Глава 2

ВСЕ ТРИГГЕРЫ-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ В МОЕМ ТГК: "КРОВАВЫЕ ИСТОРИИ" (https://t.me/krovavstory)

Глава 2.Апараменты Авроры Эвергрин. 2002 год.

Квартира встретила ее тишиной.

Не той, что бывает в пустых домах — звонкой, пугающей. А той, что бывает в местах, где кто-то давно не живёт, но всё ещё надеется вернуться. Пыль на подоконниках. Немытая кружка в раковине. Засохший кактус на столе — единственное живое существо, которое она не смогла убить своей забывчивостью.

Аврора захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Руки дрожали.

Она поставила папку с документами на пол, достала конверт — пожелтевший, надорванный по краям, пахнущий пылью и чем-то ещё. Тем, что она не могла узнать, но телом помнила.

Лаванда.

Слабый, почти призрачный аромат, который Энрико каким-то чудом сохранил сквозь годы.

Она прошла на кухню, села на табурет, положила конверт перед собой. Не открывала. Просто смотрела.

Почерк на лицевой стороне был незнакомым. Но что-то в наклоне букв, в том, как выведено «Авроре» — с лёгким нажимом, будто писавшая боялась, что слова сотрутся — заставило сердце биться быстрее.

«Твоя мама», — сказал Энрико.

Мама.

Белла.

Она почти не помнила её. Только имя. Только запах. Только тень, которая иногда приходила во сне — женщина с тёплыми руками и грустными глазами, которая называла её «Лора».

Генри говорил, что мама умерла, когда Авроре было пять. Что это был несчастный случай. Что не надо ворошить прошлое, потому что прошлое — это боль.

Аврора всегда верила. А теперь смотрела на конверт и понимала — он врал.

Она открыла.

Бумага была тонкой, почти прозрачной от времени. Чернила выцвели, кое-где расплылись — может, от слёз, может, от сырости. Но слова ещё можно было прочитать.

Аврора водила пальцем по строчкам, шевеля губами, как ребёнок, который только учится читать.

«Моя дорогая Лора. Если ты читаешь это — значит, меня уже нет. Или я далеко. Генри скажет, что я умерла. Не верь ему. Но и не ищи меня. Это опасно. Я должна сказать тебе то, что не успела при жизни.Ты не одна. Есть мальчик. Он был с тобой. Вы играли вместе. Он защищал тебя, когда я уже не могла. Он…»

Дальше — полоса. Кто-то залил чернилами несколько строк, старательно, почти методично, будто хотел стереть само существование того, о ком писала Белла. Аврора поднесла письмо к свету. Бесполезно. Текст исчез навсегда.

Она читала дальше.

«Генри забрал его. Сказал, что так надо. Что он — не человек, а оружие...»

Снова все залито черными чернилами.

Последняя строчка: «Я не смогла тебя защитить. Прости.»

Аврора перечитала письмо дважды. Трижды.

Потом положила на стол и уставилась в стену.

Виски пронзила острая боль, будто вставили штык. Ее грудь сдавило будто под прессом.

Она сморщилась и покачала головой.

— Нет... Я не помню, ничего не помню. —  Прошептала она в стену.

Она встала, прошла к окну. За стеклом — Неаполь. Вечерний, шумный, чужой. Огни машин, крики детей, запах пиццы из соседнего ресторана. Нормальная жизнь. Чужая жизнь.

Вспышка.

Белые стены. Не её комната. Не квартира. Какое-то другое место. Кресло, похожее на стоматологическое. Ремни на руках. Чей-то голос — спокойный, равнодушный: «Не бойся, это просто витамины. Для ясности мыслей».

Игла. Холод в вене. Темнота.

Она открыла глаза, тяжело дыша.

— Галлюцинации, — сказала она вслух, как учил Генри. — Побочный эффект. Этого не было.

Но письмо было.

Она вернулась к столу, взяла конверт. Заглянула внутрь — вдруг там что-то ещё.

На дне лежал маленький сухой цветок. Лаванда. Сплюснутая, рассыпающаяся от времени, но всё ещё сохранившая форму.

Аврора осторожно вытряхнула его на ладонь.

И в этот момент — удар.

Она не увидела. Она оказалась там.

Солнце. Жёлтое, тёплое, сквозь тонкие занавески. Комната — маленькая, уютная, пахнет пылью и чем-то сладким. На кровати спит мальчик. Ей лет пять, не больше. Она сидит на краю кровати, болтая ногами, и смотрит на него.

Он просыпается. Улыбается.

— О, это же Лора… Конечно, ты уже тут как тут.

Она смеётся. Она хочет что-то сказать, но не может — слова не приходят, потому что это не её воспоминание, это чужое кино, которое кто-то включил у неё в голове.

— Вставай скорее! Помнишь? Озеро. Пещера. Сокровища.

— Помню, помню.

Он встаёт. Подходит к ней. Его лицо не видно, будто он одел пленку и все размылось. Она не может разобрать. Только чувствует тепло — его рука на ее плече. Все настоящее. Живое.

— Лора, всё хорошо. Я с тобой.

— Всегда? — спрашивает она.

— Всегда.

Картинка дрогнула и рассыпалась.

Она стояла возле стола, с письмом в руке. По ее щекам скатывались слезы.

— Кто ты? — Прошептала она.

Вопрос повис в воздухе и затем расстворился в мертвой тишине.

Она стерла слезы тыльной стороной ладони и схватила конверт. Она положила его в ящик между старыми отчетами и квитанциям, где Генри точно не станет искать.

***1984 год. Поместье Эвергрин.

В детской комнате, залитой утренним солнцем, четырехлетняя Лора стояла на цыпочках перед большим овальным зеркалом. Ее крошечные пальчики впились в резную деревянную раму, когда она внимательно изучала свое отражение. Рядом лежал ржавый ключ.

Ее детское лицо с мягкими чертами и фарфоровой кожей, залитым веснушками, уже хранило следы странных изменений.

Наиболее заметным были глаза: правый — теплый карий, как у матери, с густыми ресницами; левый — бледно-голубой, но с изумрудными лучами, расходящимися от зрачка, и тонким золотистым кольцом по краю радужки.Темные вьющиеся локоны с рыжеватыми прядями у висков обрамляли ее лицо, а на затылке выделялось небольшое светлое пятно — будто кто-то аккуратно вырвал прядь.

Она крутилась перед зеркалом в нежно лавандовом платице, любуясь им.«Мама говорила, что я красивая, как куколка» — Маленькая девочка улыбнулась самой себе.

Она уже трое суток терпеливо ждала возвращение матери. Папа сказал, что она уехала по работе в другой город, но она даже не написала письмо...

Вдруг дверь распахнулась, что даже дрогнуло зеркало. Вошел Генри — отец Лоры. Он медленно подошел к ней сзади, она увидела его мрачное лицо и Лора сразу же почувствовала неприятный запах сигаретного дыма, дорогого одеколона и чего то железного.

«Неприятно...» —  подумала девочка

— Что я тебе говорил про мамины вещи? — Его рука легла ей на плечо и его холодные пальцы сжались, причиняя еле ощутимую боль.

Лора виновато опустила взгляд и увидела, что у него новые часы, но почему то разбиты, а на белых ботинках густая красная жидкость.

— Где ты взяла ключ? — Снова послышался грубый голос Генри.— Прости... — Единственное, что смогла прошептать девочка.

Генри взял ее за подбородок и вернул ее лицо обратно к зеркалу. Он ткнул отполированным ногтем в ее глаз, указывая на него.— Видишь? Это болезнь и если будешь плакать... То придется снова ставить укол от грусти. Лора отвела взгляд и увидела, как в дверях мелькнул край маминого платья. — Мама! — Крикнула девочка, пытаясь вырваться из хватки Генри. Он отпустил ее и девчонка рванула в коридор, но было тихо, никого...—  Мам... —  Прошептала девочка и к ней снова подошел Генри.

—  Вечером придет доктор. Будь умницей.

Лора почувствовала, что глаза предательски жгет. Нет... Она не будет плакать, или снова будет больно.— Где мама? Она была тут... — Лора повернулась к отцу, но тот лишь поджал губы и ушел в кабинет.

***

                    Неделю назад. 4 утра.

Лора сидела на подоконнике своей спальни, сжимая в потных ладошках смятый лавандовый бутон. За окном фиолетовые поля сливались с кровавым закатом, а по стеклу стекали первые капли надвигающейся грозы.

Дверь приоткрылась без стука.— Мама!

Белла вошла, прижав палец к губам. Она двигалась странно — будто каждое движение причиняло ей боль. Её обычный изысканный шёлковый шарф был заменён высоким джемпером, но Лора всё равно заметила синеватые пятна на шее.Девочка разжала кулачок, показывая смятый лавандовый бутон.

— Это для тебя. Чтобы не болело.

Белла замерла. Потом резко присела перед дочерью, вцепившись ей в плечи.— Кто тебе сказал, что я болею?

— Папа. Он сказал доктору, что у тебя... пси-пси... — Лора сморщила носик, пытаясь вспомнить страшное слово.

— Не бери в голову, малышка. Я правда приболела и уезжаю лечиться.

— Мам, куда? Возьми меня с собой! — Потребовала девочка.

— Прости, солнце, не могу... Я уезжаю надолго, но я вернусь. — Белла поцеловала дочь в лоб и вложила в ее маленькую ладошку ключик.— Никому не показывай, папе тоже. Это пригодится тебе для... — Белла не успела закончить, дверь резко распахнулась и послышался голос Генри.

— Милая, твое время закончилось. — Он натянул улыбку, чтобы не пугать Лору.

Белла кивнула и встала, улыбнувшись Лоре. Дверь захлопнулась и снова комната погрузилась в пугающую тишину.                                                             

                                         *** Тяжелые шаги Генри глухо отдавались по дубовому полу. Белла шла рядом, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.— Ты совсем потеряла рассудок? — его шёпот был резким, как удар хлыста. — Я запретил тебе приближаться к ней после того, что ты натворила.

Белла остановилась, повернувшись к нему. В её глазах горело то, что Генри ненавидел больше всего — вызов.

— Она моя дочь. Ты не можешь диктовать мне, когда я могу видеть собственного ребёнка.

Генри резко схватил её за запястье, намеренно сжимая именно то место, где был свежий синяк.

— Ты забыла, чем это закончилось в прошлый раз? — он наклонился ближе, и Белла почувствовала на лице его дыхание с привкусом дорогого виски. — Ты едва не погубила проект! Едва не погубила её!

Белла резко дёрнулась, пытаясь высвободиться:

— Это не эксперимент! Это наш ребёнок! Ты превращаешь её в...

— В совершенство. — Генри закончил за неё, внезапно сменив гнев на ледяное спокойствие. — Ты сама выбрала этот путь, когда согласилась на это. Не волнуйся, я не буду отдавать ее в лабораторию, но... я изменю ее сам.

Они вышли на улицу, где стоял черный фургон. Рядом — двое мужчин в халатах и масках.

— Подготовьте сыворотку. — Обратился он к рабочим и затем посмотрел на Беллу.— Прощай, Белла. Я позабочусь об... Авроре.