11. Сон

Лейла

Бескрайнее поле пшеницы под палящим солнцем. Колосья были высокими — выше пояса — и острыми. Они царапали босые ноги, пока я брела неизвестно куда, оставляя на коже красные полосы. Земля под ступнями была сухой и горячей, в трещинах, как старая глина. В воздухе пахло пылью и перегретым зерном — сладковато и горько одновременно. Солнце жгло невыносимо. Я чувствовала, как кожа на плечах, на голове, на лице горит, будто её касается сам огонь. Мне хотелось спрятаться, закрыться хоть чем-нибудь — но нечем было. Только я, поле и это безжалостное солнце.

Вокруг не было ни души. Тишина стояла такая глубокая, что звон в ушах казался оглушительным. Ни ветерка. Ни птиц. Только сухой шелест колосьев, когда я задевала их ногами.

Я упала на колени. Из глаз брызнули слёзы — горячие, как всё вокруг. Они катились по щекам и падали на сухую землю, исчезая без следа.

— Господи... — прошептала я в пустоту. — Я не могу больше. Помоги мне.

И в тот же миг сверху опустилось нечто белое.

Лёгкое, невесомое, как облако, оно накрыло меня с головы до ног. Ткань. Прохладная, струящаяся, она была тоньше шёлка и мягче хлопка. Она окутала меня так бережно, так плотно, что солнечный жар исчез в одно мгновение. Я почувствовала, как остывает кожа на плечах, как перестаёт гореть лицо. Наступил покой. Глубокий, безопасный, какой бывает только в детстве, когда мама укрывает тебя одеялом перед сном.

Я подняла голову.

Небо над полем изменилось. Тучи разошлись, и в просвете показался свет — мягкий, золотистый, совсем не похожий на тот, что только что сжигал меня. Он исходил не от солнца. Он шёл откуда-то изнутри облаков. А потом в этом свете начали проявляться буквы. Арабская вязь. Огненная, но не обжигающая. Живая, пульсирующая, будто само небо говорило со мной.

Я не знала арабского. Но каким-то чудом понимала каждое слово. Они отпечатывались прямо в душе:

«О Пророк! Скажи твоим жёнам, твоим дочерям и женщинам верующих мужчин, чтобы они опускали на себя свои покрывала. Так их будут лучше отличать... и они не подвергнутся оскорблениям».

И пока я смотрела, ткань на моих плечах начала обретать форму. Она больше не была просто облаком. Она стала одеянием. Моим одеянием. И я поняла: это платок. Мой платок.

***

Когда я открыла глаза, за окном только начинало светать.

Я лежала неподвижно, глядя в белый потолок нашей новой квартиры в Астане. В висках стучало. Сон был ярче, чем реальность. Я всё ещё чувствовала на коже прикосновение той прохладной ткани. Всё ещё слышала тот аят.

Я знала его. Слышала и раньше. Но тогда он проходил мимо — просто слова, просто перевод. А теперь застрял внутри, как заноза.

Я села на кровати и опустила босые ноги на холодный пол.

Сомнения нахлынули сразу же. А что скажут одногруппники? Я ведь только перевелась, только начала привыкать к новой группе. Новый колледж, новые лица — и тут я заявляюсь в платке. Они же меня не узнают. Решат, что я странная. Или — ещё хуже — будут смотреть с жалостью. «Бедная, наверное, родители заставили».

Я передёрнула плечами.

А Ясмин? Она в Гринвилле каждый день ходит в платке под насмешки Марка и его приятелей. И ничего. Держится. Не жалуется. Если она смогла — почему я не смогу?

Хотя... у неё никогда не было сомнений. Она с детства знала, что покроется. А я? Я всю жизнь была «умеренной». Не пила, не гуляла, одевалась максимально закрыто, но без платка. Вроде и мусульманка, а вроде и «не фанатичка». Удобная позиция. Никто не трогает. Никто не смотрит косо. Никто не шепчется за спиной.

Я сжала край одеяла в кулаке. Ну почему, почему это так волнует меня? Ясмин бы сказала: «А тебе не всё равно?». Сказала бы — и пошла дальше, поправляя платок, даже не обернувшись на того, кто на неё косо посмотрел. Она так умеет. У неё этот дар — искренне, до мозга костей, не зависеть от чужого мнения. Я смотрю на неё иногда и думаю: «Как она это делает?». Я восхищаюсь ею именно за это. За эту её непробиваемую, спокойную уверенность. За то, что ей плевать, что подумают окружающие.

А мне? Вот в чём вся проблема: я не умею это отключать. У меня внутри будто встроен какой-то дурацкий радар, который постоянно сканирует: кто как посмотрел, кто что сказал, кто что подумал. И даже если я знаю, что это неправильно – всё равно страх липнет, как жвачка к подошве. Не отцепить.

Но с другой стороны — кого я обманываю? Я устала. Устала быть «удобной». Устала одеваться «почти как покрытая, но всё-таки нет». Устала оправдываться перед собой.

А солнечные ожоги из сна до сих пор будто чувствовались на коже.

И голос внутри — тихий, но настойчивый — повторял: «Так их будут лучше отличать... и они не подвергнутся оскорблениям».

Я знала, что если сейчас начну думать и взвешивать — страх перевесит. Поэтому действовала быстро, пока решимость ещё горела внутри. Достала из шкафа светлый платок — тот самый, который мама брала с собой в мечеть. Она редко надевала его в обычные дни, но всегда возила с собой.

Я встала перед зеркалом. Руки дрожали.

Я накинула платок на голову, заколола булавкой под подбородком. Расправила складки у плеч. Посмотрела на себя.

Из зеркала на меня смотрела та же Лейла. И одновременно — другая.

Более цельная.

Я глубоко вздохнула и вышла из комнаты.

На кухне папа пил чай, просматривая какие-то документы. Он поднял голову, когда я вошла. Его лицо почти не изменилось — папа вообще редко показывал эмоции. Но его рука с чашкой замерла на полпути.

— Дочка, — сказал он тихо.

— Доброе утро, пап, — я попыталась улыбнуться, но вышло нервно.

— Доброе, — он поставил чашку на стол. — Ты... решилась?

— Да.

Он кивнул. Медленно. Потом поднялся и подошёл ко мне. Положил ладонь мне на макушку — прямо поверх платка — и погладил, как в детстве.

— Пусть Аллах укрепит тебя, дочка. И защитит от злых языков.

Вот и всё. Никаких громких фраз. Никаких слёз. Только тёплая, тяжёлая рука на моей голове и тихое дуа.

И этого было достаточно. Я почувствовала, как по телу разливается тепло — мягкое, успокаивающее. И ощущала я себя теперь чуть увереннее.

***

В колледже я старалась не думать о том, как на меня смотрят. Просто шла по коридору, глядя прямо перед собой. Кто-то обернулся. Кто-то зашептался с подругой. Я сделала вид, что не заметила.

Перед дверью кабинета я чуть не столкнулась с Диасом — тем самым парнем, который приставал ко мне. Он не сразу меня узнал. А когда узнал, на секунду замер. Его взгляд скользнул по платку, и что-то в его лице изменилось. Он ничего не сказал. Просто молча прошёл мимо, поджав губы. Будто между нами выстроился невидимый барьер.

И меня это... устроило.

В аудитории Айша и Дильназ, как всегда, сидели за нашей трёхместной партой. Айша подняла голову — и её глаза расширились. Дильназ, заметив её реакцию, тоже посмотрела на меня. И улыбнулась — широко, открыто.

— Лейла! — выдохнула Айша и схватила меня за руку. — Ну наконец-то! Я знала, что ты когда-нибудь решишься!

— Серьёзно? — я недоверчиво прищурилась.

— Конечно, — она кивнула. — Просто видела, как ты смотришь на покрытых девушек. Так, как смотрит человек, который уже всё для себя решил, но пока боится.

Я не нашлась, что ответить. Дильназ подвинулась, освобождая мне место.

— Садись, рассказывай. Как так вышло? — она подперла щёку ладонью, приготовившись слушать.

И я рассказала. Про сон. Про поле. Про солнце. Про облако, которое стало платком. Про аят. А потом — про свои сомнения. О том, как годами пряталась за «удобную» умеренность и как устала от этого.

Они слушали не перебивая, и в их глазах я видела понимание. Спокойное, взрослое понимание людей, которые сами через это прошли.

— Знаешь, — сказала Дильназ, когда я закончила, — как по мне, самое сложное — это не первый день. И даже не первый платок. Самое сложное — это каждый следующий день, когда ты просыпаешься и выбираешь надеть его снова. Несмотря на взгляды. Несмотря на жару. Несмотря на всё.

— Но оно того стоит, — добавила Айша мягко. — Ты сама почувствуешь.

Я кивнула.

После занятий я задержалась в пустой аудитории. День был долгим. К концу последней пары я уже чувствовала, как платок слегка давит на уши с непривычки. Как хочется поправить его, ослабить булавку. Как шея потеет, а ткань прилипает к коже.

Но вместе с этим было другое чувство. Тихая, спокойная уверенность. Словно внутри выпрямился какой-то невидимый стержень, который раньше был погнут и шатался, а теперь встал на место. Я наконец-то чувствовала себя... собой.

Я достала телефон. Нашла контакт «Ясмишка». Нажала видеозвонок.

Она ответила мгновенно. Её лицо появилось на экране — растрёпанные после сна кудри, заспанные глаза. Разница во времени. Точно. В Гринвилле сейчас была глубокая ночь.

— Лейла? — её голос был хриплым спросонья. — Что-то слу...

Она замолчала и уставилась в экран. Прищурилась. Поднесла телефон ближе к лицу. Потом медленно села на кровати.

— Лейла.

Я молчала и улыбалась.

— Это то, что я думаю? — прошептала она.

— Да. Сегодня утром.

Я думала, она закричит, как обычно, начнёт прыгать по комнате с радостными криками. Но она не закричала. Она просто смотрела на меня долгим-долгим взглядом, а потом закрыла глаза и улыбнулась — такой светлой, тихой улыбкой, какой я у неё никогда раньше не видела.

— Альхамдулиллах, — сказала она. — Альхамдулиллах, Лейла. Ты самая лучшая, ты знаешь об этом?

— Знаю, — я хмыкнула. — Ты мне постоянно это твердишь.

— Потому что это правда, — она с восхищением смотрела на меня, продолжая улыбаться. — Тебе идёт. Очень.

У меня перехватило дыхание. Всего два слова — «тебе идёт» — а внутри словно что-то распустилось. Как цветок, который слишком долго ждал солнца. Я смотрела на Ясмин — на её растрёпанные кудри, на счастливые глаза — и чувствовала, как к горлу подступает ком. Но на этот раз — не от страха. От благодарности.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Она помолчала.

— Приеду — расцелую. Поняла?

— Приезжай, — сказала я, усмехаясь. — Я буду ждать.

Мы ещё немного поговорили — она про учёбу у имама, я про свой колледж. А потом я попрощалась и отключилась.

И ещё долго сидела в тишине пустой аудитории, глядя на своё отражение в чёрном экране телефона.

***

Дома меня ждал привычный полумрак прихожей. Мамы не было — наверное, опять ушла к соседке. Из кухни доносился голос папы. Он с кем-то говорил по телефону.

Я сняла обувь и замерла, прислушиваясь.

— ...Когда это случилось? — спросил папа.

Пауза. Я аккуратно подошла к двери.

— Те же самые обстоятельства? — его голос стал жёстче. — Ты уверен?

Он отвернулся от окна, но меня всё ещё не видел.

— Это уже второй случай за полгода, Том. И в прошлый раз было то же самое. Никаких улик, никаких свидетелей. Тела находят, но... никаких зацепок. Будто люди просто упали с неба и разбились. — Он замолчал, слушая собеседника. — Да, я понимаю. И оба раза — мусульмане из одного района. Гринвилл. Ты же знаешь, я сам оттуда.

Снова пауза. Я затаила дыхание.

— Что говорят в участке?.. Понятно. — В его голосе послышалась горечь. — Значит, опять «нет состава», да? Как удобно. Том, мы же с тобой понимаем: если полиция не хочет видеть связь, она её не увидит. Но это не значит, что связи нет.

Он отошёл от окна и опустился в кресло.

— Я тебе так скажу: дело странное. Слишком чисто для случайности и слишком грязно для совпадения. Хорошо. Да, держи меня в курсе. И Том... спасибо, что не бросаешь это.

Он сбросил звонок и устало провёл ладонью по лицу. И только тогда заметил меня.

У него было уставшее после дежурства лицо, но взгляд — цепкий, внимательный. Таким взглядом он всегда встречал меня, когда я приходила с учёбы или прогулки: будто сканировал, всё ли в порядке, не случилось ли чего.

— Привет, дочка. Давно пришла?

— Только что, — помедлила я. — Всё в порядке?

— Да. Рабочее, — коротко ответил он. И по его тону я поняла: дальше спрашивать не стоит.

Но одна деталь засела у меня в голове: папа никогда не рассказывал о делах, которые расследует. Он вообще редко говорил о работе. А тут... он обсуждал что-то, что происходило не здесь, не в Астане. Что-то в США. В Гринвилле. И судя по его разговору — что-то серьёзное.

Почему он говорит о деле из Гринвилла? Он же больше не работает в Штатах.

И ещё: он сказал «полиция не хочет видеть связь». Почему? Что за странное дело, которое никто не хочет замечать?

Я смотрела на отца, но он уже отвернулся к столу, перебирая какие-то бумаги. Вид у него был уставший, но сосредоточенный. Такой, как в те вечера, когда он приносил работу домой и часами сидел над документами.

Я решила не беспокоить его, поэтому тихо прошла в свою комнату. Но мысли о его разговоре с коллегой не отпускали.

Я села на кровать и сжала край платка в ладонях. Гринвилл. Мусульмане. Один и тот же район. Странные смерти, на которые полиция закрывает глаза.

Мне вдруг стало холодно. Не от сквозняка — от внезапного, липкого чувства тревоги, которое просочилось куда-то под рёбра и засело там.

Что-то там было не так.

И, сама не зная почему, я тихо прошептала:

— О Аллах, храни Ясмин от всего плохого...