Глава 18 Часть 2 Когда всё только начинается

Зал встретил их сыростью и запахом озона - острым, металлическим, похожим на кровь, но не совсем. Себастьян и Флинт влетели в зал, и их шаги гулко ударили в стены, рассыпались эхом и затихли. Капли воды срывались с разбитых труб, падали на мокрый пол - мерно, тоскливо, как маятник, который отсчитывает последние минуты.

    - Тритон! - крикнул Себастьян. Голос разнёсся под сводами, ударился о стены, вернулся ничем.

    Никто не ответил.

    Флинт прошёл вдоль пустого бассейна, заглянул за панель управления, осмотрел место, где недавно лежал кит. Осколки, лужи, мёртвая тишина.

    - Его здесь нет, - сказал он, возвращаясь.

    - Но Мел сказала...

    -Мел испуганная, уставшая, - перебил Флинт. - Мы все на нервах. Посмотри сам - здесь никого нет.

    Себастьян достал телефон, набрал Тритона. Гудки тянулись бесконечно, пока не включилась голосовая почта. Он сбросил вызов, покачал головой.

    - Не отвечает.

    - Позвони по рации. Он всегда берёт её в операционную.

    Себастьян переключил канал, нажал кнопку вызова.

    - Тритон, приём. Ты меня слышишь?

    Ни звука. Он уже хотел повторить, когда динамик ожил.

    - Я на операции. Не беспокоить.

    - Тритон, мы тут...- начал Себастьян, но рация отключилась.

    Флинт поднял бровь.

    - Ну?

    - Он в операционной. Сказал не беспокоить.

    - Тогда кто, по её словам, лежал здесь с дырой в груди?

    - Не знаю, -Себастьян провёл рукой по лицу. - Может, показалось? Устала, стресс...

    - Или она действительно что-то видела, - возразил Флинт, но в голосе не было уверенности.

    Они вышли в коридор. Свет ламп дрожал, бросал неровные блики на стены. Где-то вдали капала вода.

    - Я не знаю, что думать, - сказал Себастьян. - С одной стороны, Мел не из тех, кто паникует на пустом месте. С другой - сегодняшний день кого угодно доконает. Может, галлюцинация от стресса.

    - Или от удара. Её голову никто не проверял.

    Они свернули за угол и остановились.

    Мел лежала на полу, прижавшись спиной к стене. Глаза открыты, но взгляд уходит куда-то сквозь потолок, сквозь крышу, сквозь само небо. Губы побелели, кожа стала серой - не бледной, а именно серой, как пепел. Дыхание, если оно и было, не поднимало грудь.

    Себастьян опустился на колени, коснулся её щеки. Кожа ледяная - не от холодного воздуха, а той мёртвой стужей, которая приходит, когда тело сдаётся.

    - Мел, - голос дрогнул, и он сам испугался того, как это прозвучало. - Ты меня слышишь?

    Она не ответила. Даже не моргнула.

    - Мел! - он тряхнул её за плечо, осторожно, но настойчиво. - Давай, открывай глаза. Ты меня пугаешь, это не смешно.

    Флинт присел с другой стороны, взял за запястье, нащупывая пульс. Секунда, две, три - лицо мрачнело.

    - Пульс есть. Очень слабый. Редкий.

    - "Очень слабый"? - голос Себастьяна сорвался на полуслове. - Флинт, она не дышит нормально! Посмотри на неё!

    - Я вижу.

    - Что с ней?! Она же была в порядке!

    - Себастьян, - перебил Флинт, и его голос был ледяным, но в этой ледяной корке чувствовалась трещина. - Возьми себя в руки. Прошу тебя. Твоя истерия не поможет.

    - А что поможет? Скажи мне, что поможет! Потому что я смотрю на неё и не знаю...

    - Мы отнесём её к Саймону, - Флинт уже поднимался, его челюсть была сжата так, что желваки заходили под кожей. - Сейчас. Быстро. Ты несешь, я открываю двери.

    - А если она... - Себастьян не договорил. Не мог.

    - Без вопросов, - жёстко сказал Флинт.

    Себастьян сунул руки под спину и под колени Мел, поднял, прижал к груди. Она была лёгкой. Слишком лёгкой.

    - Держись, - прошептал он, и в этом шёпоте было столько отчаяния, сколько он никогда не вкладывал в слова. - Держись, пожалуйста.

    Флинт уже распахивал дверь, и только когда они выбежали в коридор, Себастьян заметил, что его руки дрожат. У Флинта тоже. Он просто прятал это лучше.

    - Саймон! - Флинт влетел в процедурный кабинет, где Адекс уже не было. - Саймон, срочно!

    Саймон поднял голову с инструментов, которые он чистил. Его лицо, обычно спокойное и добродушное, побелело.

    - Кладите её сюда,- он смахнул на пол бинты, инструменты, освобождая кушетку. - Что случилось?

    - Мы не знаем, - ответил Флинт. Себастьян осторожно опустил Мел, и его руки дрожали так, что он едва не уронил её. - Она шла по коридору, а потом...

    - Упала? - Саймон уже склонялся над ней, проверял зрачки, дыхание, пульс. - Её что-то ударило?

    - Никто не видел, - Себастьян стоял рядом, сжимая кулаки. - Мы нашли её на полу. Без сознания.

    - Давно?

    - Не знаю. Несколько минут. Может, больше.

    Саймон выпрямился. Его лицо стало сосредоточенным, почти суровым.

    - У неё остановка сердца, - в голосе не было паники, только холодная, профессиональная собранность. - Флинт, приготовь дефибриллятор.

    Себастьян сидел на пластиковом стуле в коридоре, прижавшись спиной к стене. Холод пробирался сквозь куртку, но он не замечал. Он смотрел на дверь операционной - за ней спасали Мел. Минуты растянулись в часы. Часы - в вечность. Лампы под потолком горели ровно, безжалостно, и спрятаться от этого света было негде. Часы на стене тикали. Каждый удар отзывался в висках глухой болью.

    Флинт вышел через десять минут. Просто чтобы взять что-то из шкафа в конце коридора. Он не смотрел на Себастьяна, и это молчание оказалось тяжелее любых слов.

    - Как она? - спросил Себастьян. Голос прозвучал хрипло - будто он не говорил несколько часов.

    - Аппаратура показывает, что она здорова,- Флинт не обернулся. - Сердце бьётся ровно. Лёгкие дышат. Мозг активен.

    - А на самом деле?

    Флинт помолчал.

    - Когда мы касаемся её, когда измеряем пульс вручную - она умирает, Себастьян. Медленно. Мы не знаем почему.

    Он ушёл. Дверь закрылась.

    Себастьян снова остался один. Он посмотрел на свои руки - на них всё ещё была кровь Мел. Он не смыл её. Не мог заставить себя встать и пойти в умывальную. Всего несколько часов назад она стояла у окна, билась лбом в стекло, жевала волосы, нервничала за кита. А теперь лежит там. А Аппаратура в операционной врёт. Или не хочет видеть правду.

    Дверь другой операционной открылась. Вышел Тритон. Хирургический халат, перчатки ещё не сняты. На лице - улыбка. Усталая, счастливая. Та, которая бывает, когда самый страшный этап позади.

    - У Карлоса всё отлично,- он ещё не видел лица Себастьяна. - Операция прошла успешно. Осколок извлечён, кость не задета. Через пару недель будет бегать, как новенький.

    Он остановился.

    Себастьян не ответил. Не улыбнулся. Даже головы не поднял. Сидел, глядя в одну точку, и его глаза — обычно живые, насмешливые — сейчас были пустыми. И влажными.

    - Себастьян? - Тритон шагнул ближе. Улыбка сползла с его лица. - Что случилось?

    Себастьян поднял голову. Тритон увидел то, чего не видел за все годы их знакомства. Слёзы. Не текли по щекам, но стояли в глазах - делали их неестественно блестящими, как у человека, который сдерживается из последних сил.

    - Там, - голос Себастьяна дрогнул. - В другой операционной. Мел.

    Тритон не стал спрашивать "что с ней?". Развернулся и побежал - не пошёл, не двинулся быстрым шагом. Бежал, срывая перчатки на ходу, бросая их на пол. Себастьян не успел встать, чтобы остановить его.

    Дверь операционной распахнулась. Тритон замер на пороге.

    Мел лежала на столе. Бледная, неподвижная, с закрытыми глазами. Приборы показывали ровные, спокойные линии - будто она спала. Рядом стояли Флинт и Саймон. Их лица были напряжёнными, но не паническими. Они боролись, хотя не понимали - с чем.

    - Что с ней? - спросил Тритон. Голос шёл будто из глубокого колодца.

    - Не знаем,- Саймон не обернулся. - Аппаратура говорит - здорова.

    - Она умирает, - закончил Флинт. - Не можем остановить. Не знаем причину.

    Себастьян появился в дверях, осторожно взял Тритона за плечо, отводя назад, в коридор.

    - Ты только что с операции. Устал. Не надо...

    - Не надо? - Тритон повернулся к нему. В голосе появилось то, чего Себастьян никогда не слышал. Не гнев. Что-то другое. Страшнее. - Моя внучка умирает, а ты говоришь "не надо"?

    - Я говорю - не надо паниковать. - Себастьян сам едва держался. - Паника не поможет. А ты сейчас...

    Он не договорил.

    Из-за угла вышла Алекс. Она держалась за стену - всё ещё слабая после перевязки. Её глаза искали кого-то: сначала Себастьяна, потом Тритона, потом дверь, из которой он только что вышел.

    - Деда? - голос тонкий, почти детский. - Я Мел ищу. Она сказала - пойдёт к кулеру. Но её нет нигде...

    Тритон шагнул к ней, загораживая собой дверь. Его лицо стало мягче - насколько он мог себе позволить.

    - Рыбка моя. Нам нужно поговорить.

    - О чём? - Алекс переводила взгляд с дедушки на Себастьяна и обратно. В её глазах зарождался страх. Не тот, что приходит от внезапной опасности, - тот, глубокий, который живёт внутри и ждёт своего часа. - Где Мел?

    - Алекс...

    Она уже поняла.

    Рванулась к двери, но Себастьян перехватил её за плечи - мягко, но твёрдо.

    - Пустите меня! - крикнула она, пытаясь вырваться. - Я должна к ней! Она моя сестра!

    - Посмотри на меня,- Тритон взял её лицо в ладони. - Ты сейчас ничем ей не поможешь. Врачи делают всё, что могут. Ты должна быть сильной.

    - Я не хочу быть сильной! - она уже не кричала. Плакала - тихо, без всхлипов, как плачут люди, когда мир рушится, и они ничего не могут с этим сделать. - Я хочу быть рядом с ней. Пожалуйста. Пусти меня.

    - Нельзя,- голос Тритона дрогнул. Он сам чуть не сломался, но сдержался. Ради неё. Ради Мел. Ради всех, кто сейчас нуждался в его силе. - Ты помешаешь врачам. А Мел нужно, чтобы они работали.

    - А если она умрёт? - Алекс смотрела на него, и слёзы всё текли. - Если я её больше не увижу?

    - Она не умрёт,- в голосе Тритона было столько уверенности, сколько может быть только у человека, который отказывается верить в худшее. - Я не позволю. Поняла?

    Алекс смотрела на него. В её взгляде появилась надежда. Слабая, почти невидимая, но живая.

    Тем временем...

    Бен сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в комикс, который держал в руках, но картинки давно расплылись в зелёную и коричневую муть - те самые цвета, в которые сегодня была выкрашена Мел, когда она стояла на трибунах в чужой форме и махала помпонами так, будто от этого зависела её жизнь. Обычно в это время он сидел в комнате Зака, пока брат проходил очередной уровень, и они перекидывались дурацкими шутками, не замечая, как идёт время. Но сегодня ему не хотелось ни игр, ни шуток - хотелось одного: чтобы брат понял то, что Бен понял ещё днём, глядя, как Мел сдирает с себя на бегу эту дурацкую форму.

    Дверь открылась без стука, и вошёл Зак. Он уже переоделся в старые спортивные шорты и майку, волосы ещё не просохли после душа, и весь его вид говорил о том, что день, который начался с надежды, закончился тем, что он остался ни с чем.

    - Ты мою повязку не видел? - спросил он, даже не глядя в сторону брата, и принялся шарить по столу, перебирая все на своём пути. - Коричневую, с надписью.

    Бен перевернул страницу комикса, хотя на ней не было ни одного слова, которое он прочитал за последние полчаса.

    - Бен? - раздражённо сказал Зак. -.Ты оглох?

    - Слышу, - Бен не оторвался от комикса. - Не видел твою повязку. Может, она там же, где и твоя совесть.

    Зак замер.

    - Что это значит?

    - Ничего, - Бен перевернул ещё одну страницу. - Просто думаю вслух.

    - Ты злишься на меня? - Зак отступил от стола и прислонился к косяку, скрестив руки. - Из-за того, что я потерял повязку?

    - Из-за того, что ты потерял кое-что поважнее тряпки на запястье, - Бен отложил комикс и посмотрел на брата впервые с тех пор, как тот вошёл.

    Зак нахмурился.

    - Бен, я не в настроении играть в угадайки. Если хочешь что-то сказать - говори.

    - Она пришла на игру, - сказал Бен, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. - Надела эту дурацкую форму, раскрасила лицо, махала помпонами, кричала так, что я слышал даже со скамейки. Она выглядела как полная дура, Зак.

    - Я знаю.

    - И ты прогнал её. При всех. При этих трёх курицах, которые только и ждали, чтобы над ней посмеяться.

    - А что я должен был сделать? Сказать "спасибо, что пришла, я тебя прощаю"? Она меня ранила, Бен. Она сказала мне, что я для неё никто.

    - И поэтому ты решил её унизить в ответ? - Бен вскочил с кровати, и комикс слетел на пол, но он даже не заметил. - Ты видел её лицо, когда она уходила? Она не играла. Она пришла к тебе. Сделала то, что ни один человек в здравом уме не сделал бы, - потому что знала, что будет выглядеть глупо, что над ней будут смеяться, что ты можешь не простить. И она всё равно пришла. А ты сделал ровно то, что от тебя ждали эти три фифы.

    Зак сжал кулаки, но Бен видел: он злится не на него, не на Мел, а на себя - за то, что не догнал её тогда, когда она уходила с поля, за то, что стоял и смотрел, как она бросает помпоны в урну.

    - Ты не знаешь, каково это, когда человек, которого ты любишь, говорит тебе, что ты для него просто очередной.

    - А ты знаешь, каково это - прийти к человеку, которого ты любишь, сделать из себя посмешище, а он даже не пытается выслушать?- парировал Бен.

    Зак замолчал. Как точно он сказал, и как это больно услышать.

    - Я тоже хотел её догнать, - сказал он и опустился на край кровати, обхватив голову руками. - Когда она уходила, я стоял и смотрел ей вслед, и мне хотелось побежать за ней, схватить за руку, сказать, что я всё понял, что мне жаль. Но я не мог. Я боялся, что если сейчас поверю ей, а потом она снова сделает больно, я не выдержу.

    - И как тебе? - спросил Бен. -Легче стало?

    - Ты знаешь, что нет.

    Бен вздохнул, подошёл к кровати и сел рядом -так, чтобы видеть лицо брата, чтобы тот не мог отвернуться.

    - Помнишь, какими мы были до того, как встретили их?

    Зак кивнул и тут же неосознанно вспомнил первый день в школе и знакомство с Мел, Алекс и Карлосом.

    - Ты был королём школы, - Бен говорил медленно, будто вспоминал себя прежнего и не узнавал. - Все вокруг тебя обожали, а ты ходил и смотрел на всех свысока. Я был твоей тенью и делал то же самое. Мы были идиотами.

    - Я помню.

    - А потом появилась Мел. Помнишь, как она на тебя посмотрела впервые? Не так, как все. Не с обожанием. Она смотрела так, будто видела тебя настоящего. Не квотербека, не самого популярного парня - просто мальчишку, который притворяется круче, чем есть на самом деле.

    Зак молчал, и Бен видел, как его слова находят отклик где-то глубоко, за той стеной, которую брат выстроил вокруг себя за сегодня.

    - Она дала тебе шанс, - Бен посмотрел брату прямо в глаза. - Ты тогда был заносчивым, самовлюблённым придурком, ты никого не слушал. И она всё равно дала тебе шанс. Поверила в тебя. И ты изменился. Ты сам это говоришь - что она тебя изменила. Ну так почему ты не можешь сделать то же самое для неё сейчас?

    - А если я ошибусь? - спросил Зак.

    - А если нет? - Бен пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на самом деле. - Если это был просто сбой, который она сама не понимает? Если она правда любит тебя и просто не может объяснить, что случилось? Ты готов потерять её из-за страха?

    - Я не знаю, - честно ответил Зак. - Я запутался.

    - Тогда подумай, - Бен хлопнул его по плечу. - Но не сейчас, когда ты устал и зол. Спокойно. И реши, что для тебя важнее - твоя обида или она.

    - А если я решу не так?

    - Тогда, - Бен усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то от прежнего, язвительного Бена, который ни за что не признал бы, что переживает за брата, - ты останешься с тем же, с чем был до неё. С короной на голове, которая никому не нужна. И будешь вспоминать всё, что вы пережили вместе, как один прекрасный сон.

    Зак ничего не ответил и вышел. Бен постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь, потом снова устроился на кровати. Читать он всё равно не мог - мысли крутились вокруг того, что будет в понедельник, найдёт ли Зак свою повязку, решится ли подойти к Мел. Но он сделал всё, что мог. Остальное зависело от них.

    В операционной не было ни звука. Только аппаратура пикала - мерно, бесконечно, будто считала секунды, оставшиеся до конца. Саймон стоял у изголовья, пальцы сжимали рукоятки дефибриллятора, и на лице - обычно мягком, добром - не читалось ничего, кроме камня. Флинт застыл у мониторов, провожая глазами кривые линии показателей. С каждой секундой они становились всё хуже.

    - Ещё раз.

    Голос Саймона прозвучал глухо, будто он обращался не к Флинту, а к пустоте внутри себя.

    - Заряд готов.

    Флинт нажал кнопку. Пальцы дрожали.

    Разряд. Тело Мел выгнулось. Сердце не запустилось. Монитор продолжал рисовать ровную линию - ту самую, которую врачи боятся больше всего.

    - Снова.

    - Саймон...

    - Я сказал - снова.

    Разряд. И ещё. И ещё.

    На четвёртый раз монитор пискнул иначе - не ровно, не монотонно, а сбивчиво, нервно, будто спросонья. Сердце забилось. Сначала слабо, неуверенно, потом сильнее, ровнее. Как у того, кто решил, что сегодня ещё не время.

    Саймон отступил на шаг. Опустил дефибриллятор. Выдохнул - так, будто не дышал всё это время.

    Флинт рухнул на стул. Прижал руку к груди. Лицо белое, как простыня на столе.

    - Она жива.

    Слова прозвучали не как факт. Как молитва, на которую наконец ответили.

    - Жива, - кивнул Саймон. В голосе проступила усталость - та самая, глубокая, после которой хочется лечь и не двигаться. - Но я не понимаю, что случилось. Аппаратура показывала норму. А организм...

    - Не сейчас, - перебил Флинт, поднимаясь. - Пусть сначала придёт в себя. Потом разберёмся.

    Саймон подошёл к столу. Взял Мел за запястье - пульс ровный, сильный, почти здоровый. Провёл рукой над лбом - температура в порядке. Заглянул в зрачки - реакция медленная, но правильная.

    - Очнётся через несколько часов, - сказал он. - Перевезём в палату. Пусть отдыхает.

    - А пока... - Флинт посмотрел на него. - Никому не говорим, что она была на грани. Особенно Мел.

    Саймон выдержал его взгляд. Помолчал. Кивнул.

    - Хорошо. Но если что-то пойдёт не так...

    - Мы скажем,- Флинт перебил, но без резкости.- Если что-то пойдёт не так.

    Они переложили Мел на каталку, укрыли тонким одеялом. Саймон повёз её в палату — маленькую комнату с затемнёнными окнами, где нет яркого света, не слышно аппаратуры, только тишина и покой. Флинт остался в операционной. Привести всё в порядок. Собрать инструменты. Выключить приборы, которые больше не понадобятся.

    А спустя несколько часов...

    Сознание возвращалось медленно, как прилив, который накатывает на берег не сразу, а волнами - сначала слабыми, почти неощутимыми, потом всё сильнее, пока не затягивает с головой. Мел открыла глаза и увидела белый потолок, белую лампу под ним и белую стену слева. Пахло здесь стерильно, как в больнице, и этот запах вызвал у неё смутное, тревожное чувство, будто она забыла что-то важное, но не могла вспомнить - что.

    - Мел, - голос Алекс прозвучал рядом, и Мел повернула голову.

    Сестра сидела на стуле, поджав ноги, и её глаза были красными, будто она не спала всю ночь (что правда). Или плакала. Или и то, и другое.

    - Ты как? - спросила Алекс, и в её голосе была такая осторожность, будто она боялась, что любое резкое слово может сломать что-то хрупкое, невидимое.

    - Нормально, - ответила Мел, и удивилась, что это правда. Голова не болела, тело слушалось, дыхание было ровным. - А что случилось?

    Алекс открыла рот, закрыла, потом выдавила улыбку - такую натянутую, что Мел стало не по себе.

    -Ты упала. В коридоре. Ударилась, наверное.

    - Упала? - Мел попыталась вспомнить, но память подсовывала только обрывки - коридор, свет, чей-то голос. И больше ничего. - Я не помню.

    -И не надо, - Алекс взяла её за руку и сжала так крепко, будто боялась, что сестра исчезнет, если ослабит хватку. - Главное, что ты проснулась.

    В дверях появился Тритон. Он стоял на пороге, не решаясь войти, и его лицо было спокойным - слишком спокойным для человека, который только что пережил самую страшную ночь в своей жизни. Но Мел заметила, как дрожат его пальцы, когда он поправлял воротник рубашки.

    - Дедушка, -.позвала она, и он шагнул в комнату, будто только и ждал этого слова.

    - Мел, - он подошёл к кровати, наклонился и поцеловал её в лоб, и его губы были холодными, а дыхание - прерывистым. -Как ты себя чувствуешь?

    - Хорошо, - ответила она, и это была чистая правда. -А почему вы оба такие... странные?

    - Странные? - переспросил Тритон, выпрямляясь, и его лицо приняло то выражение, которое Мел про себя называла "дипломатичным". - Просто волновались. Ты же упала.

    - Упала, - эхом отозвалась Мел, и в её голосе прозвучало сомнение.

    Она не помнила падения. Она помнила коридор, свет, а потом - пустоту. И ещё что-то, что ускользало, как вода сквозь пальцы.

    В дверь постучали, и вошёл Саймон с планшетом в руках, и его лицо, обычно добродушное, сейчас было сосредоточенным, почти суровым.

    - Мистер Морган, можно вас на минуту?- спросил он, и его голос не терпел возражений.

    Тритон кивнул, ещё раз сжал руку Мел и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Саймон отошёл подальше от палаты, чтобы их разговор не услышали, и повернулся к Тритону.

    - Анализы хорошие, - сказал он без предисловий. - Показатели в норме, сердце работает как часы, мозг активен. Она здорова.

    - Но? - Тритон знал, что после «но» начнётся самое страшное.

    - Но я не знаю, что с ней случилось, - честно ответил Саймон. - Аппаратура врала, сердце останавливалось, а потом само запустилось. Это не укладывается ни в одну медицинскую схему.

    -И что ты предлагаешь?

    - Ничего, - Саймон вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, сколько он копил годами. -Не говорите ей, что она была на грани. Не говорите никому. Пусть живёт обычную жизнь, ходит в школу, ссорится с друзьями, радуется. Но вы за ней наблюдайте. Втайне. Если что-то повторится...

    - Ты узнаешь первым, - закончил Тритон. - Обещаю. Но я не могу врать своим детям. Своему сыну.

    - Мне жаль, мистер Морган, но вы поймите. Лишняя паника, чрезмерные эмоции могут повлиять на ее состояние. Чем меньше людей знают, тем вероятность повторения такой ситуации меньше. А она пусть лучше думает, что это был просто обморок. Надо сделать всё, чтоьы это не повторилось снова.

    - Я понял. Буду... молчать.

    Саймон кивнул и ушёл, оставив Тритона одного в коридоре.

    Когда Тритон вернулся в палату, Мел уже сидела на кровати, опершись спиной о подушку, и что-то тихо говорила Алекс. Они смеялись - тихо, неуверенно, но смеялись, и этот звук был лучшей музыкой, которую Тритон слышал за всю ночь.

    В дверь снова постучали, и на пороге появился Карлос на костылях.

    - Ты ходишь, - удивилась Мел, и в её голосе прозвучала искренняя радость.

    - Почти, - ответил Карлос, осторожно переступая порог. - Магия русалов творит чудеса. И твой дед, конечно.

    Он подошёл к кровати, опустился на свободный стул и посмотрел на Мел долгим, внимательным взглядом.

    - А ты как?

    - Нормально, - ответила она, и в третий раз это слово прозвучало убедительнее. - Упала, говорят.

    - Упала, - повторил Карлос, и в его голосе послышалась та самая, привычная нотка, которая говорила, что он вернулся - живой, здоровый и всё такой же ироничный. - Не знал, что ты у нас такая неуклюжая.

    - Я не неуклюжая, - возразила Мел, но в её глазах заплясали искорки. - Просто пол скользкий.

    - Ага, скользкий, - Карлос кивнул, но улыбка его была мягкой, без обычной насмешки. - Ладно, главное, что все живы.

    - Все живы, - эхом отозвалась Алекс, и в её голосе прозвучало облегчение.

    Они сидели в одной палате вчетвером - Мел, Алекс, Карлос, Тритон- и молчали. Это было хорошее молчание, то, которое не нужно заполнять словами, потому что и так всё понятно.

    Мел смотрела на дедушку, который всё ещё держался слишком прямо, на сестру, которая всё ещё не отпускала её руку, на Карлоса, который уже почти не пользовался костылями. И вдруг вспомнила.

    Не падение. Не операционную. Другое. Зак. Их ссору, его обиду, свои слова. Она вспомнила сквер и всю картину что стояла перед ее глазами. И поняла, что должна что-то сделать. Не сейчас, не сегодня, но скоро. Пока не поздно. Пока они оба ещё могут вернуть то, что чуть не потеряли.

    - Мел, - позвал Тритон, заметив, что она задумалась. - Ты в порядке?

    - Да, - ответила она, улыбнувшись ему той улыбкой, которая говорила, что всё будет хорошо. - Всё будет хорошо.

    Она не знала, верит ли в это сама. Но очень хотела поверить.

    В воскресенье, рано утром, когда серое небо над Мистелтиком только начинало светлеть, а воздух ещё хранил ночную прохладу, машина Тритона остановилась у знакомого дома. Из неё вышли трое - помятые, уставшие, с лицами, которые говорили: ночь в Океанариуме забрала что-то важное, и это не вернуть за один день.

    Мел ступала осторожно, держась за руку Алекс. Врачи сказали, что она может ходить, но каждый шаг давался с трудом - не столько от слабости, сколько от того давящего чувства в груди, которое не проходило. Она думала: это усталость. После душа и нормальной кровати всё пройдёт.

    Тритон нёс сумки и молчал. Слова застревали в горле: правду сказать он не мог, врать не умел. Саймон просил скрыть от Мел то, что случилось с её сердцем. Сказал, что правда сделает только хуже, что девочка должна жить обычную жизнь, не зная, на волоске от чего была. Тритон согласился. Но плечи под этим согласием стали тяжелее, чем под любыми сумками.

    В доме было тихо. Рут уже ждала в гостиной, заварила свежий чай, ничего не спрашивала - только обняла каждую так крепко, будто они вернулись из долгого плавания. Берта и Дэвид вышли навстречу бледные, с красными глазами. Тритон успел позвонить им ночью. Рассказал вкратце, не вдаваясь в подробности. Про кита, который умер. Про то, что девочки отделались испугом и садинами. Про то, что всё уже позади.И эта была самая страшная ложь. Скрыть от родилей, что их ребёнок был при смерти. Если подобный трюк повторили с Тритоном, он бы никогда не простил такого вранья. Но сейчас выбирать не приходится, если это ложь спасет Мел жизнь и не даст ей заболеть сильнее и не представит случая, при котором Мел снова окажется на операционном столе - тогад он готов рискнуть.

    Родители и Рут, немного пообщавшись с девочками, отпустили их на второй этаж. Они заметили, как девочки трут руками свои глаза, как они согнулись от усталости. И чтобы их не мучить вопросами, сказали, чтобы они шли отдыхать.

    Девочки кивнули и поднялись на второй этаж.

    Комната встретила привычным интерьером, который дышал морем и белыми розами, стоявшими в вазе на столике. Мел опустилась на кровать, не разуваясь, уставилась в одну точку - на плакат с волнами напротив.

    Алекс села рядом, на край. Не спрашивала. Ждала.

    - Ты знаешь, - голос Мел звучал глухо, будто из пустоты, - я ведь вчера его видела.

    - Кого? - Алекс уже знала ответ.

    - Зака.

    - Мы вчера поссорились, - Мел смотрела на свои руки. - Он думает, что я ему не доверяю. Что я от него что-то скрываю. И я не знаю, что на меня нашло… Он говорил со мной- искренне, с заботой, даже не пытался ссориться. А я… я его сильно обидела. Наговорила, что он мне не нужен. Что он просто парень, с которым удобно встречаться. Что я его забуду,- она замолчала. Сглотнула.- Это всё ложь. Я сама не понимаю, как умудрилась это выговорить. Вытащить из головы. Но это была не я. Клянусь. Я пыталась ему сказать, но слишком поздно. Он мне больше не верит. А когда я попыталась всё исправить - пришла на его игру вечером, надела этот дурацкий костюм чирлидерши, нацепила банты, стала вопить во всю глотку, поддерживать его команду - стало только хуже. Он отослал меня домой. Как будто мы чужие. Думаю: а что, если так и будет? Что, если мы никогда не сможем поговорить? Навсегда?

    - Это не навсегда, - тихо сказала Алекс.- Вы оба упрямые. Но не настолько.

    - Ты не слышишь? - Мел подняла на неё глаза. В них блестели слёзы. - В его глазах я сейчас - двуличная свинья. И я не знаю, как это исправить. Если я подойду, а он скажет, что я ему не нужна? Что всё, что было - ошибка?

    - Он не скажет.

    - Откуда ты знаешь?

    - Потому что я знаю его. И тебя. Он никогда так не скажет. Потому что он такой же влюблённый дурак, как ты.

    Мел хотела улыбнуться. Вместо этого всхлипнула - тихо, почти беззвучно. Слёзы, которые она сдерживала дни, наконец потекли. Она не вытирала их. Сидела и плакала. В этих слезах было всё: боль разлуки, страх потерять его навсегда, усталость от бесконечного ожидания.

    И в этот момент у неё внутри что-то сжалось. Не лёгкое головокружение, как раньше. Настоящая, острая боль пронзила грудь, заставила задохнуться. Мел прижала ладонь к сердцу и замерла. Даже дышать боялась.

    - Мел? - Алекс увидела, как сестра побелела. - Что с тобой?

    - Ничего, - голос Мел дрожал. - Просто… колет. Сейчас пройдёт.

    - Может, дедушку позвать?

    - Не надо, - Мел схватила её за руку. - Пожалуйста. Не надо. Это нервное. Саймон же сказал.

    Алекс замерла. Саймон сказал - нервное. От стресса. Мел плакала, сердце кололо - всё укладывалось в картину, не вызывавшую подозрений. Но что-то внутри Алекс, глухое, неясное беспокойство, шептало: здесь что-то не так. Она не знала правды. Тритон не сказал ей - Саймон просил никому, даже ей. Она думала: просто последствия того дня. Усталость. Нервный спазм.

    - Ты уверена?

    - Уверена, - Мел вытерла щёки, попыталась улыбнуться. - Просто… не отходи от меня, ладно?

    Алекс вернулась на кровать, обняла сестру. Они сидели так, в утреннем свете, пробивавшемся сквозь жалюзи. Не говорили ничего. Слова были лишними. Иногда просто быть рядом - это всё.

    Мел плакала. Ей было больно - и физически, и морально. Она не знала, что одно связано с другим. Что сердце болит не только из-за Зака, а из-за того, что случилось в ту ночь в Океанариуме. О чём никто не сказал. Она думала - просто разбитое сердце. А оно было разбито по-настоящему.

    Правда оставалась скрытой. В этой тишине, в этом свете, на этой кровати, где две сестры прижимались друг к другу, было тепло, и грусть, и надежда. Которая ещё не умерла. Но уже едва теплилась.

    Понедельник начался с ощущения, что ночь была слишком короткой, хотя спали они дольше обычного - просто такой сон не восстанавливает, когда просыпаться приходится в реальность, где всё пошло не так. Нога Карлоса заживала после операции, но ходил он пока только с костылями и медленно, как сказал Тритон, скоро поправится, ещё немного - и будет ходить без костылей, медленно, но всё же. Поэтому в столовой его сегодня не было - он остался в Океанариуме, чтобы лишний раз не тревожить ногу.

    Алекс сидела на привычном месте, уставившись в одну точку - туда, где обычно сидел Карлос, пододвигая свой стул поближе, чтобы никто не подслушал их разговоры. Сейчас это место было пустым, и эта пустота ощущалась физически - как выпавший зуб, которого язык всё время касается, надеясь, что он ещё на месте, но каждый раз натыкается на боль. Ей не хватало его шуток, его постоянных подколов, его привычки отодвигать её стул, когда она слишком увлекалась разговором.

    Мел сидела напротив, сложив руки на коленях, и салат перед ней выглядел так, будто его принесли для кого-то другого. Она почти не прикасалась к еде, и это было не просто отсутствие аппетита - это было что-то глубже. В груди у неё ныло, давило, иногда перехватывало дыхание, и она не могла объяснить, откуда берётся эта боль. Она думала, что это из-за Зака - из-за их ссоры, из-за его холодного взгляда в коридоре, из-за того, как он прошёл мимо, будто они никогда не были близки. Но боль была слишком физической, слишком острой, чтобы быть просто душевной. Иногда ей казалось, что сердце пропускает удар, и в такие секунды мир вокруг становился чужим и далёким.

    Алекс заметила, как Мел прижала руку к груди, и нахмурилась.

    - Опять болит? - спросила она, отодвигая свою тарелку.

    - Немного, - Мел убрала руку, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. - Голова просто кружится. Вчера поздно легла.

    - Саймон сказал, что это нервное, - Алекс говорила так, будто сама пыталась в это поверить. - От стресса. Тебе надо меньше переживать.

    - Ага, - Мел усмехнулась, но усмешка вышла кривой.-Легко сказать.

    Она перевела взгляд на противоположный конец столовой, где за длинным столом расположилась футбольная команда. Зак сидел среди своих парней, которые что-то обсуждали, хлопали друг друга по плечам, смеялись над шутками, которых он не слышал. Его тарелка оставалась полной, а взгляд всё время скользил в её сторону - и каждый раз, когда их глаза встречались, оба отводили взгляды, как будто обожглись.

    - Мел, ну хоть выпей что-нибудь, -.тихо сказала Алекс, пододвигая к сестре стакан с соком.

    - Не хочу.

    - Ты с позавчерашнего дня ничего в рот не брала. Так можно и в обморок упасть посреди алгебры. Прямо как я. Мистер Эванс потом полгода будет хвастаться, что его уравнения такие мощные, что ученики в отключку уходят,- она пыталась пошутить, но как видно - не вышло.

    Мел покачала головой, и Алекс вздохнула, понимая, что сейчас ничего не добьётся. Она посмотрела на пустое место рядом с собой и почувствовала, как внутри сжимается что-то тоскливое.

    - Не надо, - сказала Мел.

    И в этот момент со стороны футбольного стола раздался голос, который, казалось, был создан для того, чтобы перекрывать любой шум и привлекать любое внимание.

    - Закки!

    Амалия появилась у их стола так, будто выходила на сцену, где свет уже настроен, а зрители затаили дыхание в ожидании её выхода. Она остановилась рядом с Заком, и её идеальный хвост качнулся, когда она наклонилась, положив подбородок на сложенные руки. Шерил и Бритни следовали за ней как тени, отрабатывающие каждое движение с точностью, отточенной годами совместных выступлений.

    - Можно мы тут присядем? - пропела Амалия, не дожидаясь ответа, и её подруги уже освобождали себе места за столом, пододвигая стулья с таким видом, будто делали одолжение всем присутствующим.

    Парни зашумели, кто-то придвинулся, освобождая пространство, кто-то одобрительно засвистел - три самых заметных девчонки школы всегда создавали вокруг себя атмосферу праздника, даже когда их никто не звал. Только Зак не шелохнулся. Он смотрел в свою тарелку, и напряжение в его плечах читалось даже с другого конца столовой.

    Мел встала так резко, что стул с противным скрежетом отъехал назад, а в глазах всё поплыло, но она быстро взяла себя в руки, и, не глядя на сестру, направилась к выходу. Она чувствовала, как с каждым шагом в груди всё сжимается от липкого, тошнотворного чувства, которое она не могла назвать иначе, чем «противно». Противно видеть, как Амалия вьётся вокруг Зака, называет его "Закки", заигрывает, смеётся. Противно понимать, что теперь он может просто не оттолкнуть её - потому что после всего, что случилось, у него нет причин этого не делать. Противно бояться, что та, другая, более удобная, займёт то место, которое ещё недавно было её.

    - Ой, смотрите, какая нежная, - раздалось за её спиной - голос Шерил был нарочито громким, рассчитанным на то, чтобы его услышали в столовой.- Плакса уходит, бедненькая.

    - Может, ей платочек дать? - подхватила Бритни, и её притворно-жалостливый голосок прозвучал как самый настоящий яд. - Чтобы слёзки вытирала.

    - Какая истеричка, - добавила Амалия, и она не повышала голос, но каждое её слово долетало до Мел, как брошенное в спину лезвие. - Устраивает спектакль на весь стадион, а потом убегает, когда не получает внимания. Жалкое зрелище.

    Несколько голов повернулись в сторону Мел, кто-то зашептался, кто-то усмехнулся, кто-то просто проводил её взглядом с тем любопытством, с которым люди смотрят на чужую боль, когда она выплескивается наружу. Мел замерла на секунду, чувствуя, как внутри всё кипит - злость, обида, желание развернуться и сказать всё, что она о них думает. Но слова не вылетели, потому что она знала: если она сейчас обернётся, они получат то, что хотят. Им нужна её реакция, её слёзы, её гнев - всё, что можно будет пережёвывать ещё неделю, приправляя новыми издевательскими комментариями.

    Она сделала шаг к выходу и врезалась в Чико.

    Обычно он возникал из ниоткуда в самые неподходящие моменты, готовый рассыпаться градом вопросов, собирая материал для своих бесконечных школьных хроник. Он уже открыл рот, и Мел приготовилась услышать привычное: "Что случилось? Почему ты плачешь? Вы с Заком поссорились? Это из-за Амалии?" - но Чико молчал. Он смотрел на неё своими быстрыми чёрными глазами, и в этом взгляде не было привычного любопытства, той жадности до новостей, которая двигала каждым его словом. Он смотрел так, будто видел перед собой не материал для очередной сплетни, а живого человека, которому сейчас очень больно.

    - Всё будет хорошо, - сказал он тихо, и его голос, обычно тараторящий, как пулемётная очередь, прозвучал просто, по-человечески. - Ты держись.

    И прежде чем Мел успела ответить, он уже исчез в толпе, растворился среди столов и спин, оставив её стоять посреди прохода с пустыми руками и сбитым дыханием. А вслед она скрылась за дверями столовой.

    За футбольным столом Зак поднял голову, и то, как он посмотрел на Амалию, заставило её улыбку начать медленно угасать.

    - Что ты сказала? - его голос был тихим, но парни за столом перестали жевать, а Шерил и Бритни синхронно сжались, будто поняли, что сейчас произойдёт что-то, чего они не смогут проконтролировать.

    - Я? - Амалия попыталась вернуть улыбку, но она уже не слушалась.- Я просто сказала, что она...

    - Я услышал, - перебил Зак, и в его голосе не было ни капли той мягкости, с которой он обычно разговаривал с кем бы то ни было. - Зачем ты это сделала?

    - Закки, я просто...

    - Не называй меня так.

    Амалия замерла с открытым ртом, и на её щеках начал проступать нездоровый румянец - тот самый, который появляется, когда понимаешь, что перестала контролировать ситуацию, но ещё не можешь в это поверить.

    - Ты и твои подруги,- каждое слово Зака падало на стол, как камень, и никто за ним не шевелился, - будете держать свои замечания о Мел и ее сестре при себе. Ясно?

    - Но я...

    - Я сказал - ясно? - Зак поднялся, и его рост, его прямая осанка, его взгляд - всё это вдруг стало таким, что Амалия, ещё минуту назад чувствовавшая себя королевой столовой, вдруг показалась маленькой и жалкой.

    - Ясно, - прошептала она, и её голос дрожал.

    - И ещё, - Зак взял свою сумку, перекинул её через плечо и посмотрел на Амалию сверху вниз, - если я ещё раз услышу, что ты или кто-то из твоей компании говорит о Мел гадости, ты узнаешь, что я умею быть не только вежливым.

    Амалия кивнула, и на глаза ей навернулись слёзы - не от раскаяния, а от унижения, потому что на неё смотрела вся столовая. Шерил и Бритни сидели бледные, вжавшись в стулья, и даже не пытались заступиться.

    Зак обернулся к своим парням, которые смотрели на него с уважением и лёгким страхом - они никогда не видели своего квотербека таким.

    - Парни, я пошёл.

    Он направился к выходу, и за его спиной Амалия наконец пришла в себя. Она вскочила, схватила сумку и, не глядя на подруг, бросила:

    - Мы уходим.

    Шерил и Бритни переглянулись, но спорить не стали. Они подхватили свои вещи и потянулись за ней, но Бритни задержалась на секунду, бросив тоскливый взгляд на стол, за которым остались парни из команды. Амалия заметила и шикнула:

    - Бритни! Я сказала - пошли!

    Они вышли, и за их спинами прокатилась волна смеха. Кто-то свистнул, кто-то зааплодировал - школа умела радоваться, когда королева слетала с трона. А Алекс хоть и не афишировала этого, но она была благодарна Заку, и этот жест дал ей надежду, что всё наладится.

    Зак вышел из столовой и остановился в коридоре, прислонившись к стене. Адреналин, который нёс его всё это время, схлынул, оставив после себя только пустоту и тупую боль в груди. Он сделал то, что должен был сделать. Он заступился. Но это ничего не изменило. Мел ушла. Амалия и её свита получили своё. А он стоял в пустом коридоре и чувствовал себя так же паршиво, как и до этого. Потому что заступиться за неё - это не значит получить её обратно. Это просто значит, что он не позволил другим делать ей больно. Но то, что сделал он сам - его слова, его холодность, его "уходи" на поле - этого никто не отменял.

    В столовой Алекс медленно ела, думая об одном и том же. Она понимала, что сейчас самое главное - не кто прав, кто виноват, а то, что два человека, которые любят друг друга, сидят в разных концах школы, и оба несчастны.

    - Нужно что-то делать, - тихо сказала Алекс.

    И тут словно по заказу Бен возник у её столика. На его лице читалось то выражение, которое бывает у человека, только что ставшего свидетелем того, как его брат при всём честном народе разобрал по косточкам трёх главных школьных королев, и теперь он никак не мог решить, испытывать гордость или тихую панику.

    - Можно?

    - Ты чего спрашиваешь? Садись,- Алекс отодвинула свою тарелку, освобождая место. - Видел, что тут было?

    - Видел, - Бен плюхнулся на стул и тут же потянулся к забытой кем-то упаковке сока. - Мой брат только что уничтожил Амалию Рендон перед всей столовой. Я не думал, что он так сможет. Это было одновременно круто и немного страшно.

    - Он заступился за Мел, - тихо сказала Алекс. - При всех.

    - Я поэтому и пришёл, - Бен отставил сок. - У нас одна общая проблема. Мел и Зак.Они оба страдают, оба хороши и сами не сделают ни шага, - Бен плюхнулся напротив Алекс и сразу заговорил, даже не поздоровавшись. - Надо что-то делать.

    - Гениальная мысль, - Алекс отодвинула свою тарелку. - Я уже три дня к этой же прихожу. Предлагаешь закрыть их в подсобке?

    - Исключено. Мел тебя убьёт. Зак - меня. Я в этом раскладе не участвую.

    - Тогда что?

    - Зак потерял ту повязку, - Бен понизил голос. - Коричневую. С дурацкой надписью.

    - И что?

    - А то. Ты найдёшь её. Скажешь Мел, что это шанс. Она сама к нему придёт - он растает. Я брата знаю.

    Алекс задумалась, постукивая пальцами по столу.

    - Допустим. А если она не захочет? Мел упрямая.

    - Ты её сестра,- Бен пожал плечами.- Придумай что-нибудь.

    - Например?

    - Не знаю. Припугни чем-нибудь.

    Алекс взяла со стола пластиковую вилку, покрутила в руках.

    - Знаешь, она до сих пор спит с плюшевым осьминогом,- пролепетала она, наклонившись к Бену.- Подёргаю за эти ниточки.

    Бен уставился на неё.

    - Ты реально это сделаешь?

    - А ты сомневаешься?

    - Нет, - он отодвинулся. - Уже не сомневаюсь.

    - Тогда идём за повязкой.

    - А если ничего не выйдет?

    - Выйдет, - она уже шла к выходу. - У неё просто нет выбора.

    Когда прозвенел звонок, коридоры школы опустели с той пугающей быстротой, которая бывает только в школах: секунду назад здесь толпились, смеялись, перекрикивались, а теперь остались только запах дешёвого освежителя и далёкие голоса учителей, ведущие свои уроки за закрытыми дверями.

    Алекс и её спутник крались по коридору второго этажа так, будто за ними гнались. Бен, который обычно ходил вразвалочку, теперь вжимал голову в плечи при каждом шорохе.

    - Ты идёшь как на ограбление, - прошептала Алекс. - Расслабься.

    - Отличный совет, - фыркнул Бен. - Двое учеников шарятся по мужской раздевалке. Если нас застукают, что мы скажем?

    - Ищем зарядку для телефона.

    - Гениально. Учителя точно поверят.

    Они свернули в коридор, где пахло хлоркой и старыми носками. Дверь в раздевалку оказалась не заперта. Бен проскользнул внутрь первым, Алекс за ним.

    Внутри было темно и тихо. Только узкая полоска света из коридора выхватывала скамейки и шкафчики.

    - Он положил её на скамейку, - сказал Бен, опускаясь на корточки. - Ту, где обычно сидит.

    - Коричневая, с надписью? - уточнила Алекс, заглядывая под шкафчики.

    - Ага. "Luck of the Brave". Он в ней даже спал, пока мама не сказала, что пора стирать.

    - Романтик.

    Они перерыли всё. Каждую скамейку, каждый шкафчик, даже мусорную корзину. Бен залез на шкафчики, нашёл там только пыль и чей-то свитер огромного размера.

    - Её здесь нет, - сказал он, спрыгивая вниз.

    - Может, в классе? На поле?

    - На поле мы бы заметили. Я сам видел, как он клал её на скамейку. Куда она могла деться?

    - Кто-то взял? - предположила Алекс. - Из команды?

    - В команде все знают, чья это повязка, - Бен покачал головой. - Он с ней не расставался.

    Он опустился на скамейку, ссутулился и уставился в пол.

    - План провалился, - сказал он глухо. - Волшебного примирения не будет.

    - Не ной, - Алекс села рядом. - Придумаем что-то другое.

    - Например?

    - Не знаю. Скажем Мел, чтобы она сама поискала. Не подкидывать повязку, а сказать: "Слушай, Зак потерял твой подарок, он везде его ищет, может, ты тоже посмотришь?"

    Бен поднял голову.

    - То есть мы не даём ей повязку, а просто направляем?

    - Именно. Она сама найдёт - сама принесёт. Это даже лучше.

    Бен оживился, но тут же снова скис.

    - А если она не найдёт?

    - Тогда будем делать вид, что ищем, пока она сама не наткнётся.

    - Звучит глупо.

    - А как это подать, чтобы звучало умно? - Алекс повернулась к нему. - "Дорогая Мел, мы с Беном решили, что ты должна найти повязку Зака, потому что это приведёт к вашему примирению. Где она - понятия не имеем, но мы её обязательно найдём".

    - Ладно, - Бен встал. - Ты говоришь Мел, что Зак потерял повязку и везде её ищет. Сделай вид, что сама узнала.

    - Допустим.

    - А я тем временем обойду классы и коридоры. Спрошу у людей. Если найду - скажу тебе, ты ей подскажешь.

    - А если не найдёшь?

    - Тогда будем делать вид, что ищем, пока она сама не наткнётся.

    Алекс посмотрела на него долгим взглядом.

    - Ты только что повторил мои слова.

    - Потому что они правильные, - Бен пожал плечами.- У нас нет плана Б. Только это.

    Они вышли из раздевалки. Коридоры были пусты.

    - Всё, - Алекс остановилась. - Я иду к Мел. Ты - к классам.

    Она достала телефон, нашла номер Мел и замерла с пальцем на экране, потому что нужно было придумать слова - такие, чтобы сестра поверила, чтобы согласилась, чтобы не задавала лишних вопросов. Алекс набрала сообщение, стёрла, набрала снова, стёрла, потом глубоко вздохнула и написала: "Мел, я узнала, что Зак потерял ту повязку, которую ты ему подарила. Он везде её ищет. Может, ты тоже посмотришь? Уроки скоро кончатся, успеем до работы. Встретимся у лестницы".

    Три точки появились почти сразу, и Алекс задержала дыхание, глядя, как они пульсируют на экране - Мел набирала ответ, и от этого короткого "печатает" зависело всё.

    "Хорошо. Буду через пять минут", - пришло через несколько секунд, и Алекс выдохнула так, будто всё это время не дышала. Она прижала телефон к груди и посмотрела в сторону коридора, где уже скрылся Бен - план был, оставалось надеяться, что они найдут эту чёртову повязку.

    Пока двое заговорщиков перерывала раздевалку в поисках повязки, исчезнувшей так бесследно, будто её никогда не существовало, в другом конце школы разворачивалась сцена, которую никто из них не мог предвидеть.

    Зора шла по коридору своей обычной походкой - тяжёлой, развалистой, словно она привыкла тащить на плечах груз, который давно перестала замечать, но который всё равно сгибал её. Рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались из резинки отдельными прядями, падая на лицо, а старые босоножки, которые она носила независимо от погоды, громко шлёпали по кафелю. Она почти не смотрела по сторонам, погружённая в свои мысли, и поэтому не заметила, как навстречу ей вышла Мел - такая же отсутствующая, такая же потерянная в себе, что их столкновение было неизбежным. Плечи встретились глухим, несильным толчком, от которого Мел качнулась, но даже не подняла глаз - просто сделала шаг в сторону и продолжила идти, будто ничего не произошло. Зора обернулась ей вслед и на мгновение замерла: обычно люди либо извинялись, либо смотрели испуганно, либо хотя бы замечали её присутствие, но Мел не сделала ничего из этого.

    Она пожала плечами и пошла дальше, к своему шкафчику, который стоял в дальнем конце коридора, где редко кто останавливался - именно туда она его и выбрала в начале года, потому что не выносила, когда кто-то толкается рядом, лезет с разговорами или делает вид, что она такая же, как все. Она уже доставала ключ из кармана, когда заметила, что у шкафчика её ждут - три фигуры, такие яркие, такие аккуратные, что они казались инопланетными на фоне облупившейся краски и старого металла. Амалия, Шерил и Бритни стояли с видом людей, которым приходится спускаться в подвал, потому что там забыли что-то важное, и они очень надеются, что это не займёт много времени.

    - Зора, - пропела Амалия, и её голос был сладким, как сироп, в который добавили слишком много сахара, - нам нужно с тобой поговорить.

    Зора не ответила. Она просто смотрела на них, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни враждебности - только усталое ожидание, будто она знала, что рано или поздно этот разговор случится, и теперь просто ждала, когда он закончится. Амалия выдержала паузу, явно рассчитывая, что Зора спросит "о чём" или хотя бы удивится, но Зора молчала, и это молчание оказалось тяжелее любого вопроса. Тогда Амалия протянула руку, и Бритни, стоящая у неё за спиной, торопливо сунула в её ладонь что-то маленькое, коричневое.

    - Это повязка, - сказала Амалия, держа её двумя пальцами, будто боялась испачкаться. - Та, которую Мел подарила Заку. Ты знаешь её.

    - Знаю, - спокойно ответила Зора. - И что?

    - Мы хотим, чтобы ты её спрятала, - Амалия сделала шаг вперёд и положила повязку на край шкафчика, туда, где Зора могла её взять, не прикасаясь к ней самой. - Так, чтобы Мел её нашла. В каком-нибудь месте, где она будет искать. Или просто оставишь где-нибудь, где её увидят.

    - А потом? - Зора взяла повязку, повертела в руках, разглядывая вышитую надпись.

    - Мы скажем Заку, что это Мел её украла, - вступила Шерил, и её голос прозвучал так, будто она озвучивала очевидную истину, в которой не сомневалась ни на секунду. - Что она взяла её, чтобы привлечь его внимание. Или чтобы сделать больно. Как хочешь.

    - И Зак поверит? - Зора подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес, но не к их плану - к тому, как легко они обманывают себя, думая, что всё пойдёт по их сценарию.

    - Конечно, поверит, - Амалия улыбнулась той самой улыбкой, которая должна была означать "мы всё продумали", но на деле выглядела как гримаса человека, не привыкшего, чтобы ему задавали вопросы. - Он уже злится на неё. А тут ещё и это. Он решит, что она просто хочет его вернуть любым способом. Или что она его ненавидит. Неважно. Главное - он не захочет с ней говорить.

    - Нет, - сказала Зора, и её голос прозвучал твёрже, чем она сама ожидала.

    Амалия замерла, а Шерил с Бритни переглянулись с одинаковым выражением - удивлённым и растерянным.

    - Что значит "нет"? - голос Амалии потерял слащавость, став резче, почти злым. - Ты же её ненавидишь. Ты сама кидала её в кусты, ты её преследовала, ты...

    - Я её ненавидела, - перебила Зора, и в её голосе не было ни вызова, ни желания оправдываться - только констатация факта. - Раньше. Теперь мне всё равно.

    - Как это - всё равно? - Амалия шагнула ближе, и в её глазах появилось что-то, чего раньше не было - злость, почти паника, будто она столкнулась с чем-то, что не укладывалось в её картину мира. - Она тебе мешала. Она...

    - Она просто сумасшедшая девчонка, которая любит какого-то парня, - Зора пожала плечами, и этот жест вышел у неё таким тяжёлым, таким усталым, что Амалия на секунду потеряла дар речи. - И этот парень любит её. Мне плевать.

    - Но ты согласилась! - выпалила Шерил, чувствуя, что план рушится, и пытаясь удержать его любой ценой. - Ты же знаешь, что она...

    - Я ничего ей не должна,- Зора повернулась к шкафчику, делая вид, что собирается открыть его и уйти, потому что этот разговор начал её утомлять. - Ищите другую дуру.

    - Сто, - быстро сказала Амалия, и её голос дрогнул, теряя властные нотки.

    Зора обернулась, медленно, будто не веря своим ушам - не тому, что ей предлагают деньги, а тому, как легко эти деньги появляются, когда речь идёт о чужой боли.

    - Что?

    - Сто долларов, - повторила Амалия, и её пальцы уже шарили в сумке, вытаскивая бумажник, и в этом жесте было что-то почти отчаянное. - Сейчас. Наличными.

    Шерил и Бритни смотрели на неё с одинаковым выражением - удивлённым и испуганным, но спорить не смели, потому что Амалия редко выходила из себя, а когда выходила, последствия были непредсказуемы. Она протянула деньги, и они хрустели в её руке так, будто были ей дороже, чем всё, что она держала в жизни.

    Зора смотрела на купюры, потом на повязку, потом снова на деньги, и в её голове крутились две мысли: сто долларов - это почти две недели продуктов для родителей, который работают в две смены и всё равно не успевают оплачивать счета; и ей всё равно на Мел, на Зака, на их глупую любовь, которая делает их такими уязвимыми, что любая девчонка с деньгами может её разбить.

    - Ладно, - сказала она, забирая деньги и суя их в карман вместе с повязкой. - Я сделаю.

    Амалия выдохнула так, будто только что завершила сложную сделку, и поспешно убрала бумажник в сумку, пока Зора не передумала.

    - Спрячешь так, чтобы она нашла, - заговорила она быстро, возвращая себе прежнюю уверенность. - А мы сделаем так, чтобы Зак был рядом, когда она найдёт. И увидит, что она взяла его вещь.

    - Или что она пыталась её спрятать, - добавила Бритни, чувствуя, что наконец может вставить слово.

    - Да мне всё равно, - перебила Зора, уже закрывая шкафчик. - Спрячу, и дело с концом. Остальное - ваши проблемы.

    Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, оставив трёх девчонок стоять у её шкафчика с одинаковым выражением облегчения на лицах. Повязка лежала у неё в кармане, тёплая, мягкая, с вышитыми буквами, которые Зак читал каждый раз, когда смотрел на свою руку, и Зора чувствовала её тяжесть даже сквозь ткань джинсов. Амалия и её свита, довольные, что всё уладили, уже обсуждали, где и как они устроят сцену, чтобы Зак увидел Мел с повязкой и сделал правильные выводы, а Зора шла по коридору, и внутри неё что-то тяжелело с каждым шагом - не от денег, не от повязки, а от того, что она снова сделала то, о чём, возможно, пожалеет. Но сто долларов есть сто долларов, а Мел ей всё равно. И Зак ей всё равно. Им вообще никто не нужен, а ей нужны деньги. Так что всё правильно. Наверное.

    Мел двигалась по коридору третьего этажа медленно, почти крадучись, и заглядывала в каждый кабинет, где дверь была приоткрыта, - под стулья, под батареи, на подоконники, туда, где обычно никто не смотрит, но куда обязательно закатывается то, что ищешь. Два этажа она уже обыскала, и повязка, которую Зак носил каждый день на запястье, пока не потерял её в пятницу, нигде не находилась. В кармане у неё лежал телефон с сообщением Алекс, и она сжимала его так крепко, что пластик чехла стал тёплым от пальцев - будто от этого могла зависеть удача.

    В конце коридора показался директор , и Мел узнала его по широкой спине, по характерной походке человека, который носит галстук каждый день, даже когда никого нет рядом, по блестящим от геля волосам, зачёсанным назад так тщательно, что каждый волосок лежал на своём месте. Он шёл, разглядывая планшет, и заметил её раньше, чем она успела свернуть в боковой проход.

    - Мисс Морган? - голос у него был низкий, спокойный, совсем не тот, которым он останавливал нарушителей на линейках. - Почему вы не на уроке?

    Мел остановилась и почувствовала, как внутри всё сжимается, — не от страха наказания, а от того, что сейчас придётся объяснять то, что не объясняется словами.

    - У меня окно, - ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я помогаю другу найти вещь, которую он потерял. Повязку. Коричневую, с надписью.

    Директор кивнул, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он знал, о ком она говорит - вся школа знала, чья это повязка и что она значит.

    - Похвально, - сказал он. - Только на следующий урок не опаздывайте.

    Он уже собирался идти дальше, когда из бокового коридора, ведущего к техническим помещениям, вышла женщина, которую Мел никогда раньше не видела. Высокая, худая, с гладко зачёсанными назад светлыми волосами и серой униформой, которая висела на ней, как на вешалке, оставленной кем-то в коридоре. Она несла ведро и швабру, и двигалась с той неестественной плавностью, которая бывает у людей, старающихся занимать как можно меньше места, но при этом занимала его больше всех.

    Директор остановился, глядя на неё с недоумением, которое не успело перерасти в подозрение.

    - Извините, - сказал он, - вы здесь работаете? Что-то не припомню вас.

    Женщина улыбнулась - улыбка вышла правильной, вежливой, но не затронула её глаз, которые смотрели куда-то мимо директора, вглубь коридора, туда, где стояла Мел.

    - Да, сэр, - голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой, которая делала его похожим на шелест сухой листвы.- Новая уборщица. Сегодня первый день. Меня направили в это крыло.

    Директор кивнул, и его лицо разгладилось - он явно обрадовался, что всё объясняется просто, что нет ни нарушения, ни проверки, ни лишних вопросов.

    - В таком случае добро пожаловать, - сказал он и пошёл дальше по коридору.

    Женщина проводила его взглядом, а потом повернулась к Мел. На секунду их глаза встретились - и в этом взгляде было что-то такое, от чего Мел захотелось сделать шаг назад, но она не сделала, потому что не могла объяснить себе, чего испугалась. Женщина улыбнулась снова - на этот раз только губами, не глазами - и, кивнув, будто здороваясь со старой знакомой, скрылась в одном из кабинетов, притворив за собой дверь.

    Мел постояла ещё секунду, глядя на закрытую дверь, и уже собралась идти дальше, когда из-за неё донёсся звук — глухой, негромкий, похожий на треск. Она не придала ему значения: в старом здании школы всегда что-то скрипело, шуршало, потрескивало, особенно на третьем этаже, где трубы проходили под потолком и гудели каждый раз, когда в подвале включали что-то. Она повернулась и пошла к лестнице, чтобы проверить следующий этаж, - и не знала, что за закрытой дверью, в пустом кабинете биологии, языки пламени уже лижут парты, взбираются по шторам к потолку, а женщина в серой униформе стоит у окна, смотрит, как огонь ползёт по стенам, и улыбается.

    Сирена ворвалась в школьные коридоры так внезапно, что, казалось, сам воздух вздрогнул - резкий, пронзительный звук разливался по этажам, проникал в каждый кабинет, и через секунду школа, ещё минуту назад тихая и сонная, превратилась в растревоженный улей, из которого сотни голосов вырывались наружу, смешиваясь с воем сигнализации. А школа загоралась с каждой секундой всё больше и больше.

    Двери распахивались одна за другой, выпуская учеников - кто-то выбегал испуганный, прижимая к груди рюкзак, кто-то, наоборот, двигался с неуместным оживлением, будто пожарная тревога была долгожданным развлечением посреди скучного учебного дня. Учителя выходили следом, пересчитывая своих, выстраивая в колонны, направляя к выходу, и в этом хаосе было трудно разглядеть кого-то одного.

    Алекс и Бен как раз поднимались на третий этаж, когда сирена застала их на лестничной площадке. Бен замер первым, инстинктивно пригибаясь, но Алекс рванула вверх, туда, где по её расчётам должна была быть Мел, и только оказавшись на верхней площадке, увидела, что путь ей преграждает широкая фигура мистера Эванса.

    - Стоять, - сказал он, и голос его перекрыл и сирену, и шум внизу. - Всем на выход. Живо.

    - Но моя сестра на первом этаже, - начала Алекс, пытаясь обойти его, но мистер Эванс шагнул вперёд, мягко, но твёрдо направляя их вниз.

    - Я знаю, - ответил он, и в его голосе, спокойном и ровном, было что-то такое, от чего Бен понял: он тоже боится, просто не позволяет себе это показать.- Учителя эвакуируют всех. Вы будете только мешать, если побежите туда сейчас.

    Он пошёл с ними рядом, держась так близко, что никто не мог отстать или свернуть, и только когда они оказались на улице, в общем потоке учеников, Алекс успела обернуться и увидела, как мистер Эванс, уже не глядя на них, шагает в ту сторону, где стоят только прибывшие пожарные.

    Мел не обращала внимания на сирены, потому что каждый её шаг, каждый взгляд был подчинён одной цели. Она открывала одну дверь за другой, несмотря, что уже каждый кабинет был в огне, заглядывала под стулья, под столы, в углы, и каждый раз, когда ничего не находила, чувствовала, как внутри нарастает отчаяние, смешанное с той глупой, детской надеждой, что вот сейчас, ещё немного, и она увидит коричневую ткань с вышитыми буквами.

    Дым стал гуще, когда она подошла к последнему кабинету в конце коридора. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель пробивался странный, мерцающий свет - такой, какой бывает только у огня. Она толкнула дверь плечом и замерла на пороге: одна стена уже горела, пламя лизало парты, подбиралось к потолку, и воздух в кабинете был горячим, сухим, почти невыносимым. Но Мел смотрела не на огонь - в дальнем углу, за старой шваброй, прислонённой к стене, лежала повязка. Коричневая, с вышитой надписью. Та самая.

    Она не думала о том, откуда здесь эта повязка, как она здесь оказалась, почему лежит именно здесь, в кабинете, который уже охвачен огнём. Она просто рванула вперёд, перешагивая через упавшие стулья, обходя пылающую парту, и когда её пальцы сжали ткань, когда она прижала повязку к груди, она почувствовала, что всё было не зря.

    А в следующую секунду позади неё с глухим грохотом рухнула балка, и когда Мел обернулась, она увидела, что проход, через который она только что вошла, перегорожен горящим деревом. Пламя поднималось всё выше, перекидываясь на соседние парты, на полки с книгами, на доску, и дыма стало так много, что она начала кашлять, прикрывая рот рукавом. Она попыталась подойти ближе к завалу, но жар был таким сильным, что пришлось отступить, а с другой стороны огонь уже добрался до стены, отрезая последний путь.

    Она осталась одна в этом маленьком пространстве, которое с каждой секундой становилось всё меньше, а дыма всё больше, и повязка в её руках была единственным, что напоминало о том, зачем она сюда пришла. Мел закрыла глаза и попыталась сосредоточиться, пытаясь найти внутри себя тот холодный, живой огонь, который всегда был там, глубоко, который позволял ей управлять водой, который связывал её с морем. Она протянула руки вперёд, стараясь направить его наружу, чтобы он погасил пламя вокруг, но ничего не произошло - только слабый, едва заметный холодок пробежал по пальцам, и всё. Она была слишком слаба, слишком напугана, слишком пуста после всех этих дней ссор, бессонных ночей и слёз, которые она выплакала в подушку, - её силы иссякли там, где она меньше всего ожидала, в самый нужный момент.

    Она опустилась на пол, прижимаясь спиной к стене, которая ещё не горела, и чувствовала, как веки тяжелеют. Дым наполнял лёгкие, и кашель становился всё глуше, всё слабее, будто кто-то убавлял громкость её жизни. Она сжимала в руке повязку Зака и думала о том, что так и не успела её отдать, так и не успела сказать, что любит, что всё, что было в сквере, - не она, что она никогда не хотела делать ему больно. А семья... а как же родные? А как же Алекс и Карлос? А потом она перестала думать.

    На улице стояла та особенная жара, которая бывает только при пожарах - когда воздух становится плотным, сухим и, кажется, сам обжигает лёгкие, даже если ты стоишь далеко от горящего здания. Ученики сбились в неровные группы по периметру школьного двора, кто-то плакал, кто-то смотрел с испуганным любопытством, а кто-то просто молчал, и это молчание было тяжелее любого шума.

    Алекс вцепилась в свой ремешок на шортах так, что побелели костяшки, и смотрела на школу, из окон которой валил густой чёрный дым, перемешанный с искрами. Второй этаж уже полыхал открытым огнём - жёлто-оранжевые языки вырывались из разбитых стёкол, лизали стены, поднимались к крыше, и с каждым новым окном, которое вспыхивало, Алекс чувствовала, как внутри неё что-то обрывается, будто эти огненные нити тянутся прямо к ней, и каждая новая вспышка отнимает что-то важное, что она не может назвать.

    - Она выйдет, - сказал Бен, но голос его дрожал. - Она умная. Она найдёт выход.

    - Она ищет эту дурацкую повязку, - Алекс почти кричала, хотя рядом стояли учителя, и она должна была молчать, должна была верить, что всё будет хорошо, но вместо этого видела, как на третьем этаже, из окна кабинета биологии, вырвалось пламя, и её ноги подкосились, будто пол под ней вдруг перестал существовать.

    Из бокового выхода, пригнувшись, выбежал Зак - он кашлял, вытирал лицо ладонями, и его глаза сразу заметались по толпе, по этим десяткам лиц, которые смотрели на него, по пустым пространствам между группами, по всему, где могла быть она. Не найдя, он подошёл ближе, и на его лице было такое выражение, что Алекс, увидев его, поняла: он знает. Он уже знает, что её нет здесь.

    - Где Мел? - спросил он, и голос его был хриплым от дыма, но в этой хриплоте слышалось то, что не спрячешь за словами - там был страх, который делает голос чужим.

    - Она... - начала она, но не смогла договорить, потому что слова застревали в горле, не желая становиться правдой.

    - Она ищет твою повязку, - раздался голос сзади, сладкий, как патока, и ядовитый.

    Амалия стояла с Шерил и Бритни, и на её лице была та самая улыбка, которая появлялась, когда она чувствовала своё превосходство, но сейчас улыбка эта выглядела нелепо на фоне горящей школы, и в ней было что-то болезненное, будто она не понимала, что происходит. Её идеальный хвост растрепался, на щеке чернела полоса от дыма, но она всё равно держалась так, будто позировала для школьной газеты.

    - Представляешь, Зак, - продолжила она, и голос её стал громче, рассчитанный на то, чтобы его услышали, - твоя ненаглядная Мел сама же украла и побежала в горящую школу, чтобы выделиться перед тобой. Романтично, правда?

    Шерил хихикнула, Бритни тоже попыталась, но у неё получился скорее всхлип.

    - Заткнись, - сказал Зак, и голос его был таким, что Амалия сделала шаг назад, наткнувшись на Шерил, и улыбка сползла с её лица, как маска, которую срывают в неудачный момент. - Заткнись сейчас же.

    - Это ты заткнись, - огрызнулась Амалия, но голос её дрогнул, и в нём уже не было той сладости, только страх, который она пыталась спрятать за злостью. - Она сама виновата. Никто её не просил лезть в огонь.

    - Это я её попросил, - сказал Бен, и все повернулись к нему. Он стоял, бледный, с перекошенным лицом, и смотрел на брата так, будто признавался в чём-то, что не имело прощения. - Я придумал этот план. Сказал Алекс, чтобы она сказала Мел, что ты потерял повязку. Думал, если она её найдёт и принесёт тебе, вы помиритесь. Это я виноват.

    - Мы оба виноваты, - добавила Алекс. - Думали, что это хорошая идея. Что она найдёт повязку и всё будет как раньше. Мы же не знали, что будет пожар.

    Зак смотрел на них, и в его глазах была такая боль, что Алекс, увидев её, поняла: сейчас он развернётся и уйдёт, и они никогда не смогут ничего ему объяснить, никогда не смогут попросить прощения, потому что нет таких слов, которые могут вернуть то, что уже сделано. Но он не ушёл. Он стоял, сжимая кулаки, и молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах, - там была злость на них, на себя, на всё, что привело к этому, и ещё там была надежда, которую он сам, наверное, не замечал, но она держала его здесь, не давая уйти.

    В этот момент к учителям подбежал Чико - он был бледный, в очках, сползших на нос, и его голос, обычно быстрый и тараторящий, сейчас срывался на крик, и в этом крике было что-то от того страха, который не умещается в слова:

    - Там! На первом этаже! Я видел силуэт в окне! Кто-то там, в кабинете в конце коридора! Я точно видел!

    Алекс услышала это, и всё внутри неё оборвалось - она рванула вперёд, туда, где дым клубился из разбитых окон, где огонь лизал стены, где была Мел, одна, в этом аду, который с каждой секундой становился только больше. Но Бен схватил её за плечи, прижал к себе, не давая сделать и шага.

    - Пусти! - закричала Алекс, пытаясь вырваться, и её голос ломался, превращаясь в крик, в который она вкладывала всё, что было внутри. - Это Мел! Это она там! Пусти меня!

    - Ты ей ничем не поможешь...

    Он не договорил. Потому что мимо них, расталкивая учителей, которые пытались его остановить, мимо директора, который кричал что-то про безопасность и приказ, мимо пожарных, которые только подъезжали к школе, промчался Зак. Он не слышал, не видел ничего - только дверь, в которую надо войти, только дым, в котором надо найти её, только то, что осталось у него, и что он не мог потерять.

    Учителя бросились за ним, но он уже скрылся в чёрной, клубящейся мгле, оставив за собой только крики и тишину, которая была страшнее любого пожара, потому что в этой тишине не было ничего - только ожидание, которое длилось дольше, чем любой урок, любая игра, любая разлука.

    Алекс стояла, глядя туда, где скрылся Зак, и не могла дышать - воздух стал слишком плотным, слишком горячим, и каждое движение давалось с трудом. Бен держал её, и на его лице было то же выражение, что и у неё - надежда, которая вот-вот превратится в отчаяние, но пока ещё держится, пока ещё есть время.

    А за их спинами Амалия, Шерил и Бритни смотрели на горящую школу, и в их глазах не было ничего, кроме пустоты - той самой, которая бывает, когда ты так долго играешь в свои игры, что забываешь, где игра, а где жизнь. И только сейчас, глядя на дым, поднимающийся к небу, они, кажется, начинали это понимать.

    Зак обогнул здание с той стороны, где огонь ещё не добрался до первого этажа, но дым уже стелился по земле густыми, клубящимися волнами, и в этом дыму было что-то живое - он наступал, обволакивал, заставлял жмуриться и кашлять, даже если ты ещё не успел вдохнуть. Окно, которое он искал, находилось в кабинете в конце коридора, том самом, где они с Мел однажды прятались от дождя после футбольной тренировки: тогда здесь пахло мелом и старыми книгами, и они сидели на подоконнике, слушая, как капли барабанят по стеклу, и никто из них не знал, что это воспоминание станет одним из самых тёплых в их жизни.

    Сейчас от того окна ничего не осталось - стёкла выбиты, рама обуглена, и пламя лижет её с той стороны, готовясь перекинуться на крышу. Зак упал на колени перед подоконником и сквозь едкий, выедающий глаза дым увидел её. Мел лежала на полу, в трёх метрах от проёма, и её лицо было бледным, почти белым, а рука всё ещё сжимала повязку - ту самую, коричневую, с вышитыми буквами, которую он носил каждый день, которую потерял, из-за которой она полезла в огонь. Она не двигалась, и он не мог разобрать, дышит она или нет, потому что дым клубился между ними, искажая очертания, делая её силуэт размытым, будто она уже наполовину ушла в другое место, откуда не возвращаются.

    Он врезал локтем по стеклу, которое чудом уцелело в раме, и оно разлетелось на острые осколки, порезав руку, но боли он не почувствовал. Перемахнув через подоконник, он оказался в аду: жар ударил в лицо, заставив зажмуриться, и на секунду ему показалось, что он провалился в место, где нет воздуха, где нет ничего, кроме этого пламени, которое подбиралось к ним со всех сторон, обжигая кожу даже сквозь одежду. Он схватил Мел за плечи, приподнял, и она была такой лёгкой, такой беспомощной, что у него внутри всё сжалось от страха, который оказался сильнее любого огня, потому что огонь можно потушить, а страх потерять её - нельзя.

    Он вытащил её на улицу, волоча за собой, не чувствуя, как осколки стекла впиваются в ладони, как дым жжёт горло, как сердце колотится, мешая дышать. Он тащил её, пока не оказался на безопасном расстоянии от здания, на той стороне школьного двора, где огонь уже не доставал, где воздух был чище, а земля - просто землёй, а не раскалённой сковородой, и только тогда, опустившись на колени рядом с ней, понял, что руки у него дрожат, и он не может их унять, и голос не слушается, когда он пытается позвать её по имени.

    - Мел, - сказал он, и голос прозвучал хрипло, будто он наглотался дыма, хотя дыма здесь уже не было. - Мел, слышишь меня?

    Она не отвечала. Её лицо было серым, губы бледными, и только когда он взял её за руку и сжал, почувствовав, как её пальцы безвольно лежат в его ладони, он заметил, что повязка всё ещё зажата в её кулаке - та самая, которую он искал, которую потерял, из-за которой она полезла в огонь.

    - Дура, - сказал он, и голос сорвался, потому что в это слово он вложил всё - страх, злость, любовь, которую не умел называть, отчаяние, которое некуда было деть. - Ты самая большая дурочка. Зачем ты это сделала? Зачем?

    Она не отвечала, и он тряхнул её за плечи, не сильно, но отчаянно, и когда она кашлянула - первый раз, слабо, почти неслышно, - у него перехватило дыхание. Она кашляла снова, и снова, и он приподнял её, придерживая за спину, чтобы ей было легче, и когда она открыла глаза, он увидел в них сначала пустоту, а потом страх, а потом - узнавание, и это узнавание врезало сильнее, чем любой пожар, потому что в нём было всё - надежда, вина, любовь, которую она тоже не умела называть.

    - Зак? - прошептала она, и голос её был слабым, будто она говорила из другого мира, откуда только что вернулась.

    - Да, - сказал он, и в голосе его не было радости, потому что радость ещё не успела пробиться сквозь страх и злость. - Да, это я. Ты что, совсем с ума сошла? Ты могла погибнуть! Ты понимаешь это? Ты могла там сгореть!

    Она смотрела на него, и её глаза наполнялись слезами, которые смешивались с копотью на щеках и оставляли светлые дорожки, и когда она разжала пальцы, показывая повязку, он увидел, как её рука дрожит.

    - Я нашла, - сказала она, и в её голосе была такая же дрожь, как в руке. - Я нашла её для тебя. Ты потерял, и я хотела… я думала, если найду, ты поймёшь, что я… что я не хотела…

    - Ты что, правда думала, что мне нужна эта повязка больше, чем ты? - он почти кричал, и в его голосе было всё, что накопилось за эти дни - страх, который он носил в себе, злость, которую не на кого было выплеснуть, бессилие, которое душило. - Ты полезла в горящую школу ради куска ткани? Ты могла умереть, Мел! Умереть!

    Она заплакала - не тихо, как плачут, когда хотят скрыть слёзы, а по-настоящему, всем лицом, и слёзы эти текли по её щекам, смешиваясь с сажей, и она не вытирала их, потому что руки были заняты - одна всё ещё сжимала повязку, а другой она вцепилась в его руку, боясь отпустить, будто он мог исчезнуть, если она ослабит хватку.

    - Я не хотела, чтобы ты думал, что я… - она всхлипнула, пытаясь говорить, и слова вылетали из неё, путаясь и натыкаясь друг на друга, будто боялись не успеть. - Те слова, которые я сказала в сквере… они были неправдой. Каждое слово. Ты для меня не был удобным, ты не был чужим, ты… - она замолчала, потому что дыхания не хватало, и её плечи тряслись, и Зак видел, как она борется с собой, чтобы сказать то, что должна.- Я не могу забыть, что я тебе сказала, - продолжила она, и в голосе её было столько отчаяния, что у него сжалось сердце. - Я сама себя не могу простить. Я слышу эти слова постоянно. Я вижу твоё лицо, когда ты уходил. И я… я клянусь всем, что у меня есть, что я не хотела этого. Я не знаю, что это было, я не понимаю, что со мной происходит, но это была не я. Это была не я, Зак.

    Он слушал её, и в его голове крутилось то, что он хотел сказать, что должен был сказать, но слова никак не складывались. Он вспомнил тот день в сквере - её глаза, которые смотрели на него так, будто он был ей чужой, будто они никогда не были близки, и тогда он подумал, что это гнев, что она наконец показала своё истинное лицо, и это было больнее, чем любые слова, потому что он верил, что знает её, а оказалось, что не знает. Но сейчас, глядя на неё - на её лицо, испачканное сажей и слезами, на её руки, которые дрожали, на её глаза, которые смотрели на него с такой надеждой, что ему стало страшно,- он понял, что ошибался. Он не знал, что это было, но это была не она.

    - Я помню твои глаза в тот день, - сказал он, и голос его стал тише, потому что это было важно, и он не хотел, чтобы кто-то ещё услышал. - Они были… иными. Я тогда подумал, что это гнев. Что ты наконец показала, кто ты есть на самом деле. Но сейчас я понимаю - это было что-то другое.

    Мел смотрела на него, боясь верить, боясь надеяться, и повязка в её руке была единственным, что напоминало ей о том, зачем она туда полезла, и о том, что она чуть не потеряла.

    - Ты мне веришь? - спросила она, и в голосе её было столько страха, сколько не было даже в том кабинете, когда огонь подбирался со всех сторон, потому что огонь - это просто огонь, а он - это всё. - Ты правда мне веришь?

    Зак посмотрел на неё - на её лицо, которое он знал лучше своего, на её глаза, которые сейчас смотрели на него так, будто он был единственным, что у неё есть - и понял, что не может сказать ей то, чего не чувствует. Но он чувствовал.

    - Я не знаю, как это объяснить, - сказал он, и голос его дрогнул, потому что признаваться в этом было страшнее, чем бежать в горящее здание. - Но я тебе верю.

    Мел всхлипнула, и её рука, сжимавшая повязку, расслабилась, будто эти слова были тем, что держало её всё это время, будто без них она бы просто упала и не смогла подняться.

    - Я тоже был не прав, - сказал Зак, и ему пришлось сделать усилие, чтобы вытолкнуть эти слова, потому что признавать свою вину было тяжело, особенно когда она лежала перед ним, бледная и слабая, и смотрела так, будто он был всем, что у неё есть. - Я не дал тебе шанса объясниться. Я ушёл. Я сделал вид, что тебя не существует. Я даже с поля тебя выставил. И это было неправильно. Я был зол и обижен, и я не хотел ничего слышать. Но я должен был. Я должен был выслушать тебя. Я должен был…

    Она перебила его, приподнявшись на локте, и её лицо оказалось совсем близко, и она смотрела на него так, будто пыталась запомнить каждую чёрточку, каждую морщинку, каждый след от копоти.

    - Я без тебя не могу, - сказала она, и в её голосе не было театральности, только правда, которую она держала в себе все эти дни, которая душила её каждую ночь, когда она не могла уснуть. - Я пыталась, но ничего не вышло. Каждое утро я просыпалась и думала, что сегодня ты посмотришь на меня, и всё будет как раньше. А ты не смотрел. И мне казалось, что схожу с ума.

    - Я тоже, - признался Зак, и эти слова дались ему тяжелее всего, потому что они делали его уязвимым, снимали ту броню, которую он носил все эти дни, показывали то, что он прятал даже от себя. - Я ходил по школе, видел тебя в коридорах, и мне хотелось подойти, но я боялся. Я боялся, что ты снова скажешь те слова. Что я опять буду никем для тебя.

    - Ты не никто, - Мел села, и её голос окреп, хотя она всё ещё кашляла после дыма, и в этом кашле было что-то от той жизни, которая возвращалась в неё с каждым новым вздохом. - Ты для меня всё. Ты меня изменил. Ты был тем, кто… кто заставил меня поверить, что я могу быть собой. И когда я сказала тебе те слова, я ненавидела себя больше, чем ты можешь себе представить. Я каждый день хотела подойти, объяснить, но не знала как.

    - А я злился, - сказал Зак, и в его голосе проступила горечь, которую он пытался скрыть, но она выходила наружу, потому что это было слишком важно, чтобы молчать. - Я злился на тебя, на себя, на всех. Я даже Бена слушать не хотел, когда он говорил, что ты не такая. А потом пришёл домой, и он сказал мне, что если я тебя потеряю, то останусь с тем, с чем был до тебя. С короной на голове, которая никому не нужна. И я понял, что он прав.

    - Твой брат умный, - тихо сказала Мел, и в её голосе впервые за всё это время проскользнуло что-то похожее на улыбку.

    - Умный, но наглый, - ответил Зак, и сам не заметил, как уголки его губ дрогнули, потому что в этой шутке, такой простой и обычной, вдруг оказалось всё то, чего им не хватало эти дни - легкость, возможность говорить просто так, не боясь, что каждое слово может стать последним. - Он мне ещё скажет потом, что был прав.

    Они замолчали. Вдалеке кричали пожарные, кто-то звал их, и дым всё ещё поднимался над школой, и стёкла продолжали вылетать из окон с глухим звоном, но здесь, на траве, вдали от всего этого, время текло иначе - медленно, вязко, давая им возможность сказать всё, что они не сказали.

    - Я так испугался, - сказал Зак, и его голос сорвался на этих словах, потому что они были самыми страшными из всех, что он когда-либо произносил, и в них была правда, которую он не мог скрыть. - Когда я увидел, что тебя нет среди наших. Когда услышал, что ты в школе. Я подумал, что не успею. Что ты…

    Он не договорил, потому что Мел вдруг рванулась к нему, обхватила его шею руками и прижалась так сильно, как только могла, и он почувствовал, как она дрожит, как её дыхание перехватывает, и понял, что она тоже боялась - боялась, что он не придёт, боялась, что он не простит, боялась, что они так и не скажут друг другу всё, что должны были сказать, и останутся каждый со своей обидой, которая будет длиться дольше, чем этот пожар.

    - Не делай так больше, - сказал он, со злостью, но не на Мел, а на себя, на этот пожар, на всё, что едва не отняло у него самое важное. - Никогда больше не лезь в огонь ради меня. Ни ради повязки, ни ради чего. Поняла?

    - Поняла, - ответила Мел. - Только ты тоже. Не уходи. Никогда больше не уходи.

    - Не уйду, - сказал он, и эти слова были клятвой, которую он давал самому себе, потому что понял, наконец, что терять её - это единственное, чего он боится по-настоящему. - Обещаю.

    Они сидели на траве, вдали от огня, от дыма, от всего этого кошмара, и повязка, которую Мел так и не выпустила из рук, лежала между ними, коричневая, с вышитыми буквами "Luck of the Brave". Удача храбрых. И в тот момент, когда он наконец взял её - не из её рук, а вместе с её руками, сжав их в своих - он понял, что удача храбрых не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы бояться, но всё равно идти в огонь. За тем, кто тебе дороже жизни.

    Зак вёл Мел под руку, и она держалась за него так, будто он был единственным, что удерживало её на ногах - после дыма, после страха, после всего, что случилось, каждый шаг давался ей с трудом, но она шла, и это было главным, потому что она могла бы и не идти вовсе.

    Алекс не дождалась, пока они подойдут. Она рванула навстречу раньше, чем кто-то успел её остановить, и в следующую секунду Мел оказалась в её объятиях - таких крепких, что можно было сломать рёбра, и таких родных, что Мел не захотела их размыкать, даже когда стало трудно дышать.

    - Ты что, совсем с ума сошла? - Алекс говорила почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько ярости, сколько не хватило бы на десять пожаров, и эта ярость была единственным, что удерживало её от того, чтобы разрыдаться в голос. - Почему ты не вышла со всеми? Зачем ты полезла туда? За этой тряпкой? Ты чуть не сгорела из-за неё, Мел!

    - Это не тряпка, - слабо возразила Мел, но Алекс уже трясла её за плечи, вжимая в себя и отстраняя одновременно, будто не могла решить, хочет ли она её обнять или побить, и в итоге делала и то и другое с такой силой, что у Мел закружилась голова.

    - Это тряпка! - голос Алекс сорвался на крик, но тут же упал снова, потому что кричать она не могла - не было сил. - Это кусок ткани, Мел! Просто кусок ткани! А ты - моя сестра! Ты хоть понимаешь, что я тут делала, пока ты там была? Я стояла и смотрела, как горит вся школа, и не знала, выйдешь ты или нет! Я думала, что ты...

    Она не договорила, потому что голос отказал окончательно, превратившись в один долгий, сдавленный всхлип, и Мел, которая минуту назад едва стояла на ногах, вдруг нашла в себе силы обнять сестру в ответ, прижать к себе так же крепко, как та прижимала её, и не отпускать.

    - Прости, - сказала Мел, и в этом коротком слове поместилось всё, что нельзя было объяснить никакими другими словами. - Прости, я больше не буду.

    - Не будешь, - кивнула Алекс, вытирая лицо рукавом, на котором уже не было копоти, потому что она вытирала его снова и снова все эти минуты, пока ждала. - Я прослежу.

    Бен стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел то на брата, который так и не отпустил руку Мел, то на Алекс, то на повязку, которую Мел по-прежнему сжимала в кулаке. И когда Мел наконец отстранилась от объятий и увидела его, она улыбнулась.

    - Твой план сработал, - сказала она, и в её голосе не было злости, только та лёгкая, почти насмешливая нотка, которая появлялась, когда она была по-настоящему счастлива. - Правда, с небольшими осложнениями.

    - Я больше никогда не буду придумывать планы, - сказал Бен, и в его голосе было столько облегчения, что все снова засмеялись, и даже Зак, который всё это время молчал, глядя на Мел, вдруг улыбнулся - первой своей улыбкой за эти долгие, страшные дни, и в этой улыбке было всё, что он не мог сказать словами.

    - Не будешь, - сказал он брату, и в его голосе слышалась та самая братская насмешка, которая была их общим языком с тех пор, как они научились говорить. - Мы теперь сами.

    Алекс, которая уже успела заметить, как он держит Мел за руку, как смотрит на неё, будто она — единственное, что имеет значение, тихо хмыкнула, и в этом звуке было и облегчение, и радость, и усталость, и ещё что-то, что называется "наконец-то".

    - Ну, вы, кажется, разобрались,- сказала она её голосе было то самое тепло, которое появляется, когда всё наконец становится на свои места после долгого хаоса. - А то мы уже устали за вас всё придумывать.

    - Теперь мы сами, - повторил Зак, и это слово теперь звучало иначе, чем минуту назад - твёрже, увереннее, потому что он наконец знал, что оно значит, и готов был нести эту ответственность, сколько бы это ни длилось.

    Они стояли на траве, в стороне от пожарных машин, от толпы, от всего этого хаоса, и дым всё ещё поднимался над школой, и где-то завывали сирены, и люди бегали с какими-то шлангами и носилками, но здесь, в этом маленьком кругу из четверых человек, было тихо и спокойно, и казалось, что всё самое страшное осталось позади.

    Но за парковкой, у самого леса, где кончались фонари и начиналась темнота, женщина в сером платье уборщицы остановилась и медленно, почти небрежно, сняла с себя этот образ, как снимают надоевшую маску после долгого дня. Её униформа превратилась в лохмотья цвета глубокой ночной волны, которые колыхались на ветру, хотя ветра не было; волосы, ещё минуту назад собранные в невзрачный пучок, рассыпались по плечам белым, лунным светом, а кожа стала бледной до прозрачности - такой бледной, что казалось, она никогда не видела солнца и не увидит никогда.

    Она стояла под деревом, глядя на школу, на дым, на пожарных, на детей, которые обнимались и смеялись, и на её лице не было ни злости, ни разочарования - только спокойная, терпеливая уверенность, которую не поколебать ни пожаром, ни неудачей. Она проиграла сегодня, но она знала, что это лишь одна битва из многих, и терпение - это то, чего у неё в избытке, и она может ждать столько, сколько потребуется.

    Сегодня Мел и Алекс не погибли. Сегодня она промахнулась. Но это был только первый ход в долгой игре, а она умела играть в долгие игры. Она развернулась и шагнула в темноту леса.