Глава 37 «Кан Эрик»

Эрик был пойман.Связан, избитый, но взгляд — тот же ледяной, который Чон помнил ещё с их первой встречи.

— Где она? — рявкнул Чон.— Розэ? — повторил Эрик, словно имя было шуткой.— Говори! — Чон шагнул вперёд, кулаки сжаты, пальцы белые.

Эрик молчал.Глухое, упрямое молчание.

Чон дал команду.Помощники привязали Эрика к столу.

— Я хочу, чтобы он заговорил, — сказал Чон холодно.— Или... — продолжил, и голос сорвался — я не знаю, что с ним сделаю, если она умрёт!

Первый удар током.Эрик дернулся, застонал, но не сказал ни слова.

— Кровь на руках — это мелочь, — сказал Чон, срываясь, — если она умрёт! Ты не отделаешься легко.

Они били его, резали, пытали всеми методами, которые знали.Кровь лилась, пот смешивался с кровью, глаза Эрика блестели от боли и шока, но он не сдавался.

— ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! — кричал Чон, почти ломаясь.— Говори! Где ОНА?!

Эрик молчал.И это молчание... срывало крышу у Чона.Секунды шли слишком быстро, сердце билось как молот, каждая минута — на вес золота.

— Чёрт! — выдохнул Чон. — Время уходит!

Он уже не думал о правилах.Он не думал о методах.Он действовал чистым инстинктом.

Эрик лежал на полу, весь в крови, но глаза по‑прежнему ясные.Он молчал.

— Ты... Ты ублюдок... — прохрипел Чон, — если с ней что‑то случится...Клянусь ты пожалеешь.

Эрик не ответил.И это молчание резало сильнее, чем все удары вместе.

В комнате было только дыхание Чона и мокрая от крови тишина.Каждая секунда становилась пыткой, каждое движение — отчаянным шагом к невозможному.

Чон стиснул зубы.Время истекало.И никто не знал, что будет дальше.

Эрик лежал, весь в крови, глаза вспыхивали упрямой тьмой.Чон стоял над ним, кулаки сжаты, дыхание прерывистое.Время шло. Каждая секунда терялась и исчезала

— Знаешь, Чон... — Эрик начал спокойно, почти лениво. — Твоё время вышло. И её время тоже.

Чон дернулся.— Что ты сказал?! — рявкнул он.

— Я сказал... — Эрик улыбнулся криво, — что твоя маленькая игра заканчивается.Мои люди уже работают.Она лежит в холодной земле, глубоко, сыро, тяжело.Зарыта, Чон. За живо.

Чон побежал к нему, лицо исказилось яростью.— Ты лжёшь! — кричал он, но голос дрожал.— Если они убьют ее. Я похороню тебя, но перед этим сожгу тебя заживо... — руки дрожали, кулаки сжимались до боли.

Эрик усмехнулся.— Хочешь проверить? — сказал он. — Я бы сам не советовал. Она ещё не кричит. Но звук её страха скоро услышишь ты. В кошмарах.

— Скажи, где она! — Чон почти заорал, его контроль над собой рушился.—  Говори! — повторял он, почти вплотную к лицу Эрика.

— Не скажу, — хладнокровно ответил тот. — Ты думаешь, что удары, кровь, пытки... сломают меня?Нет.Я просто понаблюдаю.И смотри: каждая минута для тебя — это капля её жизни.Каждая капля... в земле.

Чон сжал зубы.Его руки дрожали, тело тряслось.Срыв был близко.Он был почти на грани, почти потерял контроль.

— Если она погибнет, — сказал он сквозь сжатые зубы, — я уничтожу тебя...

Эрик просто улыбнулся.— Спокойно, Чон...Она ещё жива. Пока что.Но скоро... твоя сила не спасёт её.

И в этот момент Чон понял одно: каждая минута на счету, и его привычная хладнокровность рушится, оставляя только ярость, отчаяние и желание разорвать Эрика на месте.Его продолжали пытать жестоко, кроваво, но он не сдавался и не признавался.

РОЗЭ

Меня подняли резко.Не словами — руками.

Хватка была жёсткая, без эмоций. Чужие пальцы впились в плечи, в локти, в спину. Я успела только вдохнуть, прежде чем меня потащили к выходу.

— Отпусти! — голос сорвался сразу. — Вы не имеете права!

Ответа не было.

Холодный воздух ударил в лицо. Ночь. Машина. Дверь распахнулась — меня буквально вбросили внутрь. Металл, запах бензина, чьё‑то тяжёлое дыхание рядом.

Машина тронулась.

Я билась. Пиналась. Кричала.Но сил не хватало. Их было больше. Намного больше.

— Всё зря, — сказал один из них тихо, почти устало. — Не усложняй.

Слова ударили сильнее, чем руки.

Я замолчала. Не потому что сдалась.Потому что начала слушать.

Колёса ехали долго. Слишком долго.Город остался позади. Дорога стала неровной. Тишина — гуще.

Когда меня вытащили, я поняла где мы.

Запах сырой земли.Тишина, в которой нет ни людей, ни машин.Кладбище.

— Нет... — выдохнула я. — Пожалуйста...

Меня потащили между рядами. Камни. Могильные плиты. Чужие имена.Я думала, что боюсь смерти.Но Нет.Я боялась быть забытой под землёй.

— Он не успеет, — сказал кто‑то за спиной. — Время вышло.

Я рванулась изо всех сил. Укусила. Ударила локтем.Меня швырнули на колени. Земля была холодной, влажной. Грязь впилась в ладони.

Я подняла голову.

— Он придёт, — сказала я хрипло. — Вы зря это делаете.

Смех. Короткий. Пустой.

— Все так говорят.

Меня подняли снова.Я чувствовала, как под ногами проваливается край — яма.Слишком узкая. Слишком глубокая.

Паника накрыла волной.

— Чон... — вырвалось само. — Пожалуйста...

Меня опустили вниз резко. Спина ударилась о землю. Холод сразу пробрался под кожу. Сырость. Тьма.

Надо мной — силуэты.Лопата.

Я закричала.

Не красиво.Не героически.Как человек, который не хочет исчезнуть.

Земля посыпалась сверху.Понемногу.Медленно.

Я зажмурилась, вцепившись пальцами в холодную почву.

Если ты слышишь...Если ты жив...Пожалуйста, успей.

Я не знала, сколько у меня времени.Я знала только одно —

я всё ещё дышу.

Земля давила на меня, холодная, мокрая, тяжёлая.Каждый вдох был как будто первый и последний одновременно.Сырость забилась в рот, ноздри, глаза.Руки связаны, ноги скованы — сопротивление бессмысленно.

Сначала был страх. Потом — отчаяние. Потом — ощущение полного исчезновения.Всё сжалось до одной точки: тьма, холод, тяжесть.Где-то далеко звучали шаги, лопаты, чей-то смех, но я почти не слышала.

Я пыталась думать о Чоне. О его руках, о его голосе, о том, как он бы рвал землю ради меня.Но мысль — если он не успеет... если это конец — проникала, как ледяная игла.

Дыхания почти не осталось.Голова кружилась, лёгкие горели, сердце билось неровно, словно в панике.Каждое движение становилось мучением, каждый вдох — борьбой.

Я закрыла глаза.И в тишине, в темноте, в холодной земле... я произнесла последние слова.

Чон... я люблю тебя...Я люблю тебя.Больше, чем могу объяснить.Больше, чем могу вынести иногда.

И если бы можно было вернуться назад, я бы действовала иначе.Я бы говорила, слушала, доверяла.Я бы не позволяла страху и гордости разрушать нас.

Ты был всегда рядом, даже когда я отталкивала.Ты был светом, когда я терялась в себе.И я... я так боюсь, что потеряла слишком много, прежде чем поняла это.

Но знай, Чон... даже если мир сложится иначе, даже если наши пути разойдутся,я верю, что где-то, в другой жизни...мы будем вместе.И я скажу тебе эти слова снова — и уже не буду молчать.

Прости меня... пожалуйста.

ЧОН

Эрик сидел, весь в крови, связанный, но взгляд горел хладнокровием.Чон стоял над ним, кулаки сжаты, дыхание прерывистое.Секунды тянулись, как годы.

— Сколько у нас времени? — спросил Чон сквозь зубы, почти не слыша себя.

Эрик усмехнулся.— А ты думаешь, что это просто вопрос? Время... оно относительное, Чон. Твоё и её. Оно почти закончилось.

Чон шагнул вперёд.— Скажи! Где она?!

Эрик наклонил голову, будто слушал что-то невидимое.— Она... ты хочешь точное место? — сказал он медленно, будто выбирая слова. — Я могу тебе сказать. Но интересно... а успеешь ли ты?

Чон стиснул зубы.— Ты хочешь, чтобы она умерла? — голос сорвался. — Если не скажешь, я...

— Спокойно, — перебил Эрик, улыбаясь. — Я не против твоей ярости. Она будоражит. Но давай сделаем это красиво.Ты готов?

Чон промолчал, глядя прямо в глаза врагу.

— Юго‑восточный участок старого кладбища, — наконец сказал Эрик, медленно и чётко. — Глубокая яма, свежая земля. Мои люди уже почти закончили.— Минуты на исходе, Чон. Сколько у тебя осталось... решай сам.

Чон вдохнул глубоко, напряжение сжимало грудь, сердце колотилось.— Спасибо, — сказал он коротко. — Этого достаточно.

Эрик улыбнулся криво, но взгляд его был тёмным, холодным:— Только не опоздай. Иначе... — он замолчал, и его молчание стало последней издевкой.

Чон рванул к машине, ощущая давление времени как никогда прежде.Каждая секунда была на исходе.И теперь он знал: Она ждёт, и он должен успеть, прежде чем земля заберёт её окончательно.

КЛАДБИЩЕ.Юго-Восточная часть.

Как только Эрик сказал —«Юго-восточная часть. Захоронена За-жи-во» —Чон сорвался с места.

Машины шли без света. Никто не говорил. Даже связь молчала. Чон смотрел вперёд, но видел только одно: он опаздывает.

Кладбище встретила их холодом.

Юго-восточная часть была заброшенной — без дорожек, без табличек, без имён. Здесь не хоронили по правилам. Здесь избавлялись. Земля сразу бросилась в глаза — тёмная, свежая, неровная. Никакого камня. Никакого надгробия. Просто вспаханная почва, будто кто-то торопился закончить и уйти.

— Здесь, — тихо сказали позади.

Чон уже стоял на коленях.

— Копать. — произнёс он глухо. — Живо!.

Помощники взяли в руки инструменты и стали копать.Землю рвали руками и лопатами. Комья летели в стороны. Кто-то срывал ногти, кто-то матерился сквозь зубы. Чон копал сам. Он не чувствовал ни холода, ни боли — только нарастающий ужас.

Тело показалось быстро.Слишком быстро.

Розэ лежала прямо в земле.Без гроба.Без ткани под спиной.

Руки были связаны за спиной. Ноги — стянуты грубо, верёвкой. Платье в земле, грязи, волосы спутаны, лицо бледное, губы синие. Пальцы были согнуты, ногти забиты землёй — она копала. Она пыталась выбраться. Она боролась.

Чон замер.

Он не сразу понял, что перестал дышать.

Потом медленно, почти осторожно, взял её на руки. Земля осыпалась с её плеч, с волос, с лица. Она была холодной. Не просто холодной — чужой.

— Нет... — прошептал он. — Не так... не здесь... не одна...

Он прижал её к себе, будто мог согреть. Вернуть.

— Я пришёл, — говорил он тихо, почти спокойно. — Слышишь? Я здесь. Я всё понял. Я больше не стану тебе надоедать. Очнись, пожалуйста... вставай. 

Тело не ответило.

Кто-то отвернулся. Кто-то опустился на колени. Сан отвернулся и вытер слезу. Никто не осмелился вмешаться.

Чон сидел в разрытой могиле, прижимая её к себе, и смотрел в пустоту.

— Прости... — выдохнул он. — Я выбрал гордость. А ты выбрала меня. Как всегда.

Он развязал верёвки сам. Медленно. Аккуратно. Как будто извиняясь за каждое прикосновение.

Над могилой не было имени.Не было надгробия.Не было ничего.

Но в этот момент Чон понял:это место он запомнит навсегда.

Юго-восточная часть кладбища снова стала тихой.Только тишина теперь была не пустой —она была наполнена тем,что уже никогда не вернётся.

Чон сидел на коленях у её могилы. Земля была липкой, холодной, с комьями грязи на руках. Он сжал челюсть так сильно, что зубы скрипнули.

Когда бездыханное тело Розэ виднелось на его руках, он вцепился в него руками, как будто мог удержать её жизнь силой мышц. Пальцы впились в её плечи и спину, ногти вонзились в кожу — не специально, а от ярости, от бессилия.

Он рвал остатки верёвок с её рук и ног, сжимая их пальцами, словно эта агрессия могла заменить то, что не успел сделать раньше. Каждое движение было резким, почти жестоким. Лопатой собранная земля лежала вокруг ее могилы, но он не замечал ничего.

Глаза его сверкали. Не от слёз — от ярости на себя, на мир, на то, что позволил этому случиться. Губы сжаты, челюсть напряжена, плечи дрожат от напряжения, но он не падает. Он держит её крепко, неприкосновенно, как если бы сам стал стеной, через которую смерть не пройдёт.

Каждый его вдох был громким, вырванным из груди — он почти рычал, когда аккуратно, но с отчаянием раздвигал её руки, очищал волосы от земли. Руки тряслись от злости, от боли, от невозможности исправить случившееся.

И когда он, наконец, поднял её на руки, тело было холодным, бесформенным... Чон сжал зубы, сжал кулаки, сжал её к себе. Ещё несколько секунд он стоял так, дрожа от внутреннего гнева, ярости, которая не знала выхода, и только потом медленно поднял глаза, готовый встретить любого, кто посмеет взглянуть на него.

В этой тишине кладбища была слышна только его тяжёлая, рваная грудь.И земля, по которой он ещё несколько секунд бился ногтями, словно требуя вернуть то, что невозможно вернуть.

Он забрал её сам.Никому не позволил помочь.

Тело Розэ лежало неподвижно, и Чон на мгновение замер, прежде чем поднять её. Холод сразу прошёл по рукам, но он не отдёрнул их — наоборот, прижал её ближе, будто мог согреть. Ни одного слова. Ни одного лишнего вдоха. Он донёс её до машины, аккуратно уложил на заднее сиденье, поправил волосы, закрывая лицо от света фонаря, а дверь захлопнул глухо.

Всю дорогу он смотрел только вперёд.Руль был сжат так сильно, что побелели костяшки. В салоне стояла тишина, давящая, как приговор. Она была рядом — и одновременно бесконечно далеко.

Когда машина въехала на территорию главного особняка, Чон вышел первым.— Под вишнёвым садом, — сказал он тихо. — Выройте могилу. Здесь.

Его никто не переспросил.

Он приказал умыть её. Смыть землю, следы боли, всё, что не должно было остаться с ней. Переодеть в чистое, светлое — то, что он видел на ней в лучшие дни. Он не отворачивался, но и не подходил ближе. Просто смотрел. Молча. Каменно.

Когда всё было готово, он вышел в сад.

Ночь была спокойной. Вишневые деревья стояли недвижимо, будто знали, зачем он здесь. Земля под деревьями была свежей, тёмной. Розэ лежала тихо, словно уснула.

Чон остановился напротив.

Он смотрел медленно, запоминая её всю. До последнего.

Светлые волосы, разложенные по плечам.Линию шеи.Татуировку лотоса на ключице — ту самую, к которой он когда‑то прикасался. Символ чистоты и возрождения, который теперь резал его изнутри как ножЕё руки —  красивые, тонкие, хрупкие, те, что держали его, когда он был живым.

Он опустился рядом, но не коснулся.

— Я не оставлю это так, — сказал он негромко. — Я отомщу. За каждый твой вдох, который у тебя отняли.

Ветер шевельнул лепестки, и они упали ей на волосы.

— А потом... — его голос впервые дрогнул, но он заставил себя продолжить, — я вернусь к тебе. Слышишь?... Клянусь.

Он встал.Оглянулся ещё раз. Последний.

И ушёл первым — потому что если бы остался ещё хоть на секунду, он бы не смог уйти вообще.