Глава 22 Коллекционер

Коридор университета, после лекции всегда казался мне особенно живым — не потому, что в нём было много жизни, а потому, что здесь люди слишком старательно изображали её наличие.

Кто-то смеялся слишком громко, кто-то тащил папки так, будто нёс смысл собственной судьбы, кто-то обсуждал преподавателя так, словно от оценки его рубашки зависело будущее кафедры.

Всё это создавало идеальную ширму для разговоров, которые не должны были звучать слишком громко.

Я любил это место именно за его лицемерную суету. В ней было что-то почти трогательное. Люди в университете всегда делали вид, что они свободны, хотя на самом деле все были привязаны к расписанию, к чужим ожиданиям, к собственным амбициям, к иллюзии, что они сами выбирают маршрут.

Эшли шла рядом со мной быстрее обычного. Она сжимала ремешок сумки так, будто он мог удержать её на поверхности реальности, и смотрела прямо перед собой, избегая лишних взглядов.

Её шаги были ровными, но я замечал, как иногда она чуть сильнее ставит ногу, словно проверяя, действительно ли пол под ней твёрдый. Это было даже забавно. Люди вроде неё всегда думают, что умеют скрывать беспокойство.

А беспокойство, как выясняется, никогда не прячется достаточно хорошо. Оно живёт в голосе, в слишком коротких вдохах, в том, как человек поправляет волосы, когда рядом находится тот, кого он боится и не хочет бояться.

Она же выглядела так, будто мысленно уже искала, куда бы спрятать тело. Возможно, моё. Возможно, своё.

Это даже льстило.

— Ты всегда убегаешь так драматично? — спросил я, засунув одну руку в карман пальто. — Или сегодня мне досталась особая честь?

Эшли раздражённо выдохнула, не замедляя шаг.

— Я иду в библиотеку. Ты будешь и дальше преследовать меня? — спросила она наконец, не глядя на меня. Вопрос прозвучал спокойно, но слишком быстро, чтобы быть естественным.

— Пока что да, — ответил я. — У тебя удивительно недоверчивый тон для человека, который знает, что я всё равно не люблю оставлять разговоры незавершёнными.

Она бросила на меня короткий взгляд — острый, почти раздражённый. Но в этом раздражении уже слышалось что-то иное. Осторожность. Заинтересованность, которую она ненавидела в себе. И страх, который она тоже ненавидела, только ещё сильнее.

— У меня там... встреча.

— Встреча, — повторил я, словно пробуя слово на вкус. — С кем?

— С учебой, Блэквуд. Иногда люди ходят в библиотеку не ради драматичных тайн.

— Какая трагедия. — заметил я. — А я уже решил, что ты просто пытаешься спасти свою душу. Но я всё равно пойду с тобой.

— Заткнись, Блэквуд.

Она все еще боится произносить мое имя. Вместо этого, она всегда предпочитала называть меня исключительно только по фамилии, которая нас частично связывала, и в этом было больше усталости, чем злости.

Она сбилась на полшага.

— Зачем тебе это?

— Мне любопытно, — ответил я слишком честно, чтобы это звучало безопасно. — И ты прекрасно знаешь, что когда мне любопытно, я обычно не отступаю.

Я слегка улыбнулся.

Эшли ничего не сказала. Но я видел, как её плечи напряглись ещё сильнее. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понимать: если я сказал «любопытно», это не значит безобидно.

Это значит, что какая-то деталь уже зацепила мой взгляд, и теперь я буду смотреть на неё до тех пор, пока не разберу по слоям. А иногда — до тех пор, пока она не сломается.

— Хватит. Просто... хватит, ладно? Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Я остановился напротив неё, спокойно, почти лениво рассматривая её лицо.

Эшли всегда старалась выглядеть собранной, правильной, безопасной. Люди любили таких девушек — сдержанных, мягких, надёжных. Но я слишком давно знал её, чтобы верить в эту красивую упаковку. Внутри неё всегда было куда больше грязных мыслей, чем ей хотелось бы признавать. Просто в отличие от меня, она делала вид, что их не существует.

— Нет, — ответил я тихо. — Я хочу, чтобы ты сказала это вслух.

Она сжала губы.

— Ты должен оставить мою подругу в покое.

Вот оно.

Честно и почти красиво.

Я наклонил голову, будто действительно обдумывал её просьбу.

— Должен? Ты опять используешь это слово. Оно начинает меня обижать.

— Я серьёзно.

— А я, по-твоему, шучу?

Её взгляд стал жёстче.

— Ты не понимаешь, насколько это всё ненормально.

Я усмехнулся.

— Нет, Эшли. Это ты не понимаешь, насколько люди привыкли называть ненормальным всё, что не могут контролировать.

Она отвела взгляд на секунду — плохой знак. Когда человек перестаёт смотреть в глаза, значит, он уже проигрывает разговор.

— Я знаю, на что ты способен.

Тишина между нами стала плотнее. Вот это уже было ближе к правде.

Я шагнул чуть ближе.

— Правда? И на что же, по-твоему?

Она не отступила, гордая, глупая, почти замечательная.

— На всё, — тихо сказала она. — Именно поэтому я и переживаю.

Не за себя, за неё.

Спенсер.

И вот тут мне стало действительно интересно. Я внимательно посмотрел на свою кузину.

— Ты переживаешь за подругу? Как благородно.

— Не смей.

— Что именно? Замечать очевидное?

Она раздражённо провела рукой по волосам.

— Ты не знаешь, что такое нормально заботиться о ком-то.

— Возможно. Но я прекрасно знаю, что такое ценить.

Мы снова пошли вперёд.

Теперь уже медленнее. Коридор постепенно пустел, впереди виднелся стеклянный выход во внутренний двор кампуса.

Мы вышли из здания в прохладный дневной воздух. Университет «дикого ястреба» раскинулся перед нами своими корпусами, дорожками, массивными окнами и ухоженными деревьями, которые по осени выглядели почти торжественно.

Студенты растекались по территории небольшими группами, кто-то курил у лестницы, кто-то спорил о зачётах, кто-то делал селфи на фоне главного фасада, будто здание могло как-то улучшить их лица.

Мне нравилось смотреть на всё это с лёгким внутренним превосходством. Не потому, что я считал себя выше. Просто я обычно видел то, чего другие не замечали: кто за кем идёт, кто на кого смотрит дольше, чем нужно, кто в чьём присутствии становится тише, а кто — наоборот, слишком громким.

Именно поэтому я заметил Лео раньше, чем Эшли решилась о нём заговорить.

Он стоял у дальнего края дорожки, чуть в стороне от основной толпы, и, как всегда, создавал впечатление человека, который не просто находится где-то рядом со Спенсер, а постоянно держит её в поле зрения. Не навязчиво. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза всем.

Но достаточно, чтобы внимательный наблюдатель понял: он не случайно оказался здесь и не случайно оказался именно в этот момент. Он следил. Это было видно по его позе, по направлению взгляда, по той сосредоточенной, почти болезненной собранности, с которой он отслеживал её перемещение даже тогда, когда она не находилась рядом.

— Вот он, — тихо сказала Эшли.

Я чуть повернул голову.

— Кто?

Она метнула на меня взгляд, полный раздражённой обречённости.

— Не делай вид, что не понимаешь. Лео.

Имя прозвучало слишком быстро.

Я не посмотрел на неё сразу, но заметил это почти физически: лёгкий румянец, коснувшийся её щёк, почти незаметный, но вполне достаточный для человека, который умеет читать чужие реакции не хуже текста.

Вот оно. Не просто волнение. Не просто знакомый страх. Что-то куда более предсказуемое и куда более жалкое. Привязанность, которая не получила ответа.

О, вот это уже было куда любопытнее.

Я сделал вид, что ничего не заметил.

Я дал тишине немного пожить между нами, а потом будто между прочим спросил:

— Лео, — повторил я медленно, словно проверяя, как это имя ложится в разговор. — И что он делает?

Эшли отвела взгляд на секунду дольше, чем нужно.

— Смотрит на Спенсер. Как обычно.

Я хмыкнул.

— Как обычно. Значит, это уже входит в привычку.

Она не ответила, но в её лице что-то едва заметно дрогнуло. Я знал этот тип дрожи: человек ещё не признаёт свою слабость, но уже вынужден жить рядом с ней.

— Он всегда так? — спросил я, когда мы свернули к дорожке, ведущей в сторону библиотечного корпуса.

— Что именно?

— Следит за ней. Идёт за ней взглядом так, словно боится потерять. Или думает, что имеет на это право.

Эшли сжала губы и мгновенно напряглась. Интересно.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я просто хочу понять, почему он так одержим ею.

— Он не одержим.

Я коротко усмехнулся.

— Тогда ты слишком плохо его знаешь. Или слишком хорошо врёшь самой себе.

Она остановилась почти незаметно, всего на мгновение, но этого хватило.

— Ты ничего о нём не знаешь.

— Какая же ты наивная, моя дорогая кузина. — я делаю пазу, а после продолжаю, — Он слишком часто рядом с ней. Следит за ней, будто у него контракт на охрану её душевного равновесия. Меня это начинает раздражать.

Мы пошли дальше, и я позволил тишине растянуться между нами ровно настолько, чтобы она почувствовала её вес. Эшли всегда была хороша в молчании, когда речь шла о чужих тайнах.

Но собственные тайны она носила хуже. Они проявлялись в мелочах — в слишком резкой смене голоса, в том, как быстро она переводила разговор, в том, как её взгляд на секунду становился мягче, когда имя Лео снова всплывало в воздухе.

— Расскажи мне о нём.

Она резко посмотрела на меня.

— Зачем?

— Потому что мне интересно.

— Это плохая причина.

— Для меня — вполне достаточная.

Она тяжело выдохнула.

— Лео... сложный.

— Какое романтичное описание.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Он... — начала она и тут же остановилась.

— Он?

Она закатила глаза, но всё же продолжила:

— Он всегда был рядом со Спенсер. Даже когда они делали вид, что она встречается с Джеймсом.

Я посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Делали вид?

— Джеймс её не любил. И она его тоже, если честно. Это была просто... игра. Удобная для всех.

— И это было нормальным?

Эшли усмехнулась без радости.

— Ничего нормального в этом не было. Джеймс вообще...

Она замолчала.

— Что? — спросил я тихо.

— Ничего. Просто он пользовался ею. Это и так все знали.

Я кивнул, но мой взгляд уже скользнул к её лицу. К тому, как она сказала это. Слишком ровно на слове «пользовался», слишком быстро отвела глаза, когда речь зашла о Джеймсе, и слишком осторожно — когда снова всплыл Лео. Между этими двумя именами она будто теряла часть собственной собранности.

— А Лео? — спросил я. — Что он был для неё в то время?

Я слушал её дальше уже не столько из-за самого парня, сколько из-за неё.

— Он всегда рядом. Всегда замечает, если с ней что-то не так. Даже если она делает вид, что всё нормально. Он раздражается, злится, спорит с ней, но всё равно остаётся. Он... такой человек.

— Это не ответ.

— Это всё, что я знаю.

— Нет, — сказал я, чуть повернув к ней голову. — Это всё, что ты готова произнести вслух.

Она остановилась на секунду, и я понял, что попал точно в то место, где её самообладание начинало расползаться тонкой тканью. Её губы чуть дрогнули. Взгляд стал напряжённее. И вот тогда мне стало окончательно ясно то, что я подозревал уже давно.

Эшли влюблена.

Не в кого-то абстрактного. Не в идею. В Лео. В того самого Лео, который смотрит только на Спенсер и никогда — на неё. В этом было что-то почти комическое, если бы не было так удобно для меня.

Люди вроде Эшли всегда сначала убеждают себя, что всё под контролем, а потом становятся жертвами собственных чувств. Они улыбаются, приносят кофе, говорят правильные слова, шутят в нужный момент и всё равно остаются невидимыми для того, на кого хотели бы быть похожими. Я видел это слишком отчётливо. И Эшли, конечно, видела моё понимание в моём взгляде.

— Не смотри так, — сказала она тихо.

— Как?

— Будто ты уже всё понял.

Я едва заметно улыбнулся.

— А я обычно и понимаю. Это часть моей очаровательной натуры. К сожалению, она портит мне жизнь так же регулярно, как и всем остальным.

Эшли не улыбнулась. Ей было не до шуток, и я это чувствовал. Мы уже почти дошли до поворота к библиотеке, когда она вдруг спросила, стараясь говорить ровно:

— Зачем тебе вообще Лео?

Я медленно поднял бровь.

— Он мешает.

— Кому?

— Мне.

— С чего бы?

— Я уже говорил это. Он слишком часто оказывается там, где находится Спенсер.

Эшли стиснула пальцы на ремешке сумки.

— Он просто переживает за неё.

— Переживает? — переспросил я с лёгкой насмешкой. — Ты правда сейчас это говоришь или пытаешься убедить себя?

— Я говорю то, что знаю.

— Нет, — спокойно ответил я. — Ты говоришь то, что тебе удобнее знать.

Она резко остановилась. Теперь между нами было всего несколько шагов дорожки и прохладный воздух, в котором уже чувствовалась близость осени. Эшли обернулась ко мне, и в её лице впервые за весь разговор проступило что-то по-настоящему тревожное.

— Ты специально всё это делаешь, да?

— Что именно?

— Давишь. Смотришь на людей так, будто можешь вывернуть их наизнанку, если захочешь.

Я пожал плечами.

— Не если захочу. Если потребуется.

— Вот именно об этом я и говорю.

— И что тебя пугает сильнее, Эшли? То, что я могу? Или то, что иногда действительно хочу?

Она замолчала. И в этом молчании было уже не просто раздражение — там появилось настоящее, липкое, неприятное понимание. Она знала: я не просто интересуюсь Лео. Я уже мысленно расставляю его по полочкам, как один из тех объектов, которые мешают в общей композиции. А когда я начинаю так смотреть на людей, хорошие вещи обычно долго не живут в своём прежнем состоянии.

— Ты не тронешь Спенсер, — сказала она вдруг, и её голос дрогнул на последнем слове.

Я посмотрел на неё спокойно, почти мягко.

— Почему ты решила, что мне нужно её трогать, чтобы она оказалась там, где ей положено быть?

— Потому что ты сумасшедший.

— Это уже не новость, — усмехнулся я. — Но спасибо, что формулируешь так деликатно.

Она выдохнула, и в этом выдохе было слишком много страха, чтобы его можно было назвать обычным.

Мы шли дальше, и я всё чаще замечал, как она оглядывается в сторону главной дорожки, туда, где Спенсер должна была появиться с минуты на минуту. Она не хотела этого признавать, но её беспокойство было не столько обо мне, сколько о подруге.

Эшли действительно начинала тревожиться за Спенсер. Не потому, что внезапно стала доброй, а потому что слишком хорошо знала, на что я способен, если что-то, по моему мнению, начинает мешать цели.

Именно поэтому её голос стал тише, когда она заговорила снова:

— Лео не просто смотрит.

Я кивнул.

— Я знаю.

— Он будто всё время... ждёт момента.

— Какого?

— Не знаю. Может, разговора. Может, чего-то большего.

Я на секунду задумался.

— Или возможности быть рядом, когда ей будет хуже всего.

Эшли резко посмотрела на меня.

— Ты это серьёзно?

— Я редко говорю несерьёзно. Это слишком утомительно.

Она не ответила, и я позволил себе чуть замедлить шаг. Библиотечный корпус уже был виден впереди — высокий, каменный, строгий, с большими окнами, в которых отражалось небо.

Эшли явно хотела туда быстрее, будто среди книг можно было спрятаться от разговора, который ей не нравился. Но я продолжал идти рядом. Не потому, что хотел помочь ей. А потому, что её ответы были мне нужны. И ещё потому, что в её вине и страхе уже проступала та самая грань, за которой люди становятся особенно интересными.

— Скажи честно, — произнёс я тихо. — Ты ревнуешь?

Эшли остановилась так резко, что я почти удивился её смелости.

— К чему?

— К нему.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд.

— Это абсурд.

— Конечно. Абсурд — самый любимый костюм для правды.

— Ты всегда всё превращаешь в...

— В что?

— В отвратительную игру.

Я улыбнулся уже без тени тепла.

— А ты всё ещё делаешь вид, что играешь только зрительницу. Это, Эшли, куда хуже.

Она побледнела едва заметно. Не потому что я повысил голос — я этого не делал. А потому что она поняла: я не просто догадываюсь. Я уже собрал из её реакций почти целую картину.

И картина была нелепо жалкой, но по-своему красивой: кузина, которая боится собственного родственника, влюблена в парня, смотрящего только на её подругу, и при этом стоит рядом со мной, пока я спокойно разматываю её страх за ниточку.

— Не говори ничего Спенсер, — сказала она вдруг, почти шёпотом.

Я вскинул бровь.

— О Лео?

— Обо мне.

— А разве ты хочешь, чтобы я говорил?

Она не ответила.

— Ты многое ставишь под угрозу, — продолжил я мягко, и вот в этой мягкости уже слышалась опасность. — И мне даже почти жаль тебя. Почти. Но только из эстетических соображений.

Эшли сглотнула.

— Ты ужасен.

— Я стараюсь.

В этот момент она впервые по-настоящему посмотрела на меня не как на брата двоюродного рода, не как на знакомого, не как на навязчивого родственника.

Она посмотрела на меня как на то, чем я был на самом деле. Неудобная, хищная, слишком внимательная тень, которая стоит рядом и улыбается так, будто делает это из вежливости, а на деле давно решила, что человек перед ней — не более чем часть будущей композиции.

— Ты правда пойдёшь за ним? —спросила она чуть слышно.

Я повернул голову в сторону библиотечного корпуса и медленно кивнул.

— Да.

— Зачем?

— Потому что он мешается под ногами, когда я иду к тому, что мне нужно.

Она замерла.

— Ты о Спенсер.

— Конечно, о Спенсер. Меня волнует и интересует только она.

Я посмотрел на неё и добавил почти спокойно:

— Ты же не думала, что я позволю кому-то другому так долго стоять между мной и тем, что я уже выбрал?

Эшли не ответила.

Она просто стояла на дорожке у входа в библиотечный корпус, сжимая ремешок сумки так, будто от этого зависело, останется ли она на месте. В её лице было всё сразу: страх, понимание, вина, растерянность и то самое внутреннее, мучительное осознание, что рядом с ней идёт не просто странный родственник, а человек, который улыбается слишком вежливо для того, кто в мыслях уже давно режет мир на удобные куски.

Я слегка наклонил голову, почти ласково.

— Идёшь? — спросил я.

Она посмотрела на двери библиотеки, потом на меня.

— Ты ведь не отстанешь, да?

Я улыбнулся.

— Нет, Эшли. Не сегодня. Мы так давно не виделись, я хочу прочувствовать этот вкус «семьи»

И мы вошли внутрь, под прохладные своды здания, где тишина только казалась безопасной.

А я уже думал о Лео. О том, как часто он появляется рядом со Спенсер. О том, как его взгляд задерживается на ней дольше, чем следует. О том, что такие люди всегда уверены, будто имеют право на чужую близость, пока кто-то не объясняет им обратное. И я, пожалуй, уже почти решил, что скоро объясню.

Очень спокойно. Очень вежливо. И, как всегда, гораздо страшнее, чем люди обычно ожидают от человека с красивой улыбкой.

*****

Эшли исчезла из поля зрения почти так же естественно, как появляется тень под вечерним светом. Сначала она просто отстала на несколько шагов, будто ей вдруг стало срочно нужно проверить телефон, потом свернула к другому коридору, и в конце концов растворилась в потоке студентов, направлявшихся к библиотеке и соседним аудиториям.

Это было к лучшему. В какой-то момент она начала мешать не столько мне, сколько самой сцене. Есть люди, которые нужны для напряжения, а есть те, кто начинают перетягивать его на себя. Эшли, к несчастью, уже слишком многое понимала. А когда человек понимает слишком много, он становится неинтересным раньше времени.

Я не стал её останавливать.

В этом не было необходимости.

Я остался снаружи ещё на пару секунд, позволяя тишине чуть улечься после разговора. Потом развернулся и направился в сторону другого корпуса — туда, где обычно было меньше людей, меньше шума и больше пространства для наблюдения.

Университет днём был слишком громким. Мне же нравились места, где звук не мешает мысли.

*****

Аудитория оказалась почти пустой.

Данное помещение, так же было совмещенно и с библиотекой.

Редкое везение. Или, если быть честным, вполне предсказуемое — пара не самая популярная, время неудобное, преподаватель известен тем, что не проверяет посещаемость слишком строго. Люди выбирают лёгкие пути. Всегда.

Я занял место ближе к окну, где свет падал мягко и не мешал читать. Книга в руках была скорее фоном, чем необходимостью. Мне не нужно было читать, чтобы выглядеть занятым. Достаточно было держать взгляд на строках и иногда перелистывать страницы.

Обычность — лучшая маскировка.

Я провёл пальцем по краю страницы, будто действительно был погружён в текст, и позволил мыслям выстроиться в привычный порядок. Спенсер. Лео. Эшли. Все они уже занимали свои места в схеме, которая постепенно становилась всё чётче.

Оставалось только правильно соединить линии.

Дверь аудитории открылась.

Я не поднял головы сразу. Это было бы слишком очевидно. Сначала — звук шагов. Лёгкий. Уверенный. Не торопливый. Потом — пауза, словно человек оглядывается, оценивает пространство. И только после этого я позволил себе перевести взгляд.

Спенсер.

Она стояла у входа, слегка наклонив голову, будто решала, стоит ли заходить. В её позе не было неуверенности — скорее привычка выбирать, а не подстраиваться. Она всегда выглядела так, словно любое пространство должно было сначала доказать, что достойно её присутствия.

И это, пожалуй, было самым прекрасным в ней.

Она заметила меня не сразу. Её взгляд скользнул по пустым рядам, по окнам, по доске, и только потом остановился на мне. На секунду — короткую, но достаточную.

Я вернулся к книге.

Спокойно.

Естественно.

Как будто её появление не изменило ничего.

Через несколько секунд я услышал шаги ближе. Она подошла. Не слишком близко, но и не на расстояние случайного прохожего.

Потому что Спенсер стояла передо мной.

Не по-настоящему передо мной — пока ещё нет. Пока лишь в проходе между высокими книжными стеллажами, где свет от узких окон падал мягкими полосами на пол и делал всё вокруг чуть тише, чем было на самом деле. Она появилась там так неожиданно, как появляются вещи, которые потом долго не выходят из головы.

Не громко. Не театрально. Просто вошла в пространство и сразу изменила его.

Я сидел один за дальним столом, раскрыв книгу на странице, которую уже успел прочитать трижды, не запомнив при этом почти ни одного слова. Это было удобно. Люди, занятые чтением, выглядят менее подозрительно, чем люди, которые просто сидят и смотрят по сторонам.

А я сегодня хотел выглядеть именно так: безобидно, спокойно, почти скучно. Обычный студент. Милый, вежливый, неопасный. Тот самый тип, о котором забывают спустя пятнадцать минут после знакомства — если, конечно, он сам не решит иначе.

Спенсер остановилась рядом с моим столом, и я сразу понял, что она колеблется всего долю секунды. У неё была именно такая манера: сначала оценить, потом решить, потом сделать вид, что решение пришло легко.

Она не любила демонстрировать нерешительность, и потому её движения всегда оставались чуть более собранными, чем у большинства людей. Это, как ни странно, делало её ещё красивее. В ней не было ни одного лишнего жеста. Каждая пауза, каждый поворот головы, каждый взгляд выглядели как часть продуманной композиции, хотя я подозревал, что она сама о такой точности даже не задумывалась.

Она посмотрела на меня сверху вниз, чуть прищурившись, и я почувствовал, как во мне почти болезненно остро откликается каждый её штрих: линия губ, светлые волосы, упрямый подбородок, взгляд, который никогда не казался мягким, даже когда она молчала.

В такие моменты мне приходилось прилагать усилие, чтобы не смотреть на неё слишком откровенно.

Это было трудно. Почти мучительно. Но я умел держать себя в руках. По крайней мере настолько, чтобы не напугать её раньше времени.

— Ты один? — спросила она, и в её голосе было что-то одновременно ровное и настороженное.

Я поднял взгляд от книги так, словно только сейчас заметил её присутствие. Лёгкая улыбка, чуть удивлённая, чуть теплая — именно та, которую люди ожидают от «приятного парня», если не знают, сколько усилий стоит это выражение.

— Кажется, да, — ответил я. — Если не считать книги. Она ведёт себя довольно тихо, так что я почти уверен, что мы с ней ладим.

Спенсер едва заметно усмехнулась. Очень коротко. Настолько, что кто-то другой, возможно, и не заметил бы. Но я заметил. И это было почти физически приятно.

Она села напротив без приглашения, и я тут же поймал себя на мысли, что это одно из тех редких действий, которые мне хочется сохранить в памяти до мельчайших деталей. Как она отодвинула стул. Как положила сумку рядом, не на спинку, не на пол, а аккуратно сбоку. Как слегка склонила голову, будто уже заранее приготовилась к разговору, хотя, возможно, пришла сюда лишь из любопытства.

— Я не знала, что ты ходишь в библиотеку, — сказала она.

Я чуть пожал плечами.

— Удивительно, но я иногда делаю вещи, которые не укладываются в чьи-то представления обо мне.

— Это даже звучит подозрительно.

— А ты ожидала от меня чего-то другого?

Она посмотрела на меня долгим взглядом, будто пыталась решить, шучу я или говорю серьёзно. Мне нравилось, как она на меня смотрит, даже не понимая, что именно должно её смущать.

Её внимание было особенным не потому, что оно было тёплым, а потому что оно было полным. Когда Спенсер смотрела на человека, создавалось впечатление, что она либо сейчас решит, стоит ли он её времени, либо уже решила и просто не собирается сообщать об этом вслух.

Именно такие люди опасны. Они не расплескивают эмоции, а собирают их внутрь, как драгоценный металл.

— Может быть, я ожидала, что ты выглядишь... иначе, — сказала она наконец.

Я поднял бровь, позволяя себе мягкую улыбку.

— Разочарованнее?

— Старше, наверное.

— Это комплимент или угроза?

Она усмехнулась чуть заметнее.

— Пока не решила.

Прекрасно. Вот именно так и начинается всё интересное — с недосказанности, которую потом хочется растянуть как можно дольше.

Я закрыл книгу, не потому что закончил, а потому что её присутствие уже стало важнее страницы передо мной.

— А ты? — спросил я. — Что привело тебя сюда? Ты не похожа на человека, который приходит в библиотеку ради тишины.

— А ты похож на такого человека?

Я чуть склонил голову.

— Только когда хочу произвести хорошее впечатление.

— И ты считаешь, что сейчас пытаешься это сделать?

Я посмотрел на неё с выражением, которое, должно быть, выглядело почти честным.

— Разве не видно?

Она хмыкнула, но не ответила. И я, вместо того чтобы продолжить разговор, просто позволил тишине лечь между нами. Это был удачный приём: люди редко выдерживают паузу, если в ней нет угрозы. А у нас угроза пока была спрятана очень глубоко, почти элегантно.

Спенсер первой нарушила молчание.

— Мне сказали, что ты часто сидишь здесь один, — произнесла она. — Не похоже на человека, который избегает людей.

Я коротко улыбнулся.

— Я не избегаю людей. Я просто выбираю, сколько терпения тратить на их общество.

Она чуть приподняла бровь, и я снова поймал себя на том, что почти забываю дышать, когда она делает такие маленькие движения. В них было больше характера, чем у иных людей во всех их речах.

— Это звучит крайне не дружелюбно, — сказала она.

— Ты уверена, что хочешь, чтобы я звучал дружелюбно? — спросил я мягко. — Это ведь часто обманчиво.

Она не сразу ответила. И, возможно, именно это мне нравилось больше всего: Спенсер не торопилась соглашаться с чем-либо просто потому, что фраза прозвучала красиво. Её приходилось убеждать не словами, а тональностью, выдержкой, точностью. Это было почти искусством.

Пока она говорила, я разглядывал её беззастенчиво, но так, чтобы это не выглядело откровенно. Я смотрел на её профиль, на то, как свет скользил по щеке, на линию шеи, на едва заметный изгиб губ, когда она собиралась с мыслью.

Изнутри это ощущалось куда опаснее, чем снаружи. Снаружи я продолжал быть спокойным, милым, даже немного насмешливым. Внутри же мне хотелось зафиксировать каждую деталь, как будто я не просто смотрел на неё, а пытался заранее запомнить её целиком — для случая, когда она окажется ближе, чем сейчас.

— Ты всегда так смотришь на людей? — спросила она вдруг.

Я моргнул, почти искренне удивлённый, и позволил себе лёгкую улыбку.

— Как?

— Так, будто пытаешься что-то в них найти.

Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы она не стала подозрительной.

— Только когда мне интересно.

— И я тебе интересна?

О, Спенсер.

Ты даже не представляешь, насколько.

Вслух я, разумеется, сказал совсем другое:

— Да.

Одно короткое слово. Чистое. Почти безобидное.

Она опустила взгляд на мои руки, потом снова посмотрела мне в лицо.

— Это неожиданно.

— Почему?

— Не знаю. Обычно люди либо слишком стараются это показать, либо наоборот — притворяются равнодушными.

Я тихо усмехнулся.

— А я, значит, выбрал промежуточный вариант?

— Возможно.

— Тогда мне повезло, что ты так внимательно наблюдаешь.

Она чуть усмехнулась, и я почти физически ощутил, как внутри у меня что-то сдвигается — медленно, болезненно и удовлетворённо одновременно. Она всё ещё не знает. Всё ещё видит меня как случайного, странного, но неопасного человека. Это было лучше всего.

Лучше страха — пока. Гораздо лучше.

Спенсер посмотрела в сторону окна, потом снова на меня.

— Ты идёшь на вечеринку в пятницу? — спросила она так, будто это было совершенно обыденным вопросом.

Я не сразу ответил.

Внутри у меня что-то неприятно дёрнулось.

Слово вечеринка мгновенно принесло с собой целую картину: шум, музыка, липкие разговоры, пьяные улыбки, пустые лица, глупые попытки казаться интереснее, чем они есть.

Все эти ничтожества, собранные в одном месте ради того, чтобы притворяться живыми. Мысль о том, что мне снова придётся видеть их, почти вызвала раздражение, достаточно резкое, чтобы его можно было назвать брезгливостью.

Но потом я посмотрел на Спенсер.

И раздражение стало терпимее.

Не исчезло. Просто отступило на шаг.

Если эта вечеринка важна для неё, я выдержу. Я сделаю это спокойно. Я приду туда не ради людей. И не ради музыки. Не ради выпивки. Даже не ради удовольствия, которого там всё равно не найти.

Я пойду туда потому, что она там будет, и потому, что мне нужно продолжать выглядеть тем, кого можно подпустить ближе.

Иногда быть терпеливым — значит добровольно наступать в грязь, если это единственный путь к цели.

Я улыбнулся ей мягко, как будто ответ на самом деле был простым.

— Возможно, — сказал я. — А что?

Спенсер оперлась локтем о стол и чуть наклонилась вперёд.

— Там будет интересно. Ну, по крайней мере, не скучно. И... — она на секунду замолчала, словно выбирая формулировку, — тебе, кажется, не помешает иногда выбираться в люди.

Я почти рассмеялся.

Мне?

Не помешает?

Слова были настолько ироничны, что мне пришлось на мгновение опустить взгляд, чтобы скрыть выражение лица. Я действительно выглядел, должно быть, как человек, которому вот-вот предложат нечто приятное. В каком-то смысле так и было. Только приятное и отвратительное обычно приходят вместе, если рядом достаточно много лишних людей.

— Это забота обо мне? — спросил я, снова поднимая глаза.

— Не льсти себе, — ответила она, но без злости. — Просто приглашение.

Она сказала это спокойно, и в этой спокойности было нечто опасно хорошее.

Она приглашала меня. Сама. Не через посредника. Не через случайное совпадение. Не из вежливости. Из любопытства? Из симпатии? Из простой привычки быть дружелюбной к тем, кто не раздражает её с первых секунд? Какая разница. Главное — она сделала шаг сама.

И мне пришлось удержать на лице ту самую вежливую, почти лёгкую улыбку, которую люди обычно принимают за искреннюю.

— Тогда, наверное, я приду, — сказал я.

Спенсер кивнула так, будто именно такого ответа и ждала.

— Хорошо.

Она сказала это просто. Почти рассеянно. И всё же у меня внутри это отозвалось сильнее, чем должно было. Потому что я знал: для неё это всего лишь приглашение. Едва заметный социальный жест. Один из тех, которые ничего не значат, пока не начинают значить слишком много.

А для меня это означало шанс.

Шанс увидеть её в другом свете. Шанс наблюдать за ней среди остальных и разглядеть, что из себя представляет её привычный мир. Шанс продолжить ту игру, в которой она пока ещё считает меня только странным парнем с хорошими манерами.

Прекрасно.

Пусть считает.

— Ты всегда так легко соглашаешься на вечеринки? — спросил я, словно между делом. — Или это особый случай?

— А ты всегда так много спрашиваешь?

— Только когда мне действительно интересно.

— Опасная привычка.

— У меня вообще довольно много плохих привычек, — ответил я с мягкой, почти самоироничной улыбкой. — Просто я стараюсь выглядеть так, будто они мне идут.

Она тихо рассмеялась. На этот раз — чуть теплее. И я почти физически почувствовал, как в груди что-то сжалось от удовольствия. Её смех был коротким, но в нём не было настороженности. Пока ещё не было. А значит, я всё делал правильно.

Она посмотрела на книгу, лежащую передо мной, и неожиданно спросила:

— Что читаешь?

Я чуть повернул обложку к ней, не скрываясь.

— Ничего особенно.

— Выглядит как что-то важное.

— Обычно книги выглядят умнее, чем люди, которые их читают.

Она прищурилась.

— Это было грубо.

— Это было честно.

— Опасно честно.

— Я же говорил, у меня плохие привычки.

Она снова улыбнулась, и я на секунду почти забыл, где нахожусь. Не потому, что потерял контроль, а потому что она умела действовать на него так, как не действовал никто другой. Даже просто сидя напротив, даже не подозревая, кто я, даже задавая самые обыкновенные вопросы, Спенсер заставляла мир становиться чуть уже, чуть тише и значительно опаснее.

Мне хотелось смотреть на неё ещё. И ещё. И ещё.

Но нельзя было позволять этому выглядеть слишком очевидно.

Поэтому я откинулся на спинку стула и сказал с вежливой, почти ленивой лёгкостью:

— Значит, увидимся на вечеринке.

Спенсер чуть кивнула.

— Если не передумаешь.

— Я редко передумываю.

— Это звучит как угроза.

— Нет, — ответил я, и на этот раз улыбка вышла чуть глубже. — Это звучит как обещание.

Она не сразу поняла, что именно в этой фразе должно её насторожить. И, может быть, именно поэтому улыбнулась мне ещё раз — коротко, почти невинно.

А я уже заранее знал, насколько мне будет тяжело смотреть на всех тех людей, когда придёт пятница. Насколько отвратительными они будут в своём шуме, запахах, бессмысленных движениях. Насколько хочется иногда просто уйти и не возвращаться туда, где от чужой тупости начинает тянуть виски.

Но если Спенсер хочет видеть меня там, я буду там.

Потому что ей я не могу отказать.

Не сейчас.

Не когда она смотрит на меня так, будто перед ней всего лишь вежливый, чуть странный парень, который случайно оказался рядом и, возможно, даже не знает, как сильно она уже заняла все его мысли.

Я смотрел на неё всё это время и понимал одну очень простую вещь: чем дольше она считает меня другом, тем легче мне будет оставаться рядом.

А друзья, как известно, подходят ближе всех.