Глава 23 Помнишь меня?

Я всё ещё помню ту ночь слишком отчётливо.

Раздражающе отчётливо.

Прошло уже несколько недель, но я всё ещё иногда ловлю себя на том, что вспоминаю ту ночь, будто она не ушла в прошлое, а просто спряталась где-то за углом моего сознания и ждёт удобного момента, чтобы снова вцепиться в меня.

Настолько, что иногда мне кажется — я могла бы воспроизвести каждую деталь по памяти, даже если бы кто-то разбудил меня среди ночи и начал задавать вопросы, как на допросе. Как выглядела его комната в полумраке. Как скрипнул пол под моими ногами, когда я вошла внутрь. Как Лео резко сел на кровати, весь в поту, с таким взглядом, будто несколько секунд не понимал, где находится и кто перед ним стоит.

И, Господи.

Я правда никогда раньше не видела его таким.

Не злым.

Не холодным.

Не тем человеком, который смотрит на остальных так, словно заранее знает все их слабые стороны и ему уже скучно.

Нет.

Тогда он выглядел... потерянным.

И это почему-то до сих пор не выходит у меня из головы.

В те несколько недель, что прошли с тех пор, многое успело стать почти привычным. Почти.

Не окончательно — между нами вообще мало что бывает окончательным, — но достаточно, чтобы я уже не воспринимала его сообщения как что-то неожиданное.

Иногда мы виделись в университете, иногда сталкивались между парами, иногда он появлялся у меня так естественно, будто это было самым нормальным способом существования. И, конечно, я каждый раз вела себя так, словно ничего особенного не происходит.

Потому что если бы я начала вести себя как человек, который действительно запомнил ту ночь слишком хорошо, то, пожалуй, сама бы себе показалась подозрительной. А это уже почти диагноз.

Хотя, если честно, с Лео такие вещи и без того начинают выглядеть как нечто слегка сомнительное. Особенно если учитывать, что я до сих пор не до конца уверена, кто из нас тогда первый потерял контроль и почему мне это, в общем-то, не противно вспоминать.

Ужин с семьёй, конечно же, потому что в нашем доме даже обычный вечер почему-то всегда ощущается как какое-то светское мероприятие, на котором всех интересует не то, как ты себя чувствуешь, а то, насколько безупречно ты держишься. Стол накрыт идеально, посуда блестит, свечи стоят ровно, разговоры текут спокойно и предсказуемо, как вода по вычищенным каналам.

Отец обсуждает какого-то партнёра из Нью-Йорка. Мама говорит о благотворительном вечере так, будто от него зависит судьба человечества.

Всё это звучит так привычно, что я даже не сразу осознаю, как сильно меня это раздражает. Не потому, что я не люблю их. Напротив. Я люблю своих родителей. Люблю этот дом в его лучшей версии, когда он наполнен не холодной выверенностью, а чем-то живым.

Но сегодня, как и слишком часто в последние годы, мне хочется просто откинуться на спинку стула и честно сказать: я устала от этого вечного спектакля. От необходимости быть удобной, правильной, красивой, уместной. От статуса, который вроде бы должен защищать, а на деле только делает тебя объектом чужих ожиданий.

Я медленно прокручиваю в пальцах ножку бокала, почти не слушая разговор родителей за столом. Голоса вокруг смешиваются в привычный фон — слишком дорогой фарфор, идеально расставленные приборы, запах чего-то безумно дорогого, что приготовил повар, и бесконечные разговоры о людях, которых волнуют только деньги, связи и фамилии.

Всё как обычно. Наш дом никогда не был местом, где ужины — это просто ужины.

Нет. Это маленький спектакль, где каждый знает свою роль.

Я киваю в нужных местах, периодически делаю вид, что слушаю, и мысленно считаю минуты до того момента, когда смогу уйти к себе.

Потому что сегодня особенно тяжело притворяться, будто меня всё это волнует.

Телефон рядом с тарелкой едва заметно вибрирует. Снова.

Я даже не смотрю сразу. Потому что уже знаю, кто это. Внутри что-то неприятно сжимается.

Последние несколько недель всё стало хуже. Никаких лилий. Никаких открыток. Теперь только сообщения.

И, честно говоря, мне почти хочется вернуть цветы обратно. Потому что это хотя бы выглядело как странное восхищение.

А вот это...Это уже не похоже на восхищение. Это похоже на наблюдение.

Я медленно беру телефон, стараясь не показать выражение лица родителям, и открываю уведомление под столом.

«Тебе не идёт страх, Спенсер.Он портит твои глаза.А они должны смотреть только вверх, когда ты окажешься среди самых прекрасных вещей моей коллекции.»

У меня внутри всё холодеет. Я несколько секунд просто смотрю на экран. Потом быстро блокирую телефон. Дыхание становится чуть тяжелее.

Нет.

Нет-нет-нет.

Это уже ненормально.

Раньше там хотя бы были стихи, цветы, странные комплименты. Теперь это звучит так, будто этот человек действительно считает меня... своей вещью.

Я чувствую, как пальцы сильнее сжимаются вокруг телефона.

Какого чёрта. Как он вообще узнал мой номер?

Я никому его не даю просто так. Тем более незнакомцам.

Может, это кто-то из университета?

Мысль приходит слишком быстро. И именно поэтому становится ещё хуже. Потому что тогда этот человек где-то рядом. Может видеть меня каждый день. Может проходить мимо в кампусе. Может сидеть в соседней аудитории.

И я даже не знаю, кто это.

— Спенсер?

Я резко поднимаю взгляд. Мама смотрит на меня чуть внимательнее обычного.

— Всё в порядке?

— Да, — слишком быстро отвечаю я и тут же заставляю себя расслабить лицо. — Просто устала.

Ложь. Частичная.

Я правда устала. Просто не от того.

Отец кивает, будто принимает ответ без лишних вопросов. Потому что в нашей семье не принято копаться слишком глубоко, если внешне всё выглядит нормально.

Иронично. Мы буквально живём ради красивой картинки.

Я откидываюсь на спинку стула и снова почти перестаю слушать разговор.

Но мысли всё равно возвращаются туда. К Лео. К той ночи. К тому, как он дрожал после кошмара.

Как пытался шутить даже в таком состоянии, будто сарказм — это его личный способ не развалиться окончательно.

И как успокаивался рядом со мной.

Чёрт.

Это вообще должно было произойти именно так?

Потому что я до сих пор не понимаю, как мы пришли от взаимного желания довести друг друга до нервного срыва к тому, что я сидела рядом с ним посреди ночи и гладила его по волосам, пока он приходил в себя после панической атаки.

Хотя... Если быть честной, всё началось ещё раньше. В тот момент, когда я приехала к нему домой.

И, Господи, даже сейчас хочется закатить глаза от воспоминаний о разговоре с Джеймсом.

Адрес дома Лео я узнала у Джеймса, и это был, пожалуй, один из самых странных и в то же время самых смешных разговоров за последнее время.

Я тогда после пар искала его уже минут двадцать, потому что он не отвечал на звонки и сообщения, а потом случайно столкнулась с Джеймсом в коридоре возле факультетского крыла, где он, как обычно, выглядел так, будто у него вообще нет причин спешить и весь мир подстраивается под его ленивый темп.

Я, разумеется, спросила у него, где Лео. Джеймс просто поднял на меня взгляд с тем самым выражением лица, которое у него появляется, когда он уже что-то понял и теперь просто наслаждается этим пониманием.

— А зачем тебе? — спросил он, чуть прищурившись.

— Потому что он не отвечает, — ответила я.

— Это уже интереснее. И тревожнее. Для кого именно — пока неясно.

Я закатила глаза.

— Джеймс.

— Спенсер.

— Ты можешь просто сказать?

Он сделал вид, что задумался.

— Теоретически могу. Практически мне нравится, как ты сейчас выглядишь, когда тебе нужно срочно что-то узнать. Очень сосредоточенно. Почти как человек, который уже придумал, как заставить Лео пожалеть о молчании.

— Я могу и тебя заставить пожалеть, если ты продолжишь.

— Ты серьёзно не знаешь, где живёт Лео? — он тогда посмотрел на меня так, будто я призналась в государственной измене.

— Представь себе, мир не вращается вокруг вашего братства психически нестабильных мужчин.

— О, нет, он вращается. Просто ты ещё не приняла это.

Джеймс только усмехнулся и, не торопясь, назвал адрес. Потом добавил уже с той своей лёгкой, раздражающе спокойной интонацией:

— Он уехал домой к родителям. И да, ты сейчас выглядишь так, будто уже собираешься туда ворваться.

— Я не выгляжу так.

— Конечно. Ты выглядишь так, будто случайно нашла способ телепортироваться.

Я посмотрела на него очень недолго и очень выразительно.

— Спасибо, Джеймс.

— Всегда пожалуйста, Спенсер. Передавай Лео, что если он снова исчезнет, я начну брать у тебя плату за информацию.

— Ты бессовестный.

— А ты к нему едешь, — спокойно ответил он, и в этом было слишком много правды, чтобы это можно было игнорировать.

Я тогда буквально вырвала у него адрес.

Ну ладно. Не буквально. Хотя желание было.

Джеймс слишком долго улыбался этой своей раздражающей понимающей улыбкой, пока писал мне адрес в телефоне.

— Только не говори потом, что я не поддерживаю ваши токсичные романтические линии.

— Между мной и Лео нет никакой романтической линии.

Он посмотрел на меня секунды три. Потом молча отпил кофе, который держал все это время в руках.

— Конечно.

Ненавижу его. Особенно когда он прав.

Тогда я, конечно, сделала вид, что просто уточнила адрес по необходимости. Но Джеймс продолжал смотрел на меня так, будто уже давно знает, что я вечно пытаюсь звучать холоднее, чем есть на самом деле. И, честно говоря, иногда он меня этим бесит.

Особенно потому, что в таких моментах он слишком напоминает человека, которому всё равно, как именно ты себя выдаёшь, потому что он и так уже всё понял.

Слишком удобно.

Слишком раздражающе.

Но в тот раз адрес он мне всё-таки дал, и уже через какое-то время я была у дома Лео, где Натан встретил меня с таким вежливо-спокойным выражением лица, будто девушки, появляющиеся у двери в поисках его хозяина, тут вообще ежедневное явление.

И, возможно, для этого дома, это почти так и было.

Телефон снова вибрирует. На этот раз настолько резко, что я почти дёргаюсь. Сначала я даже не достаю его, потому что знаю: если это Лео написал, он наверняка снова вырубил звук, как обычно. Или вообще где-то потерялся в своих мыслях, что тоже на него похоже. Но через несколько секунд телефон вибрирует снова. И ещё раз. И тогда я всё-таки смотрю.

Не кто-то из знакомых.

Неизвестный номер. Снова!

Я нажимаю на экран не сразу. Секунда. Две. Как будто можно выиграть время, если просто отложить неизбежное. Потом открываю сообщение.

И тут же чувствую, как всё внутри становится неприятно тихим.

Ты снова была слишком близко к тому, что тебе не принадлежит.

Чёрт.

Я быстро открываю следующее сообщение, которое приходит сразу же. И тут уже по-настоящему становится не по себе.

«Ты снова смотришь на телефон под столом.Нервничаешь.Не стоит.Мне гораздо больше нравилось, когда ты улыбалась в саду.»

У меня перехватывает дыхание.

Сад. Какой именно сад? Наш? Кампус? Дом Лео?

Нет.

Нет.

Это уже не просто странно.

Это страшно.

Потому что человек, который пишет это... явно видел меня.

Недавно.

Я моргаю, смотрю ещё раз. Потом следующее сообщение.

«Мне нравится, как ты делаешь вид, что не боишься.»

Ещё одно.

«Ты ошибаешься, если думаешь, что я присылаю цветы случайно.»

Руки остаются почти неподвижными, но внутри уже всё меняется. Цветы, которые сначала казались странной, раздражающей, но всё же хоть как-то понятной навязчивостью, вдруг превращаются во что-то другое. Сообщения — это уже совсем не шутка.

Это не попытка произвести впечатление. Не глупая романтика. Это ощущается как вторжение. Как шаг в моё пространство без разрешения. Как чей-то слишком уверенный голос у самой границы того, что я привыкла считать безопасным.

И самое неприятное — я не знаю, кто это. Вообще не знаю. От этого по коже идёт тонкая, холодная полоска. Не паника ещё. Но уже не просто раздражение.

Ты даже не представляешь, как долго я тебя замечаю.

Я перечитываю фразу и вдруг понимаю, что мне почти не хочется дышать. Не потому, что это красиво. Наоборот. Потому что это звучит слишком спокойно. Слишком уверенно. Слишком... близко.

Как будто человек по ту сторону экрана давно уже не просто смотрел, а ждал.

И это страшнее любых открытых угроз, потому что в угрозе хотя бы есть форма. А тут — только ощущение, что кто-то уже слишком много о тебе знает и не считает нужным это скрывать.

Я убираю телефон в сторону, стараясь не показать, что мне неуютно, хотя на самом деле меня уже начало мутить от этой неизвестности.

И как раз в этот момент мама что-то спрашивает о моей учебе, а отец добавляет пару слов о какой-то встрече, и мне приходится возвращаться в разговор с той самой внешней улыбкой, которую я умею натягивать почти мгновенно.

Всё в порядке.

Да, конечно.

У меня всё прекрасно.

Просто за столом я уже не думаю о семейной репутации и даже не о Лео — я думаю о том, как странно быстро обычная настойчивость может стать похожей на угрозу.

Я резко поднимаю взгляд на окна столовой, будто подсознательно ожидаю увидеть кого-то снаружи.

Темнота. Только отражение комнаты. Но ощущение чужого взгляда никуда не исчезает. И именно в этот момент память неожиданно цепляется за что-то старое.

И именно в эту минуту память, как назло, цепляется за другое. За старшую школу. За того парня, имени которого я сейчас не помню, хотя его ощущение до сих пор иногда всплывает в голове так, будто он сидит где-то на краю воспоминаний и только ждёт, когда я снова его замечу.

Он был... обычным на вид. Вот в чём и была проблема. Ничего яркого, ничего явного. Не тот тип, про которого сразу думаешь «опасный». Средний рост, обычные черты лица, школьная форма, ровная осанка. Но глаза выдавали всё. В них всегда было что-то слишком напряжённое, слишком жадное, будто он смотрел не на человека, а на идею. На возможность.

Будто он постоянно злился на весь мир и одновременно восхищался чем-то внутри своей головы сильнее, чем реальностью.

На шанс зацепиться за то, что ему не принадлежит. От него всегда исходила какая-то странная аура злости и одержимости, и я чувствовала это почти физически, хотя тогда, как и сейчас, не могла бы объяснить, почему именно.

Мы постоянно сталкивались. В коридорах, у шкафчиков, возле библиотеки. Он каждый раз находил повод начать разговор, будто специально проверял, насколько сильно я могу его игнорировать, прежде чем отвечу.

А однажды всё чуть не дошло до драки из-за какой-то ерунды — из-за фразы, из-за тона, из-за того, как он посмотрел на меня слишком долго и слишком уверенно. Я уже не помню, с чего именно всё началось, но отлично помню, как сказала ему тогда — почти с улыбкой, почти с ядом:

Я не помню его имени. Не помню конкретных черт лица полностью. Только ощущение. И одну из наших постоянных стычек.

Тогда он сам подошёл ко мне после занятий. Начал спорить из-за какой-то мелочи — кажется, я назвала его эскизы претенциозными.

Ну, в свою защиту скажу: они правда были претенциозными. Очень.

Там было слишком много трагедии для семнадцатилетнего парня. И слишком много портретов девушек с мёртвыми глазами.

Помню, как он смотрел на меня тогда. Так, будто хотел одновременно придушить и запомнить навсегда.

Жуткое сочетание.

А я, конечно же, вместо того чтобы уйти, начала спорить с ним.

Потому что у меня феноменальный талант не замечать красные флаги, пока они буквально не начинают размахивать ножом перед лицом.

Кажется, тогда я сказала ему что-то вроде:

— Если хочешь, чтобы твоя муза наконец тебя заметила, попробуй стать кем-то интереснее собственной одержимости.

Господи. Меня когда-нибудь научит жизнь молчать?

Судя по всему — нет.

Наверное, это было жестоко. Или слишком честно. Скорее и то и другое. Но он побледнел не от слов. От того, как я это сказала. Будто я попала не в лицо, а в его самую болезненную точку. И, если честно, после того разговора я ещё долго чувствовала на себе его взгляд, даже когда он исчезал из поля зрения.

Тогда мне казалось, что я просто столкнулась с очередным странным мальчиком, которому не хватало внимания.

Сейчас — не знаю. Сейчас я вообще не уверена, что когда-либо действительно понимала, насколько легко некоторые люди умеют прятать своё безумие под обычной человеческой внешностью.

Воспоминание обрывается так же резко, как и пришло.

Я снова смотрю на телефон. Снова открываю сообщение. И мне почему-то становится ещё холоднее.

Потому что этот человек, кем бы он ни был, уже вышел из стадии букетов. Теперь он пишет. Теперь он знает мой номер. Теперь он пишет так, будто имеет на это право.

И если раньше я могла убедить себя, что всё это просто странный, немного болезненный способ привлечь внимание, то теперь внутри у меня начинает подниматься очень неприятное чувство — не просто тревога, а тихий, подспудный страх. Не панический. Не громкий. Глубже. Тише.

Тот, который заставляет подсознательно оглядываться даже там, где всё выглядит безопасным. Тот, который говорит тебе: не игнорируй это, потому что потом будет поздно.

Потому что впервые за долгое время мне действительно страшно. И хуже всего то, что я даже не знаю, кого именно боюсь.

Я выпрямляюсь за столом и делаю вид, что слушаю разговор родителей, но уже практически не слышу их. Перед глазами всё ещё крутится старое воспоминание из школы, тот чужой слишком пристальный взгляд, и, как ни странно, мне это не помогает успокоиться. Наоборот. Потому что теперь я думаю: а сколько таких людей вообще было рядом со мной? Сколько из них просто проходили мимо, а сколько — запоминали? И почему мне вдруг кажется, что этот неизвестный номер не так уж и неизвестен кому-то другому? Я не знаю. И от этого зябко.

Я люблю своих родителей. И даже сейчас, когда разговор за столом снова уходит в сторону статуса, фамилий, обязательств и того, как важно «держать лицо», мне всё равно приятно быть рядом с ними. Это мой дом. Моя семья. Мои люди.

Но прямо сейчас я чувствую себя так, будто сижу за идеально сервированным столом в очень красивой комнате и одновременно кто-то снаружи уже стучит в стекло пальцами, спокойно, методично, не торопясь.

И самое мерзкое — я не знаю, кто это. А значит, это может быть кто угодно. И, возможно, именно это пугает меня больше всего.

*****

Лекция у профессора Итона Уокера всегда напоминала мне что-то среднее между математическим судом, финансовым допросом и мягкой формой издевательства над здравым смыслом.

У него была та самая кафедра, после которой люди либо начинали уважать цифры, либо окончательно убеждались, что их мозг создан исключительно для того, чтобы забывать дедлайны и паниковать в самый неподходящий момент. Итон не был из тех преподавателей, которые разжёвывают всё по десять раз с сочувствием в голосе. Нет. Он говорил так, будто сам факт того, что вы пришли на лекцию, уже означает наличие в вас хотя бы минимального инстинкта выживания.

Высокий, собранный, с вечно ровной осанкой и взглядом человека, который мог бы одним выражением лица обесценить вашу самооценку и ещё успеть поставить галочку в журнале, он стоял у доски с маркером в руке, как полководец, которому доверили не армию, а группу экономически негибких студентов.

— Итак, — начал он, обводя аудиторию взглядом, в котором чувствовалось что-то опасно близкое к разочарованию уже заранее, — если вы хотите вести бизнес, а не играть в него, вам придётся научиться считать. Не «примерно». Не «на глаз». Не «мне кажется, что тут будет плюс». Считать по-настоящему.

Кто-то на заднем ряду тихо хмыкнул. Итон даже не повернул головы, но я почти физически почувствовала, как он это услышал и мысленно похоронил.

— Для тех, кто до сих пор считает, что математика — это скучная дисциплина, напомню: именно она решает, кто останется с прибылью, а кто с красивым отчётом о крахе.

Я сидела чуть в стороне от середины ряда, рассеянно крутя ручку между пальцами и пытаясь слушать. Получалось, если честно, средне. Не потому, что лекция была скучной — Итон умел делать даже разговор о моделях рисков и вероятностных распределениях чем-то почти завораживающим, если вы обладали хоть малейшей склонностью к логике.

Проблема была во мне. Мой мозг, видимо, решил, что в этот день ему необходимо устроить творческий бунт и вернуть мне лицо того старого школьного парня, которого я, казалось бы, уже давно благополучно вытеснила в архив неприятных воспоминаний.

Вот только архив, очевидно, оказался не таким надёжным, как я надеялась.

Это раздражало. До смешного. До злого смеха. До внутреннего вопроса: что за подстава, мозг? Серьёзно, после всего, что с нами случилось за последние недели, тебе не хватило логики?

Нужен был ещё и призрак какого-то полузабытого типа с глазами одержимого хомяка? Спасибо. Очень помогло. Я даже не могла вспомнить его лицо полностью — только ощущение, только этот давящий взгляд, только то, как он однажды слишком резко влез в моё пространство, будто имел на это право.

И именно отсутствие деталей делало всё ещё мерзее. Потому что когда человек исчезает из памяти, а чувство от него остаётся, это уже не воспоминание. Это заноза. Глубокая и крайне неуместная.

— Мисс Эшби? — голос Итона прорезал мою рассеянность, как нож по слишком мягкому маслу.

Я подняла взгляд.

— Да?

Он смотрел на меня с тем выражением лица, которое у преподавателей появляется, когда они уже не уверены, слушал ли ты их вообще хоть одну секунду, но ещё готовы дать тебе шанс выкарабкаться без публичного унижения.

— Можете объяснить, почему в модели спроса важна не только средняя величина, но и разброс данных?

Я на секунду задержала взгляд на доске, потом перевела его обратно на него.

— Потому что среднее значение может быть очень красиво оформленной ложью, — ответила я. — А разброс показывает, насколько эта ложь вообще жизнеспособна.

Несколько студентов тихо усмехнулись. Итон чуть приподнял бровь — едва заметно, но мне хватило. Он не улыбнулся полностью, как это делают обычные люди. Нет. У него только на мгновение смягчился взгляд, и этого было достаточно, чтобы я поняла: ответ ему понравился.

— Неплохо, — сказал он. — Хотя звучит так, будто вы лично пережили слишком много красивых ложей.

— Я учусь на практике, профессор, — сухо ответила я.

По аудитории прокатилась ещё одна тихая волна смешков. К счастью, Итон был из тех, кто не пытается казаться милым. Он просто кивает, если ответ стоящий, и продолжает дальше, как будто не существует ни моего характера, ни чьих-то личных драм, ни того, что у половины группы к этой минуте уже начинает плавиться мозг.

Меня это, как ни странно, даже успокаивало. В мире, где все слишком много изображают, его сухая прямота была почти роскошью.

И всё же, несмотря на это, я поймала себя на том, что взгляд Итона слишком часто, пусть и совсем ненадолго, задерживается на Мэдисон.

Не так, чтобы это было очевидно всем. Большинство, наверное, и вовсе ничего не замечало, кроме того, что профессор чуть дольше смотрит в её сторону, когда проходит по рядам. Но я заметила.

Конечно, заметила. Потому что мне никогда не удавалось не замечать вещи, которые кто-то упорно пытался спрятать за профессиональной собранностью. У него взгляд на Мэди менялся буквально на пару секунд: становился мягче, теплее, чуть менее механическим.

А потом он быстро собирал себя обратно, будто этот крошечный сбой был случайностью, которую нельзя позволить никому увидеть.

Мэдисон, надо признать, это тоже замечала. Или, по крайней мере, вела себя так, будто замечала и делала из этого собственный вид спорта. Она сидела через два ряда от меня, с идеально выпрямленной спиной и выражением лица, которое буквально кричало: я здесь не ради него, а ради образования.

Что было смешно уже хотя бы потому, что каждый раз, когда профессор смотрел в её сторону, у неё слегка менялось лицо. Не настолько, чтобы это увидел весь зал.

Но достаточно, чтобы я поняла: у этой девушки с ним взаимная симпатия, и они оба, судя по всему, потратили уже приличное количество времени на то, чтобы делать вид, будто ничего не происходит.

Мы с Мэди не любили друг друга.

И не особенно старались это скрывать. Она раздражала меня своей привычкой вести себя так, будто она уже знает ответы на все вопросы и просто ждёт, когда остальные догадаются.

Я, в свою очередь, раздражала её, вероятно, тем, что не собиралась подстраиваться под её аккуратный образ вечной превосходящей уверенности. Мы обе слишком хорошо умели держать лицо, а это, как оказалось, мешало нам мирно сосуществовать.

Впрочем, сегодня у нас был хотя бы один общий враг — лекция по математическим моделям, которая не щадила никого. Почти как жизнь, только с меньшим количеством шансов на оправдание.

— Если вы забудете хотя бы один коэффициент, — продолжил Итон, чертя формулу на доске, — то ваш расчёт не просто станет бесполезным. Он станет дорогим способом показать всем, что вы не умеете считать.

Я тихо фыркнула себе под нос.

— Очень мотивирующе, — пробормотала я.

Слева кто-то тоже тихо усмехнулся. Я не повернула голову, но по характерному ленивому дыханию и одной короткой паузе поняла, что это, скорее всего, Лео.

Он сидел на два места дальше, как обычно наполовину откинувшись на спинку стула, с тем выражением лица, которое у него появлялось, когда он одновременно слушал и делал вид, что не слушает.

Меня это, кстати, раздражало бы сильнее, если бы я не знала, что он всё равно запоминает больше, чем кажется. И, видимо, ещё больше, чем ему самому хотелось бы признать.

Я снова попыталась сосредоточиться на лекции, но где-то на фоне сознания всё ещё шевелился этот давний, почти стёртый образ школьного парня.

Пустая заноза из прошлого, которая почему-то всплыла именно сейчас. Почему? Я понятия не имела. Возможно, мой мозг просто решил, что недостаточно того, что меня уже пугает какой-то неизвестный человек с сообщениями и слишком аккуратной одержимостью. Нет, надо ещё и старые тени из школы подбросить. Спасибо тебе, внутренний театр абсурда. Я бы с удовольствием вернула билет.

— Спенсер, — снова раздался голос Итона, уже спокойнее, — попробуйте объяснить, почему в переговорах и управлении важна не только точность, но и доверие к модели.

Я перевела на него взгляд и на секунду задумалась.

— Потому что даже самая точная система бесполезна, если люди ей не верят, — сказала я. — В бизнесе цифры важны, но если репутация рушится, то никакая формула не спасёт.

На этот раз он кивнул без тени сомнения.

— Вот. Это уже мысль.

Где-то справа Мэдисон чуть напряглась, и я почти физически почувствовала её взгляд, брошенный в мою сторону.

Мы с ней иногда обменивались такими молчаливыми уколами, от которых у стороннего наблюдателя, наверное, сложилось бы впечатление, что мы постоянно находимся на грани полноценной драки.

На деле всё было куда скучнее и одновременно сложнее: нам просто не нравилось присутствие друг друга, особенно если рядом был кто-то, кто становился поводом для ревности, сравнения или демонстрации превосходства.

В моём случае — профессор Уокер, в её — по всей видимости, та же проблема. В любом другом контексте это было бы даже смешно. В этом — раздражающе предсказуемо.

Именно в этот момент, когда профессор перешёл к следующему примеру на доске, Оливер произнёс что-то очень тихо — не в мой адрес, скорее в воздух, словно комментировал уже не лекцию, а саму атмосферу:

— Некоторые вещи имеют смысл только тогда, когда их не пытаются удержать.

Я моргнула.

Поздравляю вас, дамы и господа, у меня кажется начались слуховые галлюцинации!!

Фраза ударила в меня слишком неожиданно. Не как удар — скорее как щелчок памяти, от которого где-то внутри всё на секунду замерло.

Я не могла вспомнить, где слышала это раньше. Не могла вытащить ни лицо, ни обстоятельства, ни голос полностью. Но саму фразу — да. И от этого стало почему-то неуютно.

Я чуть повернула голову к Оливеру.

— Что? — спросила я, сама не зная, почему переспросила.

Он поднял на меня взгляд. И впервые за всё это время в его тихом, почти незаметном присутствии что-то изменилось. Не сильно. Но достаточно. Как будто он вдруг понял, что сказал не просто фразу, а что-то, что уже когда-то находило во мне отклик.

— Ничего, — ответил он слишком быстро, и это только подтвердило, что в его тихом тоне было что-то неслучайное.

Я прищурилась.

— Ты это уже говорил раньше?

Оливер чуть напрягся. Совсем немного. Но я заметила.

— Где-то? — переспросил он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Мне кажется, я это уже слышала.

И в этот момент его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы я поняла: он заинтересовался. По-настоящему.

Не тем поверхностным способом, как люди иногда интересуются, чтобы потом забыть. А именно так, как интересуются, если чувствуют, что зацепили что-то личное.

— Ты уверена? — спросил он, уже куда внимательнее.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Чужая рука крепко, но без боли, обхватила меня за локоть.

Лео.

Он поднялся так тихо, что я сначала даже не заметила, как он оказался рядом. Только почувствовала его пальцы на своей коже и поняла, что не успела сказать ничего внятного.

Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии я уже научилась видеть решение, от которого спорить бессмысленно. Он не сказал ни слова. Просто резко, но без грубости, потянул меня в сторону прохода между рядами.

— Лео, — тут же вырвалось у меня, уже с привычным возмущением. — Ты серьёзно?

Он даже не посмотрел на меня, просто продолжил тянуть меня за собой с тем самым видом, который у него появляется, когда он сделал вывод и не собирается никому его объяснять.

— У тебя всегда такой дурацкий способ приглашать меня выйти? — прошипела я уже тише, стараясь не привлекать внимания всей аудитории. — Потому что это почти оскорбительно.

— Ты поговоришь потом, — коротко сказал он.

— Это что, приказ?

— Это экономия времени.

Я возмущённо дёрнула плечом, но внутри, к сожалению, уже понимала, что сопротивляться особенно не хочу. Не потому, что он прав. Не потому, что мне действительно нужно было выйти.

А потому, что в его манере было что-то, от чего у меня внутри мгновенно поднималось то самое знакомое, неудобное, почти раздражающе приятное чувство.

Когда он ведёт себя так — будто знает, что мне лучше идти за ним, чем оставаться, — мне хочется спорить. И одновременно хочется позволить ему это сделать. Что, несомненно, делает меня крайне уязвимой в глазах собственного внутреннего комитета по здравому смыслу.

— Ты невозможен, — пробормотала я, когда он уже вывел меня в коридор.

И, чёрт возьми, мне действительно нравилось то, как он это делает.

Не потому, что мне нравится подчиняться. Не потому, что я мечтаю терять контроль.

А потому, что рядом с ним даже моё сопротивление почему-то становится живым. Настоящим. Как будто он умеет вытаскивать из меня то, что я обычно прячу под слоем иронии, раздражения и идеально выстроенной внешней собранности. И это бесило бы меня гораздо сильнее, если бы не было так... приятно.