Глава 21 Кусты белых роз и тяжёлые роды

Дэвид зашёл в спальню и остановился у порога. Берта стояла спиной к нему, у гладильной доски. Утюг шипел, выпуская пар. Она водила им по белой мужской рубашке - плавно, размеренно, будто заведённая. Правая рука двигалась туда-сюда, левая придерживала воротник, и всё в ней было таким сосредоточенным, таким правильным, что Дэвид на секунду засомневался - а стоит ли вообще входить? Может, она сама не хочет, чтобы её сейчас трогали? Он подкрался тихо - не специально, просто так вышло, ковёр заглушал шаги. Подошёл сзади, медленно, почти неуверенно. Остановился у неё за спиной. Потом придвинулся ближе и положил подбородок ей на плечо. - Ааа, - сказал он шёпотом, прямо в ухо. -Смотри, Берти. У рубашки приступ. Она не отреагировала. Только рука с утюгом замерла на секунду. - Совсем побелела, - продолжил он, не сдаваясь. - Надо срочно принять меры. Дефибриллятор! Его ладонь накрыла её руку с утюгом. Он нажал. Утюг дёрнулся на рубашке. - Разряд! - Дэвид изобразил звук. - Пшшш! Ещё разряд! Он сам чуть усмехнулся собственной глупости, но Берта не издала ни звука. - Мы её теряем, - прошептал он трагически. Берта аккуратно высвободила руку. Поставила утюг на подставку. Повернулась к нему. - Я хотел подбодрить тебя, -сказал Дэвид. - Не надо, - ответила Берта. Голос не злой, просто пустой. Он прошёл к тумбочке, где лежала зарядка, и начал наматывать провод на пластиковый блок. Медленно. Не потому, что нужно было аккуратно - потому что он ждал: заговорит ли она. - Ты всё ещё о пожаре думаешь? - спросил он, когда пауза затянулась. - Да. -Я понимаю, что ты чувствуешь. В конце концов, я тоже там был. Тоже через всё это прошёл. Но надо уметь отпускать такие моменты. - Я не могу забыть, как наших дочерей эвакуировали из школы, - Берта смотрела исключительно на рубашку. - А одну из них вынесли из горящего здания. - Я не меньше тебя испугался за них. Но если мы будем только об этом и думать, то на всё остальное уже не останется. Берта взяла рубашку за плечи, встряхнула. Ткань хлопнула натянутым воздухом. Она сложила её - идеально, углы к углам, будто у неё был транспортир в голове. Положила на стопку других вещей. Потом просто стояла, глядя на эту стопку, и не двигалась. - Я думаю отказаться от поездки, - сказала она. Дэвид перестал наматывать провод. - К родителям? Совсем? - Я не могу уехать сейчас, - кивнула Берта. - Не после того, что с нами сегодня приключилось,- она провела ладонью по гладильной доске - там, где не было белья, просто по синему чехлу. Вверх-вниз.- Если я уеду, а с ними что-то случится - я буду считать себя плохой матерью, Дэвид. - С ними ничего не случится. - Ты не знаешь. - Ну... - он замялся. - Школу закроют. Наверное. Пока не починят. Их переведут на домашнее обучение, скорее всего. Неделя, может, две. Точную информацию узнаем только завтра - и ты это сама понимаешь. - Но это ничего не меняет. - Они будут с моими родителями. Под постоянным присмотром. В Океанариуме работают, вечером дома. Мы созваниваемся. Всё под контролем. - Я не сомневаюсь в твоих родителях, - Берта подняла голову и посмотрела на мужа. - Я просто боюсь. Боюсь, что если я сейчас уеду - потом нам позвонят и скажут... что-то произошло снова. Дэвид подошёл ближе. Взял её за руки - они были горячими от утюга и немного влажными. - Послушай. Ты не можешь ходить за ними по пятам всю жизнь. Ты не сможешь уберечь их от всего на свете. Никто не сможет. - Значит, я должна просто сесть в машину и уехать? Делать вид, что ничего не произошло? - Ты должна понять, что говорит тебе твоё сердце. Берта выдернула руки. - Не упрощай. - А я и не упрощаю,- так же мягко ответил Дэвид - Я предлагаю тебе вариант. Поехали все вместе. Возьмём девочек с собой. Берта усмехнулась. Коротко, без веселья. - Ты серьёзно? - А почему нет? - Она не ждёт нас. Вообще никого не ждёт. Да и как ты себе это представляешь? Мы переступим порог дома и я скажу: "Мама, мы приехали вчетвером на неделю" - и она... - И она обрадуется, - перебил Дэвид. - Потому что ты её дочь. Потому что вы не виделись и вам надо наладить контакт. - Ты будто бы не знаешь мою маму? - тихо сказала Берта. - Она не умеет радоваться. Она умеет только раздавать команды и напрягаться. Будет думать, что мы хотим её загрузить. Что мы приехали с проблемами. - Тогда остаёмся, - сказал Дэвид просто. - Ты не понял. - Что я не понял? - Я не знаю, что мне делать,-Берта смотрела на стопку поглаженного белья. Рубашки, футболки, пара её блузок. Всё сложено так аккуратно, будто это не дом, а магазин. - Если я останусь - я буду думать, что бросила их. Родителей. Что не приехала, когда они переезжают...Мама не позвонила и не сказала: "Берта, приезжай, помоги". Никто меня не звал. Я сама решила, что должна быть там. Что это мой долг. А теперь я думаю: а что, если они вообще не хотят меня видеть? Что, если я приеду, а они скажут: "Ты зря притащилась"? И ради этого я готова оставить своих девочек? - Они так не скажут. - С чего ты так решил? Дэвид молчал несколько секунд. Просто стоял рядом, с зарядкой в руке, и смотрел на неё. - Я не знаю, - признал он наконец.- Но я знаю, что если ты не поедешь -ты потом будешь себя корить. Что не попробовала. Не узнала. - А если поеду, а с девочками что-то случится? - Берта посмотрела на него в упор. - Если мы будем в машине, в трёх днях отсюда, и нам позвонят и скажут: "Мел в больнице" "Алекс в опасности"? - Тогда мы развернёмся и поедем обратно. - А если будет поздно? - Ты боишься, что если уедешь, а с ними что-то случится, - сказал Дэвид, и слова выходили сами, без плана, без подготовки, - ты будешь считать себя плохой матерью. Которая бросила детей. Берта не кивнула. Не моргнула. Просто стояла, слушала. - А я смотрю на тебя и думаю: ты готова не ехать к родной матери, которая наверняка в душе надеется, что мы всё-таки приедем и поможем. Ведь эта поездка предназначалась для того, чтобы сблизить вас, чтобы ваши отношения вышли на новый уровень. И ты готова пожертвовать связью с мамой ради собственных детей. Это что, плохая мать? Которая готова пожертвовать всем? - Я не жертвую. Я просто... - Ты просто боишься, - договорил за неё Дэвид. - И я не говорю, что это плохо. Я говорю, что я поддержу любое твоё решение. Останемся - останемся. Поедем - поедем. Вчетвером или вдвоём. Как скажешь. Берта смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на свои руки - красные ладони, сухие костяшки. Взяла следующую рубашку из корзины. Не его -свою. Розовую, с пуговицами, которую он любил, потому что она делала её похожей на девчонку. Расстелила на доске. Разгладила складки ладонью и взяла утюг. - Мы же команда, - сказала она, не поднимая головы. - Да, - кивнул Дэвид. - И мы снова пройдём через всё вместе? - Ну конечно,- он подошёл ближе, встал сбоку от гладильной доски. - Я ведь тоже боюсь. Я просто не умею это так показывать. Я начинаю шутить про дефибрилляторы. - Это было глупо, - сказала Берта без осуждения. - Знаю. - Но мило. - Правда? - Не надейся. Дэвид усмехнулся. Берта не улыбнулась, но что-то в её лице изменилось - чуть мягче стали складки у губ, чуть глубже выдох. - Дай мне немного времени, - сказала она. - Подумать. - Хорошо. - И не шути больше про дефибрилляторы. - А про что можно? - Про всё, что угодно, что не связано с больницей и медицинским оборудованием. Дэвид кивнул и сунул зарядку в карман, даже не глядя, куда она попала - туго намотанный провод с идеальным хвостиком, который он так и не пристроил. Развернулся и пошёл к двери, оставляя её стоять у гладильной доски. Берта осталась одна. Утюг шипел, касаясь влажной ткани, и пар поднимался к её лицу -можно было спрятать за ним глаза, если хотелось. Если было что прятать. Она водила утюгом по розовой рубашке, своей любимой, разглаживала складки, хотя их уже почти не осталось. Думала о матери, которая её не ждала - или ждала, но не позвонила, не сказала, не позвала. И о дочерях, которые, наверное, слишком скоро перестанут в ней нуждаться. Или уже перестали? Или нет? Она не знала, что с этим делать. Ни с тем, ни с другим. Закат только коснулся города - лёгкий, почти незаметный, будто кто-то провёл акварельной кистью по краю неба и сразу передумал. На переднем дворе пахло землёй и срезанными стеблями. Рут стояла на коленях перед кустом белых роз, секатор в руке, вокруг неё - горка обрезанных веток. Чёрные кудри выбились из пучка, падали на лицо, но она не обращала внимания. Она вообще всегда выглядела так, будто работа в саду была единственным делом, которое позволяло ей не думать. Берта вышла из дома босиком. Кеды держала в руке - не надела, потому что не хотела шуметь. Подошла к скамейке, постояла секунду, потом села. Не на край - в середину, как будто боялась упасть. Рут не обернулась. Только голову чуть повернула - ухо уловило шаги. - Поможешь? - спросила она, кивая на куст. -Вон та ветка, слева. Кривая совсем. Надо под корень обрубить. Берта посмотрела на ветку. Кривая. Да. Она взяла секатор из корзины, нагнулась, срезала. Раз. И всё. Секатор щёлкнул, ветка упала. Берта держала инструмент в руке и не знала, что с ним дальше делать. - Я не могу уехать, - сказала она. Рут не спросила "куда". Не спросила "почему". Просто продолжала обрезать куст - спокойно, ровно, будто Берта сказала "сегодня ветрено" или "розы хорошо пахнут". -Я себя накручиваю,- продолжила Берта. Смотрела на секатор в своей руке.- Понимаю, что накручиваю. Но ничего не могу с этим сделать. - Это не потому, что ты плохая мать, - сказала Рут. - Всё совсем как раз наоборот. - Я не знаю. Мне кажется, что если я сяду в машину и уеду, то обязательно что-то случится. Пока меня не будет. Обязательно. Я чувствую это вот здесь, -она ткнула себя в грудь, чуть выше солнечного сплетения. - И я не могу от этого избавиться. Рут отложила секатор и посмотрела на Берту -.не сверху вниз, а так, как смотрят на равного, который просто устал немного больше обычного. - Ты хочешь поехать к маме, - сказала она. - Хочу, - Берта кивнула. -Боюсь. И хочу, и боюсь одновременно. Это же ненормально - так бояться. Она меня не ждёт. Она вообще не звонила. Я сама решила, что должна приехать. А теперь думаю: а может, ей всё равно? - Тебе не всё равно, - Рут подобрала с земли упавшую ветку, покрутила в пальцах. - Поэтому ты и хочешь ехать. - А если я уеду, а они... - Берта не договорила. Сжала секатор так, что костяшки побелели. - Если я буду нужна, а меня не будет. Если позвонят и скажут... Она замолчала. Слова застряли в горле и не хотели выходить. Рут не торопила. Она поднялась с колен, отряхнула джинсы - старые, в пятнах от земли и травы - и села на скамейку рядом с Бертой. Плечом к плечу. Не обняла - просто села. - Расскажу тебе одну историю, - сказала она. Берта повернула голову. - Когда Дэвид родился, - Рут говорила тихо, глядя на куст белых роз, который она так и не дообрезала, - всё было... не очень. Роды тяжёлые. Я еле дышала. Берта слушала. Молча. - Две недели спустя Дэвид заболел. Сильно. Я тоже болела - подхватила какую-то заразу, организм после родов слабый,- Рут провела рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь, но прядь тут же упала обратно. - Я не могла подойти к нему. Вообще. Лежала в одной спальне, он - в другой. А Тритон метался между нами, как угорелый. Кормил его с ложечки, меня поил настойками, врачей привозил, свечи зажигал. Он всегда такой был - хотел успеть везде, всех спасти, всё проконтролировать. И в этом он не меняется. Таков мой муж. И я рада тому. А потом... потом Дэвиду стало хуже. Намного. Лекари разводили руками. Говорили: "Мы сделали всё что могли. Надо только верить". Она замолчала. На несколько секунд. Только секатор в её руке блеснул - она переложила его из одной ладони в другую. - Я шла на поправку, - сказала Рут. - А он - нет. Но всё равно с кровати я встать не смогла, и что самое ужасное даже пошевелиться и взять его на руки тоже не могла. Но каждый день, лежа в кровати, я молилась и всей своей душой была с ним. Мне было плевать на себя, я хотела только отдать ему свою жизнь. Ребёнку, что родился всего две недели назад и уже был при смерти. Маленькому мальчику, что даже не успел пожить нормально. Но Дэвид выжил. Одним утром крикнул так громко, что стены задрожали. Врачи сказали - чудо. А я знаю: дети чувствуют, когда их любят. Даже если ты в другой комнате. Даже если ты не можешь подойти. Берта положила секатор на скамейку. Секатор покачнулся и замер. - Ты хочешь сказать, что не надо бояться? - спросила она. - Что я зря себя накручиваю? - Я хочу сказать, что бояться - это нормально, - ответила Рут. - Я боялась. Ты боишься. Каждая мать боится. Но ты не можешь сидеть над ними всю жизнь. Не потому, что они вырастут и уйдут. А потому, что ты задохнёшься. - Я не задохнусь. - Ты уже задыхаешься, - Рут посмотрела ей в глаза. - Ты вся сжалась. Плечи вверх, руки в кулаках. Ты не дышишь уже час. Я вижу. Берта выдохнула. Глубоко. Не заметила, что не дышала. - А если с ними что-то случится, пока меня не будет? Рут положила руку ей на колено. Легко. Почти невесомо. - Слушай меня, - сказала она. - Пока мы с Тритоном живы - с ними ничего не случится. Я говорю тебе это не как свекровь. Не как бабушка. Как человек, который готов головой лечь за этих девчонок. Они будут под нашей защитой. Постоянно. Даже если ты уедешь на край света, ты будешь знать, что они под нашим присмотром. - Я знаю, - Берта кивнула. - Я знаю, что вы... я никогда не сомневалась. - Тогда в чём проблема? - В том, - сказала Берта наконец, - что я не хочу быть плохой матерью. - Ты замечательная мать, просто отпусти их и себя тоже. Они посидели молча. Солнце уже почти село - только краешек остался над горизонтом, тонкий, красный, как полоска раны. Где-то в доме хлопнула дверь. А на вопрос Берта уже ответила сама себе. Только пока не решалась произнести ответ вслух. Пока.