Глава 24 Первые трещины

Дом братства в этот час жил своей привычной, немного хаотичной жизнью — как всегда слишком громко, слишком тесно и слишком уверенно в собственной бессмысленности. На кухне кто-то спорил из-за кофе так, будто от этого зависела судьба человечества.

Сегодня здесь было особенно громко. Или это я стал хуже переносить людей.

Тоже вариант.

С братством никогда нельзя было угадать точно. Иногда эти вещи происходили одновременно.

В гостиной Чак уже в который раз пытался доказать Чеду, что его версия какого-то старого матча «объективно лучше», хотя, зная Чака, под словом «объективно» он обычно имел в виду «я громче кричу, значит, я прав».

— Я тебе говорю, она специально это сделала! — голос Чака доносился из гостиной.

— Нет, ты просто тупой, — лениво ответил Джеймс.

— О, спасибо, доктор психологии.

— Обращайся.

Я медленно прошёл внутрь, стягивая с плеч худи. Гостиная выглядела так, будто здесь пережили маленькую локальную войну и решили ничего не убирать из уважения к памяти павших. Чед сидел на подлокотнике дивана, уткнувшись в телефон, Джеймс развалился в кресле с таким видом, будто владел этим домом лично.

Он умел изображать отстранённость так убедительно, что в это почти верилось — почти, потому что у него всегда находился один лишний взгляд, одна едва заметная усмешка, которая выдавала его с головой.

Самым раздражающим в Джеймсе было то, что он редко лез прямо в конфликт, но каким-то чудом всегда оказывался в центре его последствий.

А Сэм стоял возле кухни, опираясь плечом о стену и что-то листая в телефоне.

И, конечно же, Джеймс моментально заметил его.

— О, смотрите кто пришёл, — протянул он с той самой интонацией, от которой у большинства людей начинается нервный тик. — Великий разрушитель чужих отношений.

Сэм закатил глаза.

— Ты всё ещё ноешь из-за этого?

— «Ною»? — Джеймс театрально прижал руку к груди. — Ты подкатывал к моей девушке.

— Я не знал, что вы тогда уже были вместе.

— Ты видел, как я на неё смотрел.

— Ты на всех смотришь так, будто хочешь либо поцеловать, либо убить.

— Перестань придираться к нормальному парню. — лениво протняул я, идя к креслу, которое стояло напротив Джеймса.

— Согласен. — уверенно произнес один из близнецов, и я могу сказать то, что это был как некстати Чак.

— Если ещё раз кто-нибудь скажет мне, что Сэм «в целом нормальный парень», я, наверное, начну оспаривать существование здравого смысла, — лениво произнёс Джеймс, не поднимая головы от телефона.

Сэм, который как раз стоял у кухонной стойки с наглой уверенностью человека, которому всегда кажется, что он вот-вот станет чьей-то проблемой, даже не обиделся.

— Ну, я ведь и правда нормальный, — протянул он с улыбкой. — Просто у некоторых людей слишком хрупкие представления о конкуренции. И эго тоже.

Джеймс медленно поднял взгляд, отрывая его от телефона.

— Ты пытался подкатить к Скарлетт, придурок. Это не конкуренция. Это диагноз, блять.

Чак громко заржал, а Чед, который до этого молча листал что-то в телефоне, поднял глаза с таким видом, будто его только что выдернули из собственных мыслей. И вот это уже было интересно.

— Блять, это правда.

Джеймс медленно повернул голову к нему.

— Ты сейчас очень близок к смерти.

— Видишь? — спокойно сказал Сэм. — Вот о чём я и говорил.

Я усмехнулся и прошёл дальше, падая в кресло напротив.

— Вы уже подрались сегодня или ещё нет?

— Пока только морально, — ответил Чак.

— Физически после ужина, — добавил Джеймс.

— Традиции важны, — спокойно сказал я.

Чед тихо хмыкнул, не поднимая глаз от телефона. И вот это уже было странно.

Обычно он был громче Чака раза в три. Если в комнате появлялся Чед — это было невозможно не заметить. Он постоянно что-то вставлял в разговор, спорил, смеялся, перебивал, провоцировал. Сейчас же он выглядел слишком... собранным. И почему-то нервным.

Я подметил это ещё пару дней назад, но сейчас ощущение стало сильнее.

— Айрис сегодня придёт? — как бы невзначай спросил Чак, бросая в его сторону взгляд.

И вот оно. Почти незаметно, но всё же. Чед чуть выпрямился, замер на секунду и слишком внимательно посмотрел в сторону Чака, будто имя было чем-то большим, чем просто чужой вариант темы для разговора.

Он даже сделал вид, будто просто заинтересовался разговором, но я слишком хорошо умел замечать подобные вещи. Навык, который, если честно, не всегда был полезным.

Просто когда большую часть жизни учишься считывать настроение человека раньше, чем он сам его осознаёт, это остаётся привычкой. Иногда полезной. Иногда раздражающей.

— Откуда я знаю? — ответил он чуть резче, чем следовало бы. — Я ей не нянька.

— Ну да, конечно, — протянул Чак, явно заметив эту маленькую трещину. — Просто ты почему-то стал нервным, когда о ней заговорили.

Чед скривился.

— Ты слишком много думаешь.

— Это ты слишком мало говоришь, — вмешался Сэм, и в его тоне снова скользнуло то самое раздражающее превосходство.

Я бросил взгляд на Джеймса. Он уже смотрел на всё это с лёгкой заинтересованностью, и по его лицу было видно: история с Айрис ему знакома лишь по обрывкам, которые он слышал от парней, и этого ему явно недостаточно, чтобы не вмешаться.

— Кто вообще эта Айрис? — спросил Джеймс, откидываясь в кресле. — Вы все говорите о ней так, будто она либо катастрофа, либо проблема, либо и то и другое сразу.

— Почти, — ответил Чак.

— Она новенькая, — добавил Сэм, пожав плечами. — Дерзкая, не молчит, когда не надо, и вечно смотрит на людей так, будто у неё есть личный список того, кого надо поставить на место.

— Уже нравится, — сухо сказал Джеймс.

— Тебе бы только провоцировать, — отрезал Чед, и вот тут уже было очевидно: упоминание Айрис его цепляет сильнее, чем он хочет показать. Я бы даже сказал, слишком сильно.

И это было странно. Потому что ещё вчера он выглядел обычным ленивым придурком, а теперь начал нервничать от одного имени.

Очень тонкая, почти незаметная поломка, но я её видел.

— Она снова спорила с кем-то? — спросил Джеймс, который, в отличие от нас, Айрис толком не знал и ориентировался исключительно по рассказам.

— Она всегда с кем-то спорит, — ответил Чак. — По-моему, это её форма существования.

— Тогда она тебе подходит, — бросил я Чеду.

Тот мгновенно посмотрел на меня.

— Завались.

Чак начал смеяться ещё громче.

— О НЕТ. ОН ПОКРАСНЕЛ.

— Я тебя сейчас ударю.

— Вот это уже любовь.

— Чак...

— Всё-всё, молчу.

Но не молчал. Естественно.

Я медленно провёл рукой по лицу, слушая, как парни продолжают обсуждать Айрис, её характер, то, как она чуть не послала какого-то парня на лекции, и как Чед подозрительно внимательно ловит каждое слово.

И где-то на фоне всего этого, я всё равно подсознательно возвращался к Спенсер.

Слишком часто для человека, который всегда считал подобные вещи бессмысленной потерей контроля.

Это было уже почти привычкой — раздражающей, упрямой и, к сожалению, всё менее удобной.

Сначала я пытался убедить себя, что меня интересует исключительно её манера держаться, её игра на публику, эта тщательно выстроенная версия стервы, которую она надевала как костюм.

Но проблема была даже не в том, что она меня интересовала как девушка.

Это было бы слишком просто. Нет. Меня бесило другое.

Чем дольше я наблюдал за ней, тем яснее становилось: меня интересует не только это. Меня интересует, какая она на самом деле, когда не думает, что на неё смотрят. Когда не держит лицо. Потому что я давно понял: она не та, за кого себя выдаёт.

Мне хотелось понять её настоящую. Без этого её бесконечного спектакля на публике. Без идеально выстроенного образа стервы, которой якобы всё равно. Без этого высокомерного тона, которым она прикрывалась почти так же часто, как дышала.

Потому что я уже видел, что за этим есть что-то другое. И, к сожалению, теперь не мог это игнорировать.

Первая встреча в тот чёртов Хэллоуин до сих пор иногда всплывала у меня в голове так ясно, будто это было вчера.

Музыка тогда гремела так, что дрожал пол, весь дом был забит людьми в идиотских костюмах, а я просто хотел, чтобы меня никто не трогал.

Она тогда случайно зашла в мою комнату — в том ослепительно странном, шикарном наряде ангела, который, по мнению большинства идиотов, ей якобы «не подходил».

Идиоты, как обычно, были не правы.

Спенсер и была ангелом — только не в том слащавом смысле, в котором это любят представлять. Скорее в искажённом, опасном, слишком красивом варианте, который способен сжечь тебе нервы одним только взглядом.

Внешне — свет, блеск, что-то почти невинное.

Внутри — сталь, характер и умение сделать так, чтобы любой разговор с ней превращался в небольшое испытание на выживание.

И, чёрт возьми, именно это мне и нравилось.

Но не только это.

С ней было не скучно думать. А я давно уже понял, что люди либо умеют меня заинтересовать как личность, либо быстро становятся фоном.

Спенсер — не фон. Она умела раздражать, цеплять, ускользать, и всё же в ней всегда оставалось что-то, что хотелось понять глубже, чем позволяет обычное любопытство. И это уже было проблемой. Настоящей.

— Ты опять завис, — голос Джеймса выдернул меня из мыслей.

Я перевёл на него взгляд.

— Удивительно, что ты заметил.

— Удивительно, что ты вообще иногда возвращаешься в реальность. В каких фантазиях ты постоянно летаешь, чувак?

— Он думает о Спенсер, — радостно заявил Чак.

— Он всегда теперь думает о Спенсер, — добавил Сэм.

— Вы оба сейчас невероятно раздражаете. Хотите испытать мое терпение? — устало произнес я, глядя на парней, которых явно радовала данная ситуация.

— Значит, мы правы, — лениво протянул Джеймс, снова уткнувшись в телефон, продолжая с кем-то активно переписываться и в некоторых моментах улыбаться как гребанный маньяк, который наконец-то получил то, что хотел так долго.

Я собирался ответить что-то язвительное, когда заметил Эшли, ещё до того, как она подошла ко мне. Она пришла сюда кажется с Сэмом, у них вроде общий проект какой-то должен быть.

Она была из тех, чьё присутствие нельзя было назвать незаметным именно потому, что она сама старалась быть незаметной. Неловкая мягкость, слишком очевидная осторожность, взгляд, который задерживался на мне на долю секунды дольше, чем следовало.

Если бы не моё вечное умение считывать людей почти раньше, чем они сами понимают, что собираются сказать, я, может быть, и не обратил бы внимания.

Но я обратил.

Уже давно.

Эшли была влюблена по уши. И это было бы даже трогательно, если бы не выглядело так, будто она сама время от времени понимает, что выбрала для этой глупости не самый нормальный объект.

А я, разумеется, не собирался быть нормальным объектом ни для кого. У меня и так хватало проблем с собственным внутренним бардаком.

Но, видимо, Эшли всё равно решила, что имеет право вмешаться.

Она подошла, когда парни снова вернулись к обсуждению Айрис, и остановилась рядом со мной с тем самым видом, который у неё всегда появляется, когда она что-то уже решила. Не уверенность. Не наглость. Просто тихая, чуть растерянная решимость.

— Лео, можно тебя? — сказала она, и её голос прозвучал почти слишком мягко для этого шумного дома.

Джеймс сразу многозначительно поднял брови. Я бросил на него предупреждающий взгляд и всё же поднялся.

— Сейчас вернусь, — коротко сказал я парням.

— Мы будем молиться за тебя, — серьёзно произнёс Чак.

— Особенно если там признание, — добавил Сэм.

— Сдохните, — спокойно ответил я.

Мы отошли чуть дальше по коридору. Эшли некоторое время молчала, явно собираясь с мыслями.

Потом тихо сказала:

Она смотрела на меня пару секунд, будто выбирала, говорить ли вообще. Потом всё же шагнула ближе, и, когда заговорила, её лицо слегка порозовело.

— Не пойми не правильно, но чем больше будешь бегать за ней, тем больше будешь казаться дураком. Ты же не такой, Лео.

Я моргнул, потом медленно опустил взгляд на неё. Сказано было тихо, без осуждения, почти с заботой. И именно это делало фразу смешной и опасной одновременно.

Потому что Эшли пыталась предостеречь меня не как соперница, а как человек, который, видимо, уже решил, что имеет право на честность. Я почти почувствовал, как внутри меня что-то довольно и мерзко усмехается.

Не думаю, что это была лучшая сторона моей личности.

— Не ревнуй, тебе это не к лицу. — я посмотрел на неё несколько секунд, а потом, не говоря ни слова больше, достал телефон.

Открыл диктофон. Эшли уставилась на экран с таким видом, будто не до конца поняла, в какой момент разговор свернул не туда. Щёки у неё пылали уже заметно сильнее.

— Что это? — спросила она, и в её голосе действительно впервые появилась растерянность.

Я нажал запись. Пара секунд тишины, а после, томные звуки сладких стонов Спенсер.

Я спокойно поднял на неё взгляд. Да, это было ужасно. Да, псих внутри меня сейчас был абсолютно доволен собой.

Потом наклонил телефон чуть ближе и сухо произнёс:

— Так она кончает, — ровно сказал я.

Сказано было нарочно тихо, почти лениво, с той интонацией, в которой половина наглости, а половина — чистое издевательство над ситуацией.

Эшли мгновенно покраснела сильнее. И, что забавно, не от обиды — от того, что прекрасно поняла, что именно я только что сделал.

Респект ей, кстати: далеко не каждый человек в такой момент способен одновременно смутиться и понять ход твоих мыслей.

И, честно говоря, это было даже немного впечатляюще.

Возможно в данный момент я поступил как конченный мудак. Но поймите меня правильно, меня не интересуют другие девушки. Я не хочу тратить ни свое время ни их.

— Лео... — выдохнула она, и я почти услышал в её голосе желание либо исчезнуть, либо дать мне пощёчину.

— Что? — спокойно спросил я, убирая телефон обратно в карман. — Ты сказала, что я выгляжу глупо. Я просто сохраняю доказательства.

— Ты невозможен.

— Я слышал это раньше. От более интересных людей.

Эшли закатила глаза, но уголок её губ всё же дрогнул. Она была из тех, кто умеет быть трогательно предсказуемым: злиться на тебя, смущаться рядом с тобой и всё равно не уходить далеко. Почти мило и жалко.

Почти.

— Ты правда думаешь, что это смешно? — спросила она тише, когда я уже собирался уйти.

— Нет, — ответил я. — Но это достаточно полезно.

— Ты не можешь так с ней...

— С кем? — я бросил на неё короткий взгляд.

Эшли замялась.

— Со Спенсер.

Я чуть прищурился.

— Я и не пытался. Я просто не люблю, когда мне дают советы, основанные на чужих надеждах.

— Это не советы. Это предупреждение.

— Тогда спасибо, — сухо сказал я. — Я запишу его между «не лезть в кипяток» и «не доверять людям, которые улыбаются слишком широко».

Она фыркнула, но я уже отвернулся, потому что Джеймс как раз снова вступил в спор с Сэмом, а Чак возмущённо показывал Чеду что-то на телефоне.

И всё это, как обычно, шло своим чередом — кроме Чеда. Тот всё ещё был напряжённым, слишком внимательным, когда звучало имя Айрис.

И это мне не нравилось даже больше, чем следовало бы.

Потому что я сам уже начал замечать, что слишком часто думаю о Спенсер. Не как о раздражающем наборе красивых манер и колких реплик. А как о человеке. И вот это уже куда хуже.

*****

На следующей лекции у профессора Итана Уокера аудитория выглядела почти так же, как всегда: немного сонной, слегка натянутой и заранее обречённой на то, чтобы их интеллект пережили не все.

Профессор Уокер, как обычно, держался так, будто ему абсолютно не нужны ни наш энтузиазм, ни наши оправдания, ни наше мнение в той форме, в какой его обычно приносят студенты.

Он знал предмет слишком хорошо, чтобы притворяться доброжелательным. И это было даже удобно.

С ним не приходилось угадывать, где уместна шутка, а где — молчание. Он просто говорил по делу, а всё остальное оставлял нам на самоуничтожение.

Я, в отличие от многих, не страдал на его лекциях. Математические науки, модели, просчёты, логика, управление рисками — всё это мне действительно давалось.

Не сказать, что легко в смысле «я родился с таблицей вероятностей в руке», но достаточно естественно, чтобы не воспринимать это как пытку.

Мне нравилось, что цифры не врут. По крайней мере, не так, как люди.

Если ты ошибся — ошибка видна.

Если ты прав — это тоже видно.

Никаких полутонов, только структура.

И, возможно, поэтому я так спокойно слушал профессора, даже когда он в очередной раз объяснял, почему красивая модель без внятной базы ничего не стоит.

Но, конечно, моё внимание было не совсем там, где должно быть.

Спенсер сидела недалеко от меня, и я заметил её ещё до того, как сел сам.

Она выглядела не так, как обычно. На взводе. Чуть более резкой в движениях. Немного нервной. И это было странно. Не потому, что она не имела права быть такой.

А потому что это было не похоже на неё.

Она обычно держала себя слишком уверенно, чтобы выглядеть вот так — будто внутри что-то постоянно дергается, но снаружи она по-прежнему пытается это скрыть.

Я смотрел на неё и видел, как она то и дело чуть сильнее сжимает ручку, как чуть резче переворачивает страницу, как будто её раздражает даже сам воздух вокруг. И это, честно говоря, тоже бесило.

Потому что мне не нравилось, когда она выглядела так, будто что-то её гложет, а я не знаю, что именно.

И да — она избегала меня.

Нагло. Последовательно. Без видимой причины.

После той ночи в моей комнате мы не виделись несколько дней, и если бы у этого избегания была логика, я бы ещё понял.

Если бы мы поссорились. Если бы я сделал что-то совершенно идиотское. Если бы между нами была причина. Но причины не было. По крайней мере, явной. И именно это меня раздражало до почти смешного уровня.

Потому что Спенсер не из тех, кто просто исчезает. Она либо бросает вызов, либо остаётся, либо хотя бы делает вид, что ей не всё равно.

А тут — ничего.

Стратегическое молчание. Стратегическое исчезновение. Чистая, раздражающая тактика.

И, разумеется, я всё равно продолжал на неё смотреть.

Потому что привычка следить за ней никуда не делась. Я бы даже сказал, она стала только хуже. Особенно после того как я понял, что меня интересует не только то, как она выглядит, когда бесится, спорит или язвит.

Меня интересует, какая она вне этого. Без статуса стервы, который она, кажется, почти намеренно таскает на себе перед людьми.

Я знаю, что она не такая. И меня до чёртиков раздражает, что мне приходится самому распутывать этот клубок, потому что она явно не собирается делать это за меня.

— Итак, — голос профессора прорезал аудиторию, — если вы хотите, чтобы ваша модель работала в реальном мире, вам придётся учитывать не только расчёт, но и человеческий фактор. Люди — это, увы, не переменные, хотя иногда ведут себя ещё хуже.

Кто-то тихо засмеялся. Я едва заметно усмехнулся в ответ.

Очень в стиле профессора Уокера — объяснять с такой сухой честностью, что даже чересчур банальная мысль звучит как приговор.

Спенсер, кстати, на этом почти не отреагировала. Только чуть выдохнула, будто что-то внутри неё всё ещё было натянуто.

Я поймал её взгляд на секунду, и она тут же отвела глаза. Отлично. Замечательно. Просто прекрасно.

Теперь ещё и она решила играть в «я тебя не замечаю». Как будто мне не хватает вещей, которые хочется выкинуть из окна.

Я продолжал слушать лекцию в пол-уха, а сам невольно отмечал всё остальное. Как она сидит. Как держит плечи. Как иногда, когда профессор проходит мимо, её взгляд чуть замирает не на доске, а где-то между строк её собственных мыслей.

И ещё — как она временами выглядит на секунду почти уставшей. Не физически. Внутренне. Так, будто что-то давит на неё сильнее, чем она готова показать.

Это было не похоже на Спенсер. И оттого только сильнее цепляло.

Где-то сбоку Мэдисон — да, она сидела с таким видом, будто каждое слово профессора она уже давно знала наизусть и просто ждала, пока остальные дорастут до её уровня.

Я видел, как профессор на пару секунд задерживает взгляд на ней каждый раз, когда скользит по аудитории. Это было слишком коротко, чтобы это заметили все. Но я замечал. И, кажется, Спенсер тоже.

У неё на долю секунды менялось выражение лица, когда профессор смотрел в сторону Мэди. Совсем немного. Но достаточно, чтобы я понял: она это видит. И не в восторге.

Честно? Восхитительно. Чуть-чуть токсично. Но восхитительно.

Пара шла дальше, а я всё продолжал следить за ней, не скрывая даже от самого себя, что она меня интересует куда больше, чем хотелось бы.

Я уже собирался снова отвернуться к доске, когда услышал рядом её тихий, раздражённый выдох. Не фразу. Просто звук. И этого хватило, чтобы я чуть повернул голову и понял: она всё ещё на нервах. Всё ещё не в себе. Всё ещё избегает меня так, как будто это реально работает.

Не работает.

Возможно, именно поэтому я продолжал следить.

Потому что если Спенсер решила исчезать, я, как обычно, собирался проверить, насколько долго она сможет это делать, прежде чем снова сорвётся и вернётся в мой круг зрения. И, если честно, меня уже начинало злить, что я не собираюсь ждать этого спокойно.

Коридор после лекции был почти пустым.

Большая часть студентов уже разошлась — кто-то в столовую, кто-то на следующую пару, кто-то просто исчез в кампусе, как это обычно происходит после занятий Уокера, когда мозг либо требует кофе, либо немедленной смерти.

Свет из высоких окон ложился длинными полосами на пол, и всё вокруг казалось слишком спокойным для того напряжения, которое я чувствовал рядом со Спенсер.

Она шла рядом со мной молча. И вот это уже было действительно странно.

Не в том смысле, что она вдруг перестала язвить — нет, это как раз иногда случалось. Особенно когда уставала или просто не хотела тратить силы на людей.

Но сейчас было другое. Она выглядела так, будто держится на остатках энергии. Не физически даже — внутри. Плечи чуть напряжённые, взгляд рассеянный, пальцы слишком крепко сжимают ремешок сумки.

И главное — она не пыталась нападать. Не пыталась играть. Не строила из себя привычную Спенсер Эшби, которая способна морально уничтожить человека одним взглядом и при этом идеально поправить волосы.

Сейчас рядом со мной шла просто уставшая девушка.

И мне это не нравилось.

— Ты собираешься сказать, зачем снова вытащил меня с пары? — спросила она спустя какое-то время.

Голос спокойный.

Слишком спокойный.

Я бросил на неё короткий взгляд.

— Ты выглядишь так, будто готова кого-нибудь убить.

— Это моё стандартное состояние.

— Нет. Обычно ты делаешь это красивее.

Она тихо фыркнула. Даже не полноценная усмешка.

Я замедлил шаг, чуть повернув голову в её сторону.

— Ты не спала?

Спенсер отвела взгляд к окнам.

Пауза.

— Спала, — сказала она наконец.

Ложь.

Даже не потому, что я умею читать людей. Тут и без этого было видно.

У неё под глазами появилась едва заметная тень, движения были медленнее обычного, а взгляд — напряжённый. Такой бывает у людей, которые вроде бы легли в кровать, но мозг решил устроить марафон по саморазрушению до самого утра.

Я сунул руки в карманы худи.

— Ты ужасно врёшь, kleine Dame.

— А ты ужасно любишь лезть не в своё дело.

Вот. Наконец-то что-то знакомое. Но даже эта колкость прозвучала слабее обычного. Без привычного яда.

Скорее по инерции.

Она сама это поняла, кажется, потому что тут же выдохнула и провела рукой по волосам, словно раздражалась уже не на меня, а на саму себя.

— Прости, — тихо сказала она.

Я остановился.

Она тоже. И вот теперь я действительно смотрел на неё внимательнее. Потому что Спенсер не извинялась почти никогда.

Особенно вот так. Спокойно, без сарказма, закатывания глаз, без попытки превратить всё в шутку.

— Кто ты и что сделала со Спенсер которую я знаю? — спросил я.

Она слабо усмехнулась, но в глазах всё равно оставалась усталость.

— Очень смешно.

— Нет, я серьёзно.

Она отвела взгляд.

И это тоже было непривычно.

Обычно Спенсер смотрела прямо. Даже когда злилась. Даже когда врала. Особенно когда врала. А сейчас будто избегала не только меня, но и самой возможности быть прочитанной насквозь.

Я чуть нахмурился.

— Что происходит?

Она молчала несколько секунд. Потом пожала плечами.

— Ничего.

— Отлично. Значит, ничего заставляет тебя выглядеть так, будто ты не спала двое суток и готова сорваться на любого, кто слишком громко дышит рядом.

— Может, люди просто раздражают меня сильнее обычного.

— Люди раздражают тебя всегда.

— Верно, — тихо сказала она. — Но сейчас особенно.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри медленно начинает подниматься знакомое раздражение.

Не на неё. На ситуацию. На то, что она явно что-то скрывает. На то, что выглядит уставшей.

На то, что впервые за долгое время рядом со мной она не пытается строить стену из язвительности. Потому что сейчас у неё, кажется, просто не было на это сил.

И, чёрт возьми, мне это не нравилось сильнее, чем все её колкости вместе взятые.

Мы снова пошли вперёд.

Медленно.

Где-то за поворотом слышались голоса студентов, хлопнула дверь аудитории, кто-то смеялся слишком громко, но здесь, в этом длинном коридоре, всё будто стало тише.

Спенсер внезапно остановилась возле окна. Просто замерла, глядя куда-то вниз, на кампус.

Я встал рядом.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Она выглядела красиво даже уставшей. Это раздражало отдельно.

Свет цеплялся за её светлые волосы, мягко ложился на кожу, и впервые за долгое время она не пыталась держать идеально выверенное выражение лица. Сейчас в ней было что-то настоящее. Что-то живое. Усталое. Нервное.

Настоящее.

И именно это цепляло сильнее всего.

— Ты всё это время наблюдал за мной на лекции? — вдруг спросила она, не поворачивая головы.

Я усмехнулся.

— А ты всё это время замечала?

— К сожалению.

— Тогда ответ очевиден.

Она медленно выдохнула.

— Это немного пугает.

— Нет. Пугает то, что ты всё равно позволила мне вывести тебя из аудитории второй раз подряд.

Вот теперь она всё-таки посмотрела на меня. И на секунду в её глазах мелькнуло что-то знакомое.

Не усталость. Не тревога. Что-то мягче, живее.

— Самоуверенный придурок, — пробормотала она.

— Уставшая лгунья.

Она хотела ответить что-то колкое. Я видел это. Буквально видел, как мысль почти сформировалась у неё в голове.

Но вместо этого Спенсер вдруг просто тихо рассмеялась. Без яда.

Просто устало и по-настоящему.

И, кажется, именно в этот момент я понял, насколько сильно меня напрягает то, что с ней происходит.

Потому что она начинала ломаться не в привычном красивом стиле Спенсер.

А по-настоящему. И мне это совершенно не нравилось.

Её смех быстро затих.

Словно его вообще не должно было быть.

Спенсер отвела взгляд обратно к окну, скрещивая руки на груди, и я снова заметил то, как напряжены её плечи. Слишком сильно для человека, который якобы просто «устал». Она выглядела так, будто всё внутри неё держится исключительно на упрямстве и привычке не показывать слабость другим людям.

И почему-то именно это заставило что-то неприятно сжаться у меня внутри. Настолько резко, что я даже не сразу понял причину.

А потом понял. И это мне совершенно не понравилось. Потому что мозг — предательская сволочь.

Ему достаточно одной похожей детали, одного взгляда, одной неправильной интонации, чтобы вытащить наружу то, что ты годами складывал в самый дальний угол собственной памяти.

Спенсер выглядела уставшей. Тихой. Не похожей на себя.

И где-то глубоко внутри меня это слишком сильно напомнило другой день.

Очень старый. Мне тогда было, кажется, лет восемь.

И я помню тот вечер слишком хорошо для человека, который предпочёл бы забыть вообще всё, что связано с детством.

Дом был таким же огромным, как сейчас. Слишком тихим. Слишком дорогим. Отец тогда ещё часто задерживался на работе, а мать... мать в тот период выглядела почти нормально.

Настолько нормально, что я даже начал привыкать к этому. Она читала мне что-то по вечерам, иногда гладила по волосам, спрашивала про школу. Я тогда ещё не понимал, что болезнь уже начала медленно жрать её изнутри. Просто не умел замечать такие вещи.

Дети вообще редко понимают, когда начинается катастрофа. Они замечают это только тогда, когда уже поздно.

Я помню кухню. Белый свет. Запах кофе.

Мать стояла у окна в длинном светлом платье и выглядела... уставшей. Очень тихой. Не злой. Не раздражённой. Именно уставшей. Как будто в ней внезапно что-то выключилось.

Тогда это меня испугало впервые. Потому что она почти не говорила. Только смотрела куда-то в пустоту.

А потом вдруг резко повернулась ко мне, и я до сих пор помню этот взгляд.

Слишком внимательный.

Слишком чужой.

— Лео, милый, — сказала она тогда очень спокойно. — Ты ведь иногда тоже думаешь плохие вещи обо мне, да?

Я не понял вопроса. Вообще. Мне было восемь. Какие, к чёрту, «плохие вещи»?

Я просто стоял с кружкой сока в руках и смотрел на неё, не понимая, почему вдруг стало страшно.

А потом она улыбнулась. И вот это было хуже всего. Потому что улыбка выглядела нормальной. Но глаза — нет.

Сейчас, спустя годы, я понимаю: именно тогда всё и начало ломаться.

Не резко. Не в один день.

Просто в какой-то момент её болезнь перестала быть чем-то скрытым внутри и начала медленно вылезать наружу, меняя её кусок за куском.

Сначала — странные вопросы. Потом подозрения. Потом вспышки злости. Потом страх.

А потом начался мой личный ад.

Я резко моргнул, возвращаясь обратно в коридор университета.

Спенсер всё ещё стояла рядом.

Живая.

Настоящая.

Не моя мать.

Совершенно другой человек.

Я это понимал. Но тело всё равно напряглось раньше, чем мозг успел нормально отреагировать.

Ненавижу такие моменты. Ненавижу, когда прошлое вылезает без приглашения.

Я прекрасно понимал, что Спенсер — не моя мать. Даже сравнивать это было бы идиотизмом.

У Терезы всё начиналось иначе. Болезнь медленно ломала её годами, выворачивая психику так, что в какой-то момент рядом с ней уже невозможно было понять, где настоящая она, а где — то, что осталось от болезни. Это было не про усталость. Не про нервы. Не про плохие дни.

Это было про разрушение. Спенсер не разрушалась.

Нет.

Она всё ещё оставалась собой — колкой, упрямой, слишком красивой для собственного же блага и достаточно гордой, чтобы скорее умереть, чем попросить помощи напрямую.

Но что-то с ней всё равно происходило.

И вот это напрягало меня сильнее, чем хотелось бы признавать.

Потому что я видел разницу между обычной Спенсер и той, что стояла сейчас рядом со мной.

Спенсер, кажется, заметила, как я внезапно замолчал, потому что чуть нахмурилась.

— Эй, — тихо сказала она. — Ты чего?

Я медленно выдохнул. Пару секунд просто смотрел на неё. На её уставшее лицо. На этот непривычно спокойный взгляд.

И внутри всё ещё неприятно скреблось то старое, давно забытое чувство тревоги, которое я терпеть не мог.

— Ничего, — ответил я наконец.

Она прищурилась.

— Ты сейчас выглядишь так, будто мысленно кого-то убил.

— Возможно, себя.

— Самокритично.

— Реалистично.

Она снова попыталась усмехнуться, но вышло слабо.

И тут я окончательно понял одну неприятную вещь.

Меня напрягало не то, что с ней происходит. Меня напрягало то, что я вообще начал это замечать.

И это мгновенно заставляет меня внутренне напрячься. Особенно когда начинаешь ловить себя на том, что тебе хочется видеть их чаще.

Я тут же мысленно посылаю себя к чёрту. Отлично, Лео. Просто великолепно. Сначала ты следишь за ней на лекциях как психопат.

Теперь тебя начинает волновать её состояние.

Что дальше? Начнёшь писать стихи?

Убейте меня сразу.