Глава 7

ВСЕ ТРИГГЕРЫ-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ В МОЕМ ТГК "Кровавые истории" (Krovavstory )Приятного прочтения!

Апараменты Авроры. 2002 год.

Свадебное платье висело на дверце шкафа, как привидение.

Белое. Пышное. Чужое.

Аврора сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на него уже полчаса. В голове было пусто. Хорошая пустота - та, что наступает после того, как выплакала все слёзы.

Она не плакала. Она сдалась.

Завтра она станет женой Саймона Сальери. Завтра она переедет в его дом. Завтра закончится её жизнь - та, в которой она ещё могла выбирать.

- Я не хочу, - прошептала она в пустоту.

Никто не ответил.

Она посмотрела на свои руки. На пальце уже красовалось обручальное кольцо - Генри заставил надеть его сегодня утром. «Чтобы привыкала».

Она не привыкла. Кольцо было холодным, тяжёлым. Как кандалы.

Она закрыла глаза.

Вспышка.

Сад. Лаванда. Мальчик с серыми глазами.

- Я не дам тебя в обиду, Лора. Обещаю.

- Кейн, - прошептала она.

Имя сорвалось с губ само собой. Она не знала, откуда оно взялось. Не знала, кто это. Но сердце сжалось, когда она произнесла его.

- Кто ты? - спросила она пустоту.

Пустота молчала.

Она встала, подошла к окну. За стеклом - Неаполь. Вечерний, шумный, живой. А она - мёртвая внутри.

Завтра.

Завтра она станет чужой.

***

Поместье Эвергрин. Кабинет Генри.

Кабинет Генри тонул в полумраке. Горела только настольная лампа - жёлтый круг света на ворохе бумаг. Генри сидел за столом, массируя переносицу. Голова болела. Свадебная суета выматывала.

В дверь постучали.

- Войдите, - сказал он, не поднимая головы.

Вошел Вильям - начальник охраны. Бледный. Взволнованный. Генри заметил это сразу. Вильям никогда не волновался без причины.

- Синьор, - голос охранника дрожал. - Проблема.

- Говори.

- Лаборатория «Нокс». Та, что в восточном пригороде. Сегодня ночью там был пожар.

Генри медленно поднял голову.

- Пожар?

- Поджог, - поправил Вильям. - Кто-то проник внутрь. Отключил электричество. Убил охранников. Уничтожил архивы.

Генри замер. Его лицо не изменилось, но пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

- Кто?

- Неизвестно. Но... - Вильям замялся. - Камеры зафиксировали одного из подопытных лаборатории. Он был там с детства. Субъект 07.

Тишина. Густая, как смола.

- Кейн, - тихо сказал Генри.

Имя прозвучало как проклятие.

- Он сбежал? - спросил Генри.

- Да, синьор. И судя по всему... он искал информацию. Пропали несколько личных дел.

- Чьих?

- Мы пока не знаем. Архив полностью уничтожен. Но перед пожаром он заходил в комнату с досье.

Генри медленно встал. Обогнул стол, подошёл к окну. За стеклом - ночь. Сад. Лаванда, которую посадила Белла.

- Найти его, - сказал он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. - Перекрыть все выходы из города. Проверить вокзалы, аэропорты, порты. Он не должен уйти.

- Синьор, завтра свадьба...

- Я помню, что завтра свадьба, - Генри резко повернулся. - Усилить охрану на вилле Сальери. Вдвое. Втрое. Кейн придёт за ней. Я знаю.

- Почему вы уверены?

Генри усмехнулся. Холодно. Страшно.

- Потому что он всегда приходил. За двенадцать лет ничего не изменилось.

Он подошёл к столу, взял телефон. Набрал номер.

- Сальери? Это Эвергрин. У нас проблема. Человек, который сжёг лабораторию... он может появиться завтра. Усильте охрану. Да. Я знаю, кто это. Старый должник. Он придёт за моей дочерью.

Генри сбросил звонок. Посмотрел на Вильяма.

- Ты свободен.

Охранник вышел.

Генри остался один. Он смотрел на фотографию на столе - Аврора, маленькая, в сиреневом платье. Смеётся.

- Ты не получишь её, Кейн, - сказал он в пустоту. - Она не твоя.

***

Бункер на окраине Неаполя.

Кейн не спал всю ночь.

Он сидел за ржавым ящиком, разбирая и собирая пистолет. Движения были автоматическими - он мог делать это с закрытыми глазами. В лаборатории его научили многому. Оружие - одно из немногих умений, за которые он был благодарен.

Перед ним на столе лежали:

«Беретта» 92S - надёжная, тяжёлая, с глушителем.

Запасные магазины - три штуки.

Нож - тот самый, который он точил иглой. Лезвие блестело в свете керосиновой лампы.

Пластиковые стяжки - для рук.

Кляп - на случай, если будет кричать.

Фотография Авроры - та, из архива. Девочка с разными глазами.

Он положил фотографию на стол, повернул другой стороной. Там был план - набросок виллы Сальери, который он восстановил по кускам из интернета и старых газет.

- Главный вход - слишком много охраны. - Он водил пальцем по схеме. - Чёрный ход - через кухню. Но там могут быть повара, прислуга. Шумно.

Он задумался.

- Остаётся сад. Западное крыло. Там старая оранжерея. Мало кто знает, что из неё есть проход в цокольный этаж.

Он пометил точку на плане.

- Вход в 14:00. Церемония начинается в 15:00. К этому времени гости уже будут в церкви, охрана - на входе. Внутри - минимум.

Он откинулся на спинку стула, посмотрел на потолок. Бетон. Плесень. Паутина.

- Ты - ключ, - сказал он Авроре, хотя её не было рядом. - Генри заплатит. А ты... ты просто будешь ждать. Или умрешь.

Он не знал, что будет с ней после. Не думал об этом.

Не хотел думать.

Он вышел из бункера на рассвете.

Воздух был свежим, пахло морем и пылью. Где-то вдалеке кричали чайки.

Кейн посмотрел на небо. Серое. Хмурое. Будто природа готовилась к похоронам.

Он сел в угнанную машину - старый «Фиат», неприметный, серый. Завёл двигатель.

В зеркале заднего вида бункер исчез в утреннем тумане.

Впереди - вилла Сальери.

Впереди - Аврора.

Впереди - Месть.

***

День свадьбы. 2002 год.

Она не спала всю ночь.

Под глазами залегли тени - тёмные, почти синие. Косметичка на туалетном столике казалась насмешкой. Замазать, закрасить, сделать вид, что всё в порядке.

Вид, что она счастлива.

Аврора сидела на краю кровати в старой футболке - той, что носила дома, когда никто не видел. Свадебное платье до сих пор висело на дверце шкафа.

В дверь постучали. Горничная - та, которую прислал Генри. Худенькая, нервная, с вечно опущенными глазами.

- Синьора, вам пора. Стилист ждёт.

- Зачем? - спросила Аврора. - Чтобы нарисовать улыбку на моём лице?

Горничная не ответила. Она привыкла молчать.

Ванная комната пахла лаком для волос, духами и потом - её собственным, липким, от страха.

Стилист - мужчина с тонкими пальцами и равнодушными глазами - колдовал над её волосами, не глядя в зеркало. Для него она была не человеком. Проектом. Макетом.

- Чуть выше, - сказал он помощнице. - И закрепите. Синьора, не двигайтесь.

Аврора смотрела на себя в зеркало.

Чужое лицо. Чужие глаза. Чужая жизнь.

Они закрасили синяки под глазами, наложили румяна, подвели губы. Теперь она выглядела счастливой. Здоровой. Нормальной.

- Идеально, - сказал стилист, отступая на шаг. - Синьора Эвергрин, вы прекрасны.

- Я не Эвергрин, - тихо сказала Аврора.

Стилист не понял. Или сделал вид.

Она надела платье. Корсет затянули так, что стало трудно дышать. Каждое ребро чувствовало давление.

- Не переживайте, - сказала помощница, заметив её побелевшее лицо. - К вечеру вы привыкнете.

К вечеру она будет замужем. К вечеру всё кончится.

Боль сдавливало не только от корсета, а от осознания неизбежного.

Генри ждал внизу, у машины.

Чёрный «Майбах». Чёрный костюм. Чёрное настроение.

Он смотрел на входную дверь, когда Аврора вышла. В её лице не дрогнул ни один мускул. Он осмотрел её - как осматривают лошадь перед покупкой.

- Платье сидит хорошо, - сказал он. - Хотя я предпочитал другое.

- Это платье выбрал Саймон, - ответила Аврора. - Он хотел, чтобы я выглядела как его собственность.

Ее горло сдавило от собственных слов. Собственный голос звучал чуждо.

Генри усмехнулся.

- Ты быстро учишься.

Он открыл дверцу. Она села внутрь. Кожа салона пахла дорого и безжизненно.

Машина тронулась.

Аврора смотрела в окно на улицы Неаполя. Обычная жизнь. Люди спешили по своим делам, не зная, что сегодня кто-то хоронит себя заживо.

- Ты готова? - спросил Генри.

- А у меня есть выбор?

- Нет, - он даже не притворился, что задумался. - Нет, дорогая. Выбора у тебя никогда не было.

Она отвернулась к окну. Сжала кулаки под белыми перчатками.

Не плакать. Не плакать. Не в коем случае.

Они прибыли на место ровно через полчаса, будто даже ровное время было заранее спланировано и высчитано.

Здание было старым - каменным, с высокими сводами и витражами, на которых святые смотрели на грешников равнодушными глазами.

У входа толпились гости. Шёпот. Смех. Шорох дорогих тканей.

Аврора вышла из машины. Фата закрывала лицо - она настояла на этом сама. «Сюрприз для жениха», - сказала она Генри. На самом деле она просто не хотела, чтобы кто-то видел её глаза.

Пустые. Мёртвые. Сдавшиеся.

Генри подставил локоть.

- Держись за меня, - сказал он. - Не падай. Не спотыкайся. Не плачь.

- Я не плачу, - ответила она.

Они вошли внутрь. Орган играл что-то торжественное - свадебный марш, кажется. Аврора не различала звуков. В ушах шумело.

Гости расступались. Взгляды - любопытные, жадные, осуждающие - скользили по её фигуре, по платью, по фате.

Саймон ждал в конце прохода.

Безупречный смокинг. Безупречная улыбка. Безупречная ложь.

Он смотрел на неё как на трофей. Как на вещь, которую наконец-то получит.

Аврора шла медленно. Каждый шаг давался с трудом - не из-за платья, из-за тяжести в груди.

Генри передал её руку Саймону.

- Береги её, - сказал он. Голос был ровным, почти тёплым. Хорошая игра.

- Обязательно, - ответил Саймон, сжимая её пальцы. - Она будет в безопасности.

«Она будет в клетке».

Аврора посмотрела на священника. Старик в белых одеждах улыбался. Он не знал, кого венчает. Не знал, что это не брак, а сделка.

- Дорогие во Христе, - начал он. - Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз...

Аврора перестала слушать.

В голове пульсировало: «Я не хочу, я не хочу, я не хочу».

Но рот молчал.

Она закрыла глаза на секунду.

Вспышка.

Сад. Лаванда. Мальчик с серыми глазами.

- Я не дам тебя в обиду, Лора. Обещаю.

- Всегда? - спрашивает она.

- Всегда.

Она открыла глаза.

Священник всё ещё говорил. Саймон смотрел на неё с лёгким недоумением - что-то не так.

- Аврора? - прошептал он. - Ты слушаешь?

- Да, - солгала она. - Я слушаю.

- ...если кто-то знает причину, почему этот брак не может быть заключён, пусть скажет сейчас или молчит вовек.

Тишина.

Аврора ждала. Не знала чего. Чуда. Взрыва. Знамения.

Но дверь церкви не распахнулась. Никто не закричал «Я против».

Только шёпот гостей. Только дыхание Саймона. Только запах ладана и цветов.

Она перевела взгляд на Генри. Он сидел в первом ряду, довольный, как паук, который наконец доплёл сеть.

- Я согласна, - сказала она.

Слова были чужими. Она не узнавала своего голоса.

Саймон улыбнулся. Довольный. Хищный. Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони - холодные, влажные, как рыба, выброшенная на берег.

- Теперь ты моя, - прошептал он. - Навсегда.

Саймон поцеловал её.

Аврора замерла. Его губы были сухими, жёсткими - никакой нежности, только собственничество. Только утверждение власти. Он целовал её не как жену, а как клеймо. Как ставят тавро на скот, чтобы никто не забывал, чей он.

Она не отвечала. Не могла.

Внутри неё всё кричало: «Оттолкни! Ударь! Убеги!» Но тело не слушалось. Оно было чужим - парализованным, мёртвым, кукольным.

Она чувствовала его язык - скользкий, настойчивый. Запах - виски, сигареты, дорогой одеколон. И что-то ещё - что-то гнилое, глубокое, от чего хотелось вырвать себе рот.

Гости аплодировали.

Кто-то свистнул. Кто-то крикнул «Горько!».

Аврора не слышала. В ушах шумело. Перед глазами плыли чёрные пятна.

Саймон отстранился, но не убрал руки с её лица. Провёл большим пальцем по её губе - стёр помаду, которую она так старательно наносила утром.

- Вкусная, - сказал он. - Я возьму эту помаду на память.

Она не ответила.

Она смотрела куда-то сквозь него - в пустоту, где не было ни Саймона, ни Генри, ни этого проклятого платья, ни этого кольца, которое уже начало натирать палец.

В пустоту, где когда-то был мальчик с серыми глазами.

- Аврора? - голос Саймона вырвал её из оцепенения. - Ты меня слышишь?

- Да, - сказала она. - Я слышу.

Она ничего не слышала. Только звон в ушах. Только собственное сердце, которое билось где-то в горле.

Она не плакала. Она разучилась.

Но внутри - там, куда никто не заглядывал - что-то умерло.

Окончательно. Бесповоротно.

***

Вилла Сальери. Ночь. 2002 год.

Спальня была огромной и чужой.

Аврора стояла посреди комнаты, всё ещё в свадебном платье, и смотрела на кровать. Огромную, с балдахином из тёмно-бордового бархата, с простынями, накрахмаленными до хруста. Пахло розами - приторно, удушающе. Свечи на туалетном столике оплывали восковыми слезами.

Она не плакала. Она уже выплакала всё, что могла, в машине по пути сюда - молча, отвернувшись к окну, пока Саймон говорил по телефону о каких-то поставках, будто не вёз жену в первую брачную ночь, а подписывал очередной контракт.

Дверь открылась без стука.

Саймон вошёл, снимая пиджак. Галстук уже был развязан и болтался на шее, как удавка, которую он пока не затянул. Он был пьян - не шатался, но глаза блестели влажно, и движения стали чуть более размашистыми, менее контролируемыми.

- Ну что, жена, - сказал он, растягивая слово, как ириску. - Дождалась.

Аврора не ответила. Она смотрела на его руки - длинные пальцы, поросшие светлыми волосками, с аккуратным маникюром. Руки, которые днём держали бокал с шампанским, а сейчас расстёгивали манжеты рубашки.

- Ты можешь хотя бы притвориться, что рада, - он подошёл ближе. - Твой отец очень старался, чтобы этот день состоялся.

- Мой отец старается только для себя, - сказала Аврора. Голос был тихим, но твёрдым. Она сама удивилась, откуда взялась эта твёрдость. Может быть, когда умирает надежда, на её месте прорастает что-то другое. Не сила - но отчаянное, злое упрямство.

Саймон усмехнулся и вдруг схватил её за подбородок. Резко. Пальцы впились в скулы, заставляя поднять лицо.

- Ты забываешься, - сказал он. - Ты теперь Сальери. Моя фамилия. Мои правила. И первое правило - улыбаться, когда я вхожу в комнату.

Она не улыбнулась. Смотрела ему в глаза - прямо, не мигая. Разные глаза. Один - карий, тёплый, как у матери. Второй - зелёный с золотом, как проклятие, которое Генри пытался стереть уколами.

- Убери руку, - сказала она.

Он не убрал.

Вместо этого его пальцы скользнули ниже - по шее, по ключице, к краю лифа. Грубо дёрнули кружево вниз. Ткань затрещала.

- Ты моя, - сказал он. Голос стал ниже, тяжелее, с той особенной интонацией, которая бывает у мужчин, уверенных в своей безнаказанности. - На бумаге. Перед Богом. Перед людьми. Твоё тело - моё тело. Твоя жизнь - моя жизнь. И сейчас я возьму то, за что заплатил.

Она попыталась оттолкнуть его. Руки упёрлись в его грудь - он был тяжелее, сильнее, пьяная сила тяжела и неповоротлива, но её хватало. Он перехватил её запястья одной рукой и рванул вверх, заламывая. Сустав хрустнул. Боль прострелила от кисти до плеча - острая, горячая.

Она вскрикнула.

Он улыбнулся.

- Тише, тише. Привыкнешь. Они все привыкают.

Он толкнул её на кровать.

Аврора упала на спину, запутавшись в юбках. Корсет впился в рёбра, воздух выбило из лёгких. Над ней навис Саймон - лицо раскраснелось, дыхание стало частым, с привкусом виски, сигарет и чего-то гнилого, что шло изнутри.

Он навалился всем весом, придавливая её к матрасу. Одно колено упёрлось ей в бедро - больно, намеренно больно. Рукой он задрал подол платья, сминая шёлк, кружево, её кожу под ними.

- Знаешь, - сказал он, тяжело дыша ей в ухо, - твой отец рассказал мне кое-что интересное. О твоей матери. О том, почему она умерла.

Аврора замерла.

- Она не болела, - прошептал Саймон, и его губы почти касались её уха. - Она пыталась сбежать. Забрать тебя и сбежать. И знаешь, что сделал Генри?

Она не хотела знать. Она не хотела слышать. Но тело предало её - застыло, ожидая удара.

- Он привёл её в лабораторию. Ту самую, где держали твоего братца. Посадил на стул перед стеклом. И заставил смотреть, как тебе ставят первый укол. Ты кричала, а она не могла даже пошевелиться - её держали. А потом... - он замолчал, наслаждаясь её ужасом. - А потом он убил её. Медленно. И ты видела это. Ты просто не помнишь.

В голове Авроры взорвалась белая вспышка.

Не свет. Не картинка. Боль. Чистая, ослепляющая боль в висках, будто кто-то вставил раскалённую спицу и медленно проворачивал.

Она закричала.

Саймон зажал ей рот ладонью. Крик превратился в сдавленный стон.

- Тише, тише, - повторил он. - Это просто воспоминания. Они пройдут. А пока...

Он дёрнул лиф платья вниз. Ткань поддалась с треском, обнажая плечо, ключицу, край груди. Его пальцы впились в её кожу, оставляя красные следы.

И в этот момент что-то внутри Авроры сломалось.

Не дух. Не воля.

Страх.

Она перестала бояться. Потому что бояться было уже нечего. Хуже, чем сейчас, не будет. Хуже, чем знать, что твой отец убил твою мать у тебя на глазах, - не будет. Хуже, чем лежать под чужим, потным, пьяным телом, которое имеет на тебя все права по закону и по деньгам, - не будет.

Она плюнула ему в лицо.

Саймон замер.

Медленно вытер щёку тыльной стороной ладони. Посмотрел на слюну на своей руке так, будто это была не слюна, а оскорбление, которое можно смыть только кровью.

- Ах ты...

Он ударил её. Наотмашь, тыльной стороной ладони, с разворота. Голова Авроры мотнулась в сторону, из рассечённой губы брызнула кровь - тёплая, солёная. Перед глазами поплыли чёрные круги.

Она не заплакала.

Повернула голову обратно. Посмотрела на него. В её разных глазах - карем и проклятом зелёном - не было слёз. Только ненависть. Чистая, концентрированная, какой она не чувствовала никогда в жизни.

- Ты закончил? - спросила она. Губа горела, кровь стекала по подбородку на белое платье. - Или мне ждать, пока ты кончишь и уснёшь, как животное?

Лицо Саймона исказилось.

Он схватил её за горло. По-настоящему. Пальцы сомкнулись на трахее, перекрывая воздух. Комната поплыла.

- Ты будешь уважать меня, - прошипел он. - Ты будешь бояться меня. Ты будешь...

Окно за его спиной взорвалось.

Не открылось. Не треснуло. Взорвалось - вместе с рамой, со стеклом, с деревянными осколками, которые брызнули во все стороны, как шрапнель.

И вместе с дождём из стекла в комнату влетела чёрная фигура.

Она приземлилась на корточки, как хищник, и тут же выпрямилась - одно слитное, текучее движение, невозможное для обычного человека. Слишком быстрое. Слишком плавное. Слишком... нечеловеческое.

Аврора увидела его в осколках секунды.

Высокий. Широкие плечи, обтянутые чёрной тканью без опознавательных знаков. Тактический жилет, перчатки, ботинки на толстой подошве, которые не издали ни звука при приземлении. И маска.

Уродливая. Грубая. Сшитая из кусков чёрной кожи и какой-то плотной ткани, с неровными швами, будто кто-то пытался слепить человеческое лицо и не смог - или не захотел. Прорези для глаз - кривые, рваные. Дыхание через маску звучало механически, с лёгким присвистом, как у аппарата искусственной вентиляции лёгких.

Саймон начал оборачиваться. Пьяное тело двигалось медленно, неуклюже.

Он не успел.

Человек в маске преодолел расстояние от окна до кровати в два шага. Первый удар - не рукой. Локтем. Короткий, без замаха, в висок. Саймон начал заваливаться набок, но человек в маске уже перехватил его за руку.

Хруст.

Сухой, отчётливый звук ломающейся кости. Лучевая. Потом - вторая. Локтевая. Человек в маске ломал его методично, как ломают ветки для костра - одну за другой, без эмоций, без пауз. Саймон закричал - высоко, визгливо, как животное на бойне.

Человек в маске ударил его в челюсть. Крик оборвался. Саймон рухнул на пол лицом вниз, изо рта потекла струйка крови - тёмная, почти чёрная в свете свечей.

Тишина.

Только дыхание Авроры - частое, рваное. Только ветер из разбитого окна, шевелящий занавески. Только далёкий лай собаки где-то на территории виллы.

Человек в маске стоял над телом Саймона и смотрел на него. Не двигался. Просто смотрел. Потом наклонился, взял его за волосы, приподнял голову. Достал из-за пояса нож - чёрный, матовый, без бликов.

Аврора замерла.

Она должна была кричать. Звать на помощь. Бежать. Но тело не слушалось - парализованное, чужое, будто её сознание отделилось и парило где-то под потолком, наблюдая за происходящим со стороны.

Человек в маске приставил лезвие к мизинцу Саймона. Надавил. Кровь брызнула на белый ворс ковра, на разорванное платье Авроры, на его собственную перчатку. Он отдёрнул палец в сторону - тот откатился к ножке кровати, оставляя красный след.

Саймон не кричал. Он был без сознания.

Человек в маске выпрямился, сунул нож обратно за пояс и повернулся к Авроре.

Она смотрела на него снизу вверх - с кровати, в разорванном платье, с окровавленной губой, с синяками на запястьях, с кровью Саймона на подоле. Она не плакала. Она не кричала. Она смотрела.

Он шагнул к ней.

Она рванулась.

Не от него - к туалетному столику. Пальцы нащупали холодный металл - ножницы. Маленькие, для ногтей, но острые. Она вскочила с кровати, выставила их перед собой, как кинжал.

- Не подходи, - сказала она. Голос дрожал, но взгляд - нет. - Не подходи ко мне.

Человек в маске остановился. Посмотрел на ножницы. Потом - на неё. В прорезях маски блеснули глаза. Серые. Пустые. Как у акулы. Как у куклы. Как у того, кто давно перестал быть человеком.

Он шагнул.

Она ударила.

Ножницы вошли в его плечо - неглубоко, на пару сантиметров, но достаточно, чтобы обычный человек закричал, отшатнулся, ослабил хватку.

Он не закричал. Не отшатнулся. Даже не вздрогнул.

Просто посмотрел на торчащие из его плеча ножницы с тем же выражением, с каким смотрел на отрезанный палец Саймона. Ничего. Пустота.

Одной рукой он выдернул ножницы. Кровь потекла по чёрной ткани, но он не обратил на неё внимания. Отбросил ножницы в угол. Второй рукой схватил Аврору за запястье.

Она ударила снова - коленом в пах. Он не среагировал. Она попыталась укусить его за руку - перчатка была толстой, зубы соскользнули. Она царапала его шею там, где кончалась маска и начиналась кожа, оставляя красные борозды. Он перехватил её второе запястье и завёл обе руки за спину, фиксируя одной своей ладонью. Второй зажал ей рот.

Она закричала в его перчатку - глухо, сдавленно, захлёбываясь собственной кровью из разбитой губы.

Он держал её. Молча. Не двигаясь. Ждал, пока она выдохнется.

Она боролась. Она боролась отчаянно, яростно, как зверь в капкане, - извивалась, брыкалась, пыталась ударить его затылком в лицо. Бесполезно. Он был как скала. Как машина. Как то, что нельзя сдвинуть, сломать, остановить.

И в какой-то момент она поняла: это не человек.

Человек бы охнул, когда в него вонзили ножницы. Человек бы ослабил хватку, когда его бьют коленом в пах. Человек бы хоть что-то почувствовал.

Этот - нет.

Она затихла. Не от страха. От истощения. Её тело дрожало, лёгкие горели, перед глазами плыли чёрные пятна от нехватки воздуха. Она смотрела в прорези маски и видела там только своё отражение - окровавленное, растрёпанное, с безумными глазами.

Он убрал руку с её рта. Она судорожно вдохнула. Воздух пах плесенью, кожей его перчатки и чем-то ещё - чем-то сладковатым, приторным, как лекарство. Как уколы, которые ей ставили в детстве.

- Ты... - выдохнула она. - Кто ты?

Он не ответил.

Вместо этого развернул её лицом к окну и повёл. Не грубо, но неумолимо - так ведут не человека, а предмет. Она споткнулась о подол платья. Он подхватил её под локоть, не дав упасть, и продолжил движение.

У окна он остановился. Выглянул наружу. Узкий каменный карниз тянулся вдоль стены - шириной в ладонь, не больше. Внизу - внутренний двор, вымощенный булыжником. Третий этаж. Высота смертельная.

Он шагнул на карниз первым, легко, как по тротуару. Протянул ей руку.

Она не взяла.

Она стояла на подоконнике - босиком, в разорванном свадебном платье, с кровью на губах и на подоле, с синяками на запястьях, с ветром, треплющим растрёпанные волосы. И смотрела вниз.

Третий этаж. Камень. Смерть.

Потом перевела взгляд на него. На уродливую маску. На серые глаза в прорезях. На плечо, где расплывалось тёмное пятно от её удара.

И шагнула на карниз сама.

Не взяла его руку. Пошла по карнизу, прижимаясь к стене, цепляясь пальцами за выступы кирпича. Ветер трепал подол, холодный камень обжигал босые ступни. Она не смотрела вниз. Она смотрела только вперёд - туда, где карниз заканчивался у пожарной лестницы.

Он шёл за ней. Бесшумно. Близко. Она чувствовала его присутствие спиной - давящее, неизбежное, как тень, от которой нельзя убежать.

На полпути её нога соскользнула.

Плита под босой ступнёй была влажной - ночная роса или её собственная кровь, она не поняла. Тело потеряло равновесие, руки взметнулись в воздух, хватаясь за пустоту. Она начала падать.

И замерла.

Его рука сомкнулась на её запястье - железная, несокрушимая. Он держал её одной рукой, сам стоя на карнизе, даже не покачнувшись. Её тело висело над пропастью, раскачиваясь, как маятник. Ветер выл в ушах. Внизу чернел камень.

Она подняла голову.

Он смотрел на неё. Маска скрывала лицо, но глаза - серые, пустые - были видны. Они не выражали ничего. Ни усилия. Ни страха. Ни торжества. Он держал её над пропастью и смотрел так, будто решал - вытащить или разжать пальцы.

Секунда. Две. Три.

Она висела, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Кровь из разбитой губы капала вниз, в темноту, исчезая без звука.

Он вытащил её.

Одним движением - сильным, плавным, как поднимают не груз, а продолжение собственного тела. Она упала на карниз, вжалась в стену, хватая ртом воздух. Колени дрожали. Руки дрожали. Всё тело дрожало.

Он уже шёл дальше. Будто ничего не произошло. Будто она не висела только что над смертью по его воле.

Она посмотрела ему в спину.

И пошла за ним.

У пожарной лестницы ждала машина. Старый «Фиат», серый, неприметный, с помятым крылом и грязными номерами. Он открыл заднюю дверцу. Молча. Ждал.

Она села. Он захлопнул дверцу. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Машина тронулась. За окнами поплыл ночной Неаполь - сначала вилла Сальери с её кричащей роскошью, потом узкие улочки, завешанные бельём, потом пригороды, пустыри, темнота.

Аврора сидела, обхватив себя руками, и смотрела в затылок человека в маске. Он не снял её даже в машине. Вёл одной рукой, вторую держал на колене - расслабленно, будто ехал не с похищенной женщиной, а с пакетом продуктов.

Она запоминала детали. Разворот плеч. Манеру держать руль - небрежно, двумя пальцами. Родинку на шее, чуть ниже уха, которую не скрывал воротник. Шрам на запястье, белеющий даже в темноте салона. Всё, что поможет опознать его позже.

Если будет это «позже».

Она не знала, куда её везут. Не знала, зачем. Не знала, кто он.

Но она знала одно: она выживет.

Не ради себя. Ради того, чтобы вернуться и увидеть, как горят их дома. Сальери. Эвергрин. Всех, кто превратил её жизнь в сделку, в товар, в вещь, которую можно передавать из рук в руки.

Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Боль отрезвляла.

Машина ехала в темноту.

***

Бункер на окраине Неаполя.

Они ехали около часа. Может, больше - она потеряла счёт времени. Без телефона, без часов, в машине без окон сзади она ориентировалась только по звуку и по тому, как менялось качество дороги под колёсами. Сначала - гладкий асфальт. Потом - стыки плит. Потом - гравий, хрустящий, как кости.

Машина остановилась.

Дверца открылась. Человек в маске стоял снаружи. Протянул руку.

Она вышла сама, игнорируя его жест. Босые ноги ступили на холодный бетон, усыпанный мелким гравием. Острые камешки впивались в ступни, но она не подала виду. Стояла прямо, глядя перед собой.

Вокруг - пустырь. Редкие пучки колючей травы, ржавый остов какой-то машины вдалеке, и низкое бетонное строение, вросшее в землю, как могильная плита. Бункер. Старый, военный, судя по форме. Без окон. С одной тяжёлой металлической дверью, выкрашенной в защитный зелёный - облупившийся, ржавый по краям.

Он открыл дверь. Петли заскрипели - пронзительно, жалобно. Изнутри пахнуло сыростью, плесенью и чем-то ещё - железным, сладковатым, как старая кровь, въевшаяся в бетон.

Он жестом приказал войти.

Она вошла.

Внутри горела керосиновая лампа - единственный источник света. Она отбрасывала на стены пляшущие, уродливые тени, искажая пространство. У стены - матрас на полу, застеленный серым одеялом. Стол из ржавого ящика из-под снарядов. Один стул. В углу - канистры с водой и коробка с консервами. У дальней стены - ведро. Туалет.

Камера. Это была камера.

Она обернулась к нему. Он стоял в дверях, заполняя проём - высокий, широкоплечий, в своей уродливой маске, с пятном крови на плече, которое уже начало подсыхать и темнеть.

- Ты будешь жить здесь, - сказал он.

Голос был низким, ровным, без единой эмоции. Как у врачей, которых она смутно помнила. Как у Генри, когда он говорил «это для твоего блага».

- Пока я не решу, что с тобой делать.

Аврора повернулась к нему лицом. Она всё ещё была в разорванном свадебном платье, босиком, с засохшей кровью на губе и на подоле. Синяки на запястьях наливались фиолетовым. Глаза - разные, карий и проклятый зелёный - горели в свете лампы.

- Ты похитил меня в первую брачную ночь, - сказала она. Голос был тихим, но твёрдым. - Ты изувечил моего мужа. Ты привёз меня в дыру, где пахнет смертью. Ты держал меня над пропастью, решая - жить мне или умереть. И ты даже не показал лица. - Она сделала шаг к нему. - Кто ты? Чего ты хочешь?

Он молчал.

- Ты боишься показать лицо, потому что я тебя знаю? - Она прищурилась. - Ты работал на моего отца? Ты должен ему? Ты хочешь использовать меня, чтобы добраться до него? - Она сделала ещё шаг. Теперь они стояли близко - она доставала ему только до плеча. - Говори. Я имею право знать, за что меня держат в клетке.

- Твой отец, - сказал он медленно, - уничтожил меня. А теперь я уничтожу его. Ты - ключ.

- Я не ключ, - отрезала она. - Я человек. И я не собираюсь сидеть в этой дыре и ждать, пока ты решишь мою судьбу. Если ты хочешь меня убить - убей сейчас. Потому что покорной заложницы ты не получишь. Я не сломаюсь.

В бункере повисла тишина. Густая, как вода на глубине. Только лампа едва слышно шипела, пожирая керосин. Только где-то снаружи выл ветер, забираясь в щели старого бетона.

Они стояли друг напротив друга - девушка в разорванном свадебном платье, босиком на холодном полу, с горящими разноцветными глазами и засохшей кровью на губах, и человек в уродливой чёрной маске, который смотрел на неё сверху вниз и молчал.

Он отвернулся первым.

Вышел из бункера, не сказав ни слова. Дверь закрылась с тяжёлым, металлическим лязгом. Засов задвинулся - звук был окончательным, как точка в конце смертного приговора.

Аврора осталась одна.

Она стояла посреди камеры, глядя на закрытую дверь. Потом медленно опустилась на матрас - ноги не держали. Обхватила колени руками и закрыла глаза.

Она не плакала.

Вместо этого она начала думать.

Она поднялась и обошла бункер - медленно, методично, ощупывая каждый угол. Стены - голый бетон, холодный, шершавый. Пол - такой же. Потолок низкий, с ржавыми потёками. В одном углу - трещина, тонкая, как волос. В другом - что-то блеснуло в свете лампы.

Она наклонилась.

Ржавый гвоздь. Длинный, сантиметров десять, с погнутым концом. Она взяла его, взвесила в руке. Спрятала под матрас.

Продолжила поиски.

Под ящиком-столом нашла кусок проволоки - тонкой, но прочной. Спрятала туда же. У стены, под слоем пыли, - осколок стекла, острый, как бритва. Она завернула его в обрывок ткани от подола платья и сунула в щель между матрасом и стеной.

Оружие. Примитивное, жалкое, но оружие.

Она села на матрас и только сейчас заметила то, что лежало в углу, у изголовья. Газета. Старая, пожелтевшая, с загнутыми углами. Она взяла её, поднесла к лампе.

Заголовок: «ПОЖАР В ЛАБОРАТОРИИ "НОКС". ДЕСЯТЬ ПОГИБШИХ».

Дата - три недели назад. Она пробежала глазами статью. Поджог. Неизвестный проник в здание, отключил электричество, убил охрану, уничтожил архивы. Выживших нет. Личности погибших устанавливаются.

Лаборатория «Нокс».

Название отозвалось в голове глухой болью. Она знала это название. Не помнила откуда, но тело помнило - виски сдавило, к горлу подступила тошнота.

Она отложила газету и снова посмотрела на закрытую дверь.

- Ты сжёг лабораторию, - прошептала она. - Ты был там. Ты один из них. Один из... подопытных.

Ответа не было. Только ветер за стенами. Только тени от лампы на бетоне.

Она легла на матрас и закрыла глаза.

Где-то глубоко внутри, под яростью и болью, под планами побега и мести, шевелилось что-то ещё. Не страх. Не надежда. Вопрос.

Почему, когда он смотрел на неё, ей казалось, что она уже видела эти глаза? Не в маске. Где-то раньше. Где-то, где пахло лавандой, солнцем и детством. Где-то, где чей-то голос - детский, ломкий - шептал: «Я не дам тебя в обиду, Лора. Обещаю».

Она отогнала эту мысль.

Это просто шок. Просто усталость. Просто её сломанный разум снова играет с ней в игры.

Она повернулась на бок и нащупала под подушкой ржавый гвоздь. Сжала его в кулаке. Холодный металл впился в ладонь, оставляя след.

- Я выживу, - прошептала она в темноту. - Я выберусь. И я убью их всех.

Снаружи, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, стоял Кейн.

Он смотрел в темноту пустыря, не видя её. В ушах до сих пор звенел её голос: «Я не сломаюсь».

Плечо горело - там, где она ударила его ножницами. «Красный феникс» глушил боль, но не до конца. Рана была неглубокой, но кровь всё ещё сочилась, пропитывая ткань.

Он не стал её обрабатывать. Он почти не чувствовал её. Почти.

Он смотрел в темноту и видел не пустырь.

Он видел её глаза. Разные. Один - тёплый, карий, как земля после дождя. Второй - зелёный с золотом, как проклятие, которое невозможно снять.

Он сжал кулаки.

- Ничего личного, - сказал он пустоте. - Ты просто ключ.

Но слова прозвучали фальшиво. Даже для него самого. Даже в тишине ночного пустыря, где некому было его судить.

Он оттолкнулся от стены и пошёл к машине. Нужно было замести следы. Нужно было подготовиться к завтрашнему дню. Нужно было перестать думать о том, как она смотрела на него - не с ужасом, не с мольбой, а с ненавистью. Чистой, яростной, живой.

Совсем как он сам.

Совсем как тот мальчик, которого больше не существовало.