна кукла. Желательно такая, чтобы Тай не захотел её аннигилировать в первые пять минут. Можешь выбрать что-нибудь на свой вкус и заехать к нам?

— Ребенок? — в трубке повисла короткая пауза, а затем Хаят буквально взвизгнула от восторга. — В доме Тая настоящий, живой, шумный ребенок? О, великие силы, это лучший подарок, который ты могла мне сделать! Я уже представляю лицо брата, когда эта малышка начнет рисовать фломастерами на его дизайнерских рубашках.

— Он уже называет её «мелким объектом» и «чудовищем», — шепнула Энн, косясь в сторону гостиной.

— Ничего, я научу её, как называть его «дядя Тай-пупсик», он это оценит, — Хаят расхохоталась. — Слушай, Энн, деловое предложение. Когда я приеду, найди предлог и запри девочку с ним в одной комнате. Минут на двадцать. Сделай это для меня, и я куплю Раде не просто куклу, а целый кукольный замок! Всё, целую, скоро буду!

Трубка запищала — Хаят отключилась с решительностью урагана.

Энн медленно опустила телефон, чувствуя, как по спине пробежал холодок предвкушения. Если Тай думал, что Рада — это его главная проблема на сегодня, то он глубоко ошибался. Сочетание гиперактивного ребенка и Хаят, жаждущей мести за «бархатный скандал», обещало превратить их дом в эпицентр божественного безумия.

В гостиной в этот момент Тай внезапно вздрогнул. Ему показалось, что само пространство вокруг него наполнилось предчувствием неминуемой катастрофы. Он покрепче сжал бокал с вином и подозрительно посмотрел на закрытую дверь кухни.

— Почему там так тихо? — пробормотал он, чувствуя, как его «божественная интуиция» бьет в набат.

Но в ответ он услышал лишь приглушенное хихиканье и звук приближающихся детских шагов. Вечность в аду определенно была спокойнее.

Вечер опустился на город, а Хаят всё не было — видимо, она слишком увлеклась выбором идеальной куклы или всё-таки решила довести несчастного продавца тканей до полного отчаяния.

В доме же воцарился хаос. У Рады, измотанной долгим днем, новыми впечатлениями и отсутствием сестры, началась классическая вечерняя истерика. Она рыдала, топала ногами и разбрасывала печенье, отказываясь слушать любые уговоры. Энн, бледная и растрепанная, металась вокруг неё, пытаясь то обнять, то отвлечь, но голос девочки становился только громче.

Тай стоял на верхней ступеньке лестницы, скрестив руки на груди. Он наблюдал за этой сценой с выражением лица человека, который смотрит на извержение вулкана в собственной гостиной. Его раздражение на шум боролось с чем-то новым — странным чувством в груди при виде того, как Энн почти плачет от бессилия. Его «смертная» выбивалась из сил, и эта часть его существа, которая за последние месяцы намертво привязалась к этой нежной и шумной девушке, не выдержала.

Тай медленно спустился вниз. Его шаги были тяжелыми, почти торжественными.

— Хватит, — его голос прозвучал не громко, но он магическим образом перекрыл крик Рады.

Энн обернулась, собираясь попросить его не вмешиваться, но слова застряли у неё в горле. Воздух в комнате внезапно стал густым и холодным, как в склепе. Тай замер в центре гостиной, его плечи напряглись, и вдруг за его спиной с глухим, рокочущим звуком развернулись огромные, иссиня-черные крылья.

Они были, тяжелые, покрытые перьями, которые казались острее бритвы. Крылья заполнили почти всё пространство гостиной, загородив свет ламп и отбрасывая на стены чудовищные тени.

Рада мгновенно замолчала. Её рот остался приоткрытым, слезы застыли на щеках. Она смотрела на это величественное и пугающее зрелище, забыв, как дышать.

Но Энн... Энн охватил дикий, парализующий ужас. Она не просто увидела крылья — она осознала крах их безопасности.

— Тай... что ты делаешь? — прошептала она, её голос дрожал. — Убери... Убери их сейчас же!

Она бросилась к нему, хватая его за руки, стараясь закрыть собой Раду от этого зрелища. Её сердце колотилось где-то в горле.

— Тай, она всё расскажет Майе! Ты понимаешь?! Она расскажет, что видела человека с крыльями! Вся твоя легенда, весь наш дом... всё это сгорит за один день! Майя не промолчит, она испугается за сестру, она пойдет в полицию, к журналистам... Тай, пожалуйста!

Тай посмотрел на Энн сверху вниз. Его глаза всё еще горели багрянцем, а лицо было абсолютно неподвижным, как маска античного божества. Он медленно протянул руку и коснулся крылом плеча Рады. Мягкая, холодная тьма окутала девочку, и та вдруг зевнула, её глаза начали слипаться. Гипнотическое спокойствие Бога Греха подействовало быстрее любого снотворного.

— Слушай меня внимательно, мелкое чудовище, — произнес он тихим, вкрадчивым голосом. — Я — Бог Греха. И если ты сейчас же не прекратишь этот визг, я отправлю тебя в Ад. Там очень много чертей, которые только и ждут капризных детей, чтобы научить их хорошим манерам. Ты хочешь проверить, как быстро они бегают?

Рада икнула, вжимаясь в диван. Она смотрела на черные перья, которые казались острее бритвы, и отрицательно помотала головой.

— Вот и отлично, — Тай чуть смягчил взгляд, и одно его крыло плавно качнулось, обдувая девочку холодным воздухом. — А теперь слушай условия контракта. Если до завтра ты будешь вести себя послушно и не проронишь ни звука о том, что видела здесь, я покажу тебе кое-что по-настоящему интересное. А потом... если я буду в хорошем настроении... я покатаю тебя в небе. По-настоящему. Выше птиц. Идет?

Глаза Рады из испуганных мгновенно превратились в два огромных блюдца. Страх перед Адом мгновенно сменился восторгом перед возможностью полета.

— По-настоящему? — прошептала она. — Выше дома?

— Выше облаков, — подтвердил Тай, складывая крылья за спиной, отчего они с тихим шелестом исчезли, будто их и не было.

Энн стояла рядом, прижав руки к груди. Её сердце колотилось где-то в горле.

— Тай, ты безумец... — выдохнула она, глядя то на него, то на притихшую Раду. — Ты только что признался ребенку, что ты Бог, и пригрозил ей преисподней. Майя меня убьет, если Рада проболтается.

— Она не проболтается, — Тай выпрямился и бросил на Энн насмешливый взгляд. — Никто не захочет терять шанс на полет с Богом ради того, чтобы послушать скучные лекции старшей сестры. К тому же, Энн, посмотри на неё.

Рада сидела на диване тише воды, ниже травы, с благоговением глядя на лопатки Тая, словно ожидая, что крылья появятся снова.

— На сегодня лимит истерик исчерпан, — Тай развернулся и направился на кухню. — Энн, найди ей чем заняться. А я пойду выпью воды. Общение со смертными детенышами требует слишком больших з атрат моей божественной энергии.

Энн посмотрела на него, потом на Раду, которая уже начала шепотом спрашивать: «А облака на вкус как вата?», и бессильно опустилась в кресло. Сегодняшний вечер определенно не шел по плану, но, по крайней мере, в доме наконец-то воцарилась долгожданная тишина. Хоть и купленная ценой самой большой тайны в их жизни.

Ночью убедившись, что Рада окончательно погрузилась в глубокий, спокойный сон, Энн тихо прикрыла дверь своей комнаты. В коридоре стояла непривычная, почти оглушительная тишина. После бурного вечера, пропитанного детскими слезами и явлением божественной тьмы, дом казался затаившим дыхание живым существом. Девушка сделала пару шагов и остановилась перед соседней дверью. Помедлив секунду и чувствуя, как внутри всё еще дрожит тонкая нить тревоги, она коротко постучала.

— Войдите, — донёсся сухой, отрывистый голос Тая, в котором не было и следа недавнего раздражения, только ледяная сосредоточенность.

Энн толкнула дверь и замерла на пороге. Комната Тая, обычно безупречно убранная и строгая, сейчас напоминала эпицентр магического шторма. Тай стоял в самом центре, его фигура была едва различима за плотной, живой стеной из сотен листов бумаги. Они летали вокруг него по кругу, повинуясь невидимому вихрю, создавая в воздухе монотонный, сухой шелест, похожий на шум дождя или змеиное шипение.

Здесь были и пожелтевшие от времени пергаменты, исписанные ломаной латынью, и современные распечатки с графиками, и обрывки древних свитков, от которых исходило слабое сизое свечение. Тай стоял абсолютно неподвижно, его взгляд с невероятной скоростью перемещался по строчкам проносящихся мимо текстов, словно он считывал информацию прямо из воздуха. Сквозняк от магического вихря трепал его волосы и заставлял полы расстегнутой шелковой рубашки биться, как крылья пойманной птицы.

Заметив появление Энн, он слегка повел пальцами правой руки, будто дирижер, завершающий симфонию. Вихрь мгновенно замедлился. Воздух в комнате стал тяжелым, пахнущим озоном и старой пылью библиотек. Бумаги начали разделяться: одни взмыли под потолок, другие опустились к самому полу. В одно мгновение они распределились на три ровные, математически выверенные стопки и с глухим стуком легли на массивный дубовый стол, словно их туда придавило невидимым прессом.

— Уснула? — спросил Тай, не оборачиваясь. Его голос звучал отстраненно, он всё еще пребывал в том холодном пространстве знаний, куда смертным вход был заказан.

— Спит. Твои «черти» и обещание полета подействовали лучше любого снотворного, — Энн прошла вглубь комнаты, стараясь не наступать на тени, которые отбрасывали стопки документов. — Что это всё значит, Тай? Ты весь вечер сидишь запершись. Ищешь способ разорвать сделку  Каана и Хаят?

Тай наконец повернулся. Резкий свет настольной лампы подчеркивал его скулы и глубокие тени под глазами, делая его лицо похожим на мраморную скульптуру, ожившую лишь наполовину. Он отрицательно качнул головой, и в его взгляде мелькнуло нечто пугающее — смесь триумфа и затаенной угрозы.

— Сделка Хаят с Кааном — это всего лишь юридический мусор, с которым теперь я разберусь за пять минут, когда мне станет скучно, — бросил он, подходя к столу и проводя ладонью над одним из древних свитков. Тот отозвался тихим гулом. — Нет, смертная. Мои амбиции сегодня зашли гораздо дальше семейных неурядиц.

Он сделал паузу, всматриваясь в выцветшие символы, которые под его взглядом начинали едва заметно пульсировать багрянцем.

— Я искал записи о первой войне, скрытые в архивах «Лимба» под грифом «уничтожить». Они так тщательно пытались стереть правду за ложными протоколами, что сами в неё поверили. И я нашел кое-что по-настоящему интересное.

Энн почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Что именно?

—Неважно, — Тай сделал шаг к ней Энн невольно отступила.

Он положил руку на стопку бумаг, и те внезапно вспыхнули холодным, пронзительно-синим пламенем. Они не об угливались, а просто исчезали, растворяясь в пустоте, не оставляя после себя даже запаха гари.

— Как пожелаешь, — Энн произнес это обидчиво и опустила взгляд, заметив бумажку под ногами. Тай отвернулся чтобы поправить рубашку.

Пока он, полуобернувшись, безупречным жестом заправлял тонкую ткань в брюки, Энн заметила у своих ног уцелевший листок. Сердце пропустило удар. Действуя быстрее, чем соображал рассудок, она подхватила его и, скомкав, спрятала в кармане, надеясь, что шорох бумаги утонул в тишине комнаты.

— Твое чудовище задержится у меня надолго? — Тай вновь повернулся к ней. В его голосе сквозила пафосная снисходительность, но взгляд оставался мягким, почти обволакивающим. Он величественным жестом указал на диван, приглашая её разделить с ним пространство.

Энн прошла вглубь комнаты. Каждое её движение было пропитано осторожностью, словно она ступала по тончайшему льду, боясь нарушить ауру этого места.

На столе Бога Греха лежал тот самый скетчбук — её подарок. Но теперь его страницы хранили нечто иное. Это были иконы, но перевернутые, вывернутые наизнанку миром теней. В центре — угольно-черный силуэт с глазами, пылающими жидким янтарем, а вокруг него застыли семь гротескных существ, в которых не осталось ничего человеческого.

— Нет, Майя сказала, что заберет через пару дней, — Энн ответила механически, её взгляд был прикован к рисунку. — А это что?.. Рисовка пугающая, но... до дрожи красивая.

Забыв о приличиях и страхе, она потянулась к блокноту. Весь мир перестал существовать, сузившись до этих жутких образов. Из транса её вывело лишь ощущение тепла — Тай сел рядом. Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её виска, заставив кожу покрыться мурашками. Бог Греха мягким, почти невесомым движением забрал скетчбук из её пальцев.

Короткий щелчок его длинных пальцев — и реальность дрогнула. Вокруг них из пустоты соткались десятки подобных изображений. Тени оживали, принимали мучительные позы, застывали в актах поклонения. Энн завороженно смотрела на этот танец кошмаров, пока второй щелчок не обратил их в прах.

— Что это было? — прошептала она, вновь глядя на блокнот в его руках. — Появилось нечто... опасное?

— О нет, — Тай ответил отстраненно, и в его голосе прозвучало легкое разочарование, смешанное с привычным величием. Он закрыл блокнот. — Так легионы демонов воспевают своего Создателя.

Он заговорил нараспев, и каждое слово ложилось на плечи тяжелым бархатом:

— В бездонных глубинах родился зверь, семь пастей вонзились в адскую дверь. Своды дрожат от рождения тьмы, с ним вспыхнуло пламя семи хозяев судьбы...

— Это... демоны говорят о тебе в Аду? — Энн посмотрела на его точеный профиль.

Тай на мгновение сжал челюсть, его лицо стало жестким, почти каменным, но когда он повернулся к ней, в глазах вновь затеплилась та самая пафосная мягкость.

— Да. С моим первым вздохом в бездне зародились те, кого вы зовете демонами. Позже я сотворил Семь Смертных Грехов — теперь моих единственных союзников, что разделили Ад на круги. Сейчас их, разумеется, уже девять... вы, люди, оказались слишком изобретательны в своей порочности, — он слегка закатил глаза, и этот жест выглядел почти по-человечески скучающим. — Демоны видят во мне «Высшего Бога». Родителя, даровавшего им право на существование.

Тай вздохнул, и Энн поняла: эти великие почести были для него лишь скучным бременем, от которого нельзя отказаться. Он выглядел как король, бесконечно уставший от поклонения своих непутевых подданных.

Тай откинулся на спинку дивана, и его движение было полно такого изысканного пренебрежения, словно сама гравитация была обязана подстраиваться под его желания. Он закинул ногу на ногу, и Энн почувствовала, как по карману, где лежал украденный листок, прошла колючая волна жара. Ей казалось, что Бог Греха должен слышать оглушительный стук её сердца.

— Родитель... — тихо повторила Энн, пробуя это слово на вкус. — Ты кажешься таким одиноким, когда говоришь об этом. Несмотря на все их легионы.

Тай бросил на неё быстрый взгляд, и в глубине его янтарных глаз на мгновение мелькнуло что-то человеческое, почти болезненное. Но Энн ощутила исходящую от него сокрушительную мощь.

— Одиночество — это привилегия таких богов как я, смертная, — его голос зазвучал бархатисто, с той самой пафосной мягкостью, от которой у неё подгибались колени. — Демоны не умеют любить. Они умеют лишь желать, обладать и преклоняться. Их «любовь» — это алтарь, залитый кровью, и бесконечный шепот молитв о новых пороках. Разве это может заполнить пустоту?

Он горько усмехнулся и чуть сжал кулаки, посмотрев ей в глаза.

— А теперь скажи мне... — Тай подался вперед, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. — Почему ты так отчаянно сжимаешь ткань своего кармана? Неужели я настолько пугаю тебя своим происхождением, что ты ищешь защиты у куска смятой ткани?

Энн похолодела. Листок в кармане словно стал раскаленным углем. Она забыла, что перед ней сидит существо, для которого человеческие секреты — лишь открытая книга, написанная слишком крупным шрифтом.

— Н...нет, — пролепетала она, глядя в его невыносимо красивые глаза.

Тай замер, и его лицо вновь превратилось в безупречную маску.  Он осторожно заправил выбившуюся прядь её волос за ухо, и это движение было таким нежным, что Энн на секунду забыла, кто он такой.

— В этом блокноте много моих разочарований, — прошептал он, и его пафос вдруг сменился искренней, почти детской усталостью. — Но именно эти разочарования выжгут все если я только пальцем шевельну.

Он щелкнул пальцами, и в комнате разлился едва уловимый аромат ладана и терпкого вина. Энн не ответила, лишь плотнее прижала руку к карману. Она не знала, что было на том листке, но чувствовала: эта тайна — единственное, что связывает его, великого и ужасного, с чем-то по-настоящему живым.

***

Энн почти выбежала из его комнаты, чувствуя, как взгляд Бога Греха жжет ей спину даже сквозь закрытую дверь. В гостиной царил полумрак. Ночная темнота густым киселем заполнила углы, и лишь бледный свет луны, пробивающийся сквозь высокие окна, выхватывал силуэт массивной коробки, стоящей прямо посреди прохода.

Прищурившись, Энн заметила прикрепленный сверху клочок бумаги. Пришлось наклониться почти вплотную, чтобы в скудном свете разобрать размашистый, изящный почерк Хаят.

«Дорогая, это Хаят. Я купила то, что, по моему мнению, должно понравиться маленькой человеческой девочке. Пускай она разбросает всё это по всему дому — хочу, чтобы наш великий и пафосный Тай лопнул от злости, наступая на кукольные туфельки. За меня не переживай, возникли кое-какие дела, вернусь завтра. Р.S. Наблюдать за его лицом, когда он злится — лучшее развлечение во Вселенной».

Энн невольно улыбнулась. Хаят была единственной, кто не трепетал перед Богом Греха, а воспринимала его как ворчливого старшего брата. В коробке оказался роскошный кукольный набор — целое игрушечное королевство в миниатюре.

Упираясь ногами в ковер и тяжело дыша, Энн с огромным трудом передвинула тяжелую коробку в угол за диван. Мышцы протестующе заныли. Она была всего лишь человеком в этом доме богов и чудовищ, и даже обычный подарок Хаят весил для неё целое состояние.

Энн изнеможенно опустилась на диванчик, чувствуя, как в комнате воцаряется звенящая тишина. Она запустила руку в карман и извлекла тот самый скомканный листок.

В её голове начал созревать план. Безумный, опасный. Она знала, что в книге, которую дала ей его мать, скрыта правда о рождении первых семи грехов. И эта правда явно не совпадала с той пафосной легендой, которую он только что ей рассказал.