2.3. Every valley (продолжение)

***

Прага, утро 24 декабря 2010 года

В ту ночь мне больше ничего не снилось – и слава богу, потому что, зная свои сны, я наверняка либо рехнулась бы окончательно, либо сгорела бы со стыда. Спать, впрочем, оставалось недолго. В половине пятого утра в дом ворвался Джулиано – как обычно, воплощенные буря и натиск, финал «Юпитера» в человеческом обличье.

Оставив у порога чемоданы и Диану – бледную от ночного перелета, но улыбающуюся – он подхватил меня и закружил по прихожей.

На секунду меня захлестнуло его ощущениями – так ярко, будто они были моими собственными: радость («Ренца, сестричка, наконец-то!»), тревога («Какого черта она так выглядит? Опять заболела?»), ностальгия («Как будто мы снова в Риме и я приехал из школы»), предвкушение праздника, беспокойство за Диану, которую укачало в самолете...

- Ты чего? – удивленно спросил Джулиано.

- Ничего. Голова закружилась...

На мое счастье, бессонная ночь вымотала не только Диану, но и моего вертлявого братца. Поболтав немного, мы разошлись по своим спальням, и я с облегчением рухнула на кровать. Проклятый лабиринт: и надо же было этому случиться именно сегодня... Я не хочу читать мысли своего брата – это хуже, чем предательство! Ближайшие несколько часов я что-то вроде прокаженной: чем дальше я буду держаться от людей, тем лучше.

Ближе к девяти стало чуть легче. Изо всех сил представляя себя китайской обезьянкой, которая ничего не видит и ничего не слышит, я вышла из дому. Диана выбралась вместе со мной, собираясь что-то купить – я так и не разобрала, что именно, слишком занятая тем, чтобы не чувствовать того, что творится у нее внутри.

Выглядела она сейчас великолепно – вот уж кто рожден блистать, даже если не спал всю ночь, с завистью подумала я, – но от напряжения, прорывавшегося сквозь эту великолепную броню, можно было засветить все гирлянды на Карловой улице. Диана, наша безмятежная, всегда уверенная в себе Диана нервничала – и сначала я даже не сообразила, почему. Затем на меня нахлынула острая смесь: чувство вины за то, что их с Джулиано роман начался, когда меня считали мертвой, опасения, примем ли мы с Роланом ее в наш круг – уже не как мою подругу, а как часть семьи, и больше всего – страх, как отреагирует Джулиано, если мы окажемся против.

Подозреваю, я буду лишним на вашей вечеринке...

Я невесело усмехнулась про себя: кажется, мы переборщили со своей семейной близостью. На площади, когда подошло время сворачивать к Общественному дому, я обняла Диану и сказала, что чертовски рада ее сегодня видеть.

- Должен же хоть кто-то унимать Кучерявого, когда он разойдется со своими шуточками. Пусть страдает, раз уж в кои-то веки проявил хороший вкус!

Диана благодарно чмокнула меня в щеку и свернула направо. Кажется, ей стало легче. Мне, впрочем, тоже. Что ни говори, Джулиано действительно повезло.

По крайней мере, он не останется один, если нас не станет.

Я затянула сильнее завязки капюшона, прогоняя эту неизвестно откуда взявшуюся мысль, и быстро пошла вперед.

К полудню послевкусие лабиринта окончательно утихло, – естественно, выжав меня перед этим до полного изнеможения. Вот уж счастье: узнать, что пока мы обсуждаем первое отделение, администратор размышляет, с кем я сплю, раз меня пустили за пульт, а концертмейстер с фамилией из сплошных согласных пялится на мои ноги и одновременно прикидывает, успеет ли он купить подарок дочери на Рождество.

Впрочем, этот хотя бы что-то понимает в музыке. «Рыбовка» у него в голове звучала весьма любопытно: совсем не так, как у меня, и над этим не мешало бы поразмыслить. «Ты вообще не способна делать что-то как нормальные люди», – говорил Хиддинк. Ну да, Тимми, на том и стоим: проблема только в том, что через три дня от меня ждут любимого атрибута местного Рождества – привычного, как печеная трубочка с названием сплошь из тех же согласных. В довершение всех бед я еще и не чешка, Рождество, на котором я выросла, начиналось не с «Эй, вставай, хозяин», а с «Ты сошел со звезд» и «Спи, прекрасное дитя»... Дать им то, чего они хотят, я не смогу – но попытаться все-таки стоит.

Пошатываясь от усталости, я добралась наконец домой. Семейная привычка – называть домом любое место, в котором живешь больше одного дня. «Идем-ка домой, Лоренца», – говорил дядя Марко, когда я выбивалась из сил посреди прогулки в где-нибудь в Рабате, Мюнхене или во французских Альпах, сажал меня на плечи, и мы возвращались в отель.

Первым, что я услышала, зайдя в квартиру, был знакомый веселый баритон: Джулиано возился на кухне, напевая «Octopus's Garden». Сердце невольно пропустило удар: как будто мы вернулись на много лет назад.

Заулыбавшись, я стянула с себя пальто и подхватила прямо из прихожей:

- We would be so happy, you and me, no one there to tell us what to do<1>....

Это было даже лучше, чем «Ты сошел со звезд».

На кухне меня встретила корзинка с угрями: длинные рыбьи тела свернулись в кольца, как змеи. Одна из рыбин уже лежала распластанной на разделочной доске, и Джулиано, завязав волосы в хвост, азартно орудовал над ней ножом в такт собственному пению. Голос у него всегда был отличный: жаль, что моему братцу плевать на любые свои таланты, кроме умения носиться по треку в своей консервной банке.

Когда мы допели до конца, я со смехом сказала:

- Ты совсем как дядюшка.

- Это ты о битлах или о рыбе?

- Обо всем. Где ты умудрился раздобыть «капитоне»?

- Купил вчера в Валенсии, – деловито ответил Джулиано. – Диана говорит, здесь порядочного угря днем с огнем не найдешь. Она его тушит с орехами, как все у них в Молизе – но на такое, как ты понимаешь, я пойти не могу. Даже ради нее. – Отложив нож, он вытер со лба пот костяшками кулака и в раздумьях посмотрел на наполовину выпотрошенную рыбину. – Белобрысый не звонил?

- Звонил. Сказал, что вылет задерживают на два часа.

- Вот чертов лодырь, всегда найдет способ увильнуть от работы... – Джулиано фыркнул и тут же без всякого перехода, как это всегда за ним водилось, сказал совершенно серьезным тоном: – Он последнее время какой-то странный, ты заметила?

- Ты так говоришь, как будто мы с тобой нормальные.

- Тоже верно... Но я не об этом. Он ничего тебе не рассказывал?

Я встревоженно уставилась на него.

- О чем?

Джулиано с досадой махнул рукой.

- Да если б я знал, о чем! У нашего братца в башке что-то вертится, нутром чую. Не знаю, что, но мне это не нравится. Вот я и подумал: может, он хоть тебе о чем-нибудь проболтнулся...

Я задумалась. С тех пор как Ролан приезжал в Неаполь, мы разговаривали по телефону несколько раз – как обычно, о домашних делах, о моем «Милосердии», о его крестоносцах. Голос у него был такой же, как всегда – спокойный, отстраненно-ласковый, без того непонятного напряжения, которое чувствовалось, когда мы встречались в кафе возле Сан-Карло. Видимо, удостоверившись, что Шульц не собирается покушаться на мою жизнь, Ролан успокоился, и слава богу. Мы даже ни разу не говорили о моем разводе – хотя однажды он вдруг ни с того ни с сего спросил: уверена ли я, что Жозеф тот, за кого себя выдает? Стараясь, чтобы голос не дрожал, я как можно быстрее оборвала разговор: не знаю, что он там себе придумал, но лезть в это ему не стоит. И Джулиано тоже.

- Нет, ничего такого. – Я потянулась к ножу. – Давай помогу.

- Нет уж, спасибо! Как будто я тебя не знаю: сейчас отхватишь себе полпальца и будешь ныть до самой ночи... – Забрав у меня нож, Джулиано ухватил угря за жабры и принялся снова потрошить толстое змеиное тело. – Иди лучше досыпать. Ты сейчас прямо сонная муха. Sleep, pretty darling, do not cry, – насмешливо пропел он, – and I will sing a lullaby<2>...

Эта мелодия крутилась у меня в голове, пока я пыталась снова заснуть у себя в комнате, где свет едва пробивался через плотно задернутые шторы. Когда-то у нас был способ вернуться домой, и все мы трое в него верили. Сработает ли он и в это Рождество?

***

Ролан приехал уже под вечер. Едва успев обнять его у порога, я поняла, что Джулиано беспокоится не зря: таким я нашего брата еще не видела.

На первый взгляд, он вел себя как обычно: обнял меня в ответ, хлопнул Джулиано по плечу, вежливо поцеловал в щеку Диану – я знала, что она ему нравится, по крайней мере, в одном из наших разговоров он как-то обронил, что Кучерявый наконец-то попал в хорошие руки. Но лицо у него было осунувшееся, как у больного, а взгляд еще отрешеннее, чем раньше.

Когда он зашел в гостиную и повернулся лицом к свету, я увидев, что белки глаз у него красные, словно он не спал несколько дней.

Он сейчас выглядит как тогда, в «Святой Анне», тревожно думала я, глядя, как Ролан, замороженно улыбаясь, разговаривает с Джулиано и Дианой о каких-то пустяках. Или нет, даже хуже: в тот раз, по крайней мере, он не был таким безучастным и натянутым как струна одновременно. Что с ним случилось? Приедь он сегодня утром, я бы это узнала, даже сама того не желая, но сейчас оставалось только гадать. Что ты опять натворил, рыцарь Роланд? Попал в неприятности? Снова покалечился во время какого-нибудь трюка – о чем мне никогда не полагалось знать? Но нет: насчет таких вещей Джулиано всегда был в курсе, а теперь наш старший братец сам в недоумении. Что же, черт возьми, происходит?

Почувствовав, что я на него смотрю, Ролан повернул голову и снова улыбнулся – на этот раз по-настоящему, так, как улыбался мне всю мою жизнь. От сердца слегка отлегло. Господи, наверное, я все придумываю: он просто устал – я ведь знаю, он летел с пересадкой, сделав крюк через пол-Европы, лишь бы только успеть к сегодняшнему вечеру... Ничего удивительного, что он выглядит таким измотанным.

Понемногу я успокоилась. Дело шло к десяти: в доме разгоралась предпраздничная суматоха – неумолимая и неизбежная, как цунами после землетрясения. Носясь, как челнок, с тарелками от кухни к гостиной, я время от времени посматривала краем глаза на Ролана. Да нет, все в порядке: похоже, наш привычный кавардак его оживил. Лицо все еще усталое и немного безразличное – но он ведь всегда выглядел так, как будто почти никто и ничто его не волнует...

Почти.

К половине одиннадцатого гостиная уже была, как и положено, перевернута вверх дном. Искусственный камин с экраном, по настоянию Джулиано, переехал ближе к елке («Эх, жаль, не настоящий! Ренца, ты не могла найти квартиру с нормальным камином?» – «В следующий раз сниму Пражский Град, чтобы ты был доволен»), полоток украсился гирляндами («Ролан, ты не мог бы передать мне вот ту, со звездами?» – «Да, конечно»), закуски перекочевали из кухни на стол («Кто опять стащил половину брускетт?!»).

Наконец, когда все гирлянды были зажжены, подарки разобраны, а «капитоне» занял почетное место посредине стола, вечер вступил в стадию относительного умиротворения.

Потягивая свои полбокала просекко – рискованно, но все же человек я или нет? – я вслушивалась, как Джулиано развлекает Диану байками из нашего детства, а Ролан, окончательно превратившийся в себя-прежнего, вставляет комментарии всякий раз, когда фантазия нашего братца устремляется в совсем уж бурный полет.

- Вы очень забавные, – сказала со смехом Диана. – Вечно ссоритесь и в то же время ужасно привязаны друг к другу. Хорошо, наверное, когда всегда есть кто-нибудь, кто тебя понимает!

- Понимает? Да черта с два! – Джулиано фыркнул и кивнул в нашу с Роланом сторону. – Чтоб мне треснуть, если я понимаю, что творится в башке у этих двоих.

- Кучерявый, в этом смысле мы с тобой квиты, – улыбаясь, заметила я.

- Не спорю! Но какая вообще разница? – Он повернулся к Диане: – Видишь ли, родная, не так уж важно, понимают тебя те, кого ты любишь, или нет. Важно, чтобы они были на твоей стороне. В конце концов, ты ведь тоже не отличаешь драгстер от болида, а я ни бельмеса не смыслю в этой вашей опере!

- Не верь ему, – меланхолично вмешался Ролан. – Этот хитрый паршивец понимает гораздо больше, чем хочет показать.

- Ладно, вру, – беззаботно согласился Джулиано. – Кое-что понимаю – по крайней мере, в опере. У меня тяжелая наследственность: мама перед тем, как меня родить, репетировала Иродиаду...

- И с тех пор тебе всю жизнь хочется оторвать кому-нибудь голову! – закончила я под общий смех.

Праздник шел своим чередом. От просекко меня разморило, и сияющие звезды гирлянд то и дело расплывались сквозь ресницы – как будто мерцали. Диана рассказывала, как в детстве пела в церковном хоре и каждое воскресенье дедушка выдавал ей десять тысяч лир, если ее было слышно с заднего ряда («Так и знал, что ты пошла в музыку ради денег!» – поддел ее Джулиано). Засыпаю как маленькая, с легкой обидой подумала я, чувствуя, что теряю нить разговора. Тряхнув головой, я поставила бокал на стол и перевела взгляд на братьев: как раз в этот момент Диана задала какой-то вопрос, и они оба до смешного одинаковым движением повернулись к ней. Все-таки до чего же я их люблю – и как хорошо, что никто из них на самом деле на меня не похож. Ролан вообще вне опасности, он нам не кровная родня, а Джулиано не унаследовал эту чертову способность, это я знаю точно, иначе кого-то из нас уже давно постигла бы судьба Рене Ружвиль... Но что если у Джулиано будут дети?

Я снова тряхнула головой. Господи, Лоренца, ты можешь не думать об этом хотя бы в Рождество? Тем временем Ролан раскупорил еще одну бутылку, и за столом тут же начался бесконечный спор, отличается ли по запаху «конельяно» от «азоло».

- Лоренца, у тебя на дне еще осталось: скажи, чем пахнет – грушей или абрикосом?

Окончательно вернувшись к реальности, я рассмеялась.

- Нашел кого спрашивать! Ты же знаешь, половину запахов я не различаю, а от второй половины мне плохо.

- Это точно, – с видом знатока подтвердил Джулиано. – Помнишь, как тебя развезло от ландышей в этом паршивом городишке?

- В каком еще городишке?

- Да в этом... как его... А, вот: в Вальбонне!

- Где?..

Мне показалось, что земля уходит из-под ног.

Рене назвала это место «прекрасной долиной»<3>....

- Ну, в этой дыре в Провансе. Помнишь, мы катались года три назад из Монте-Карло в Канны? – Джулиано, кажется, был слишком увлечен, чтобы заметить выражение моего лица. – Заехали туда пообедать или поглазеть на что-то – уже не помню, и ты хлопнулась в обморок прямо на площади. Хорошо хоть тот тип тебя откачал...

Вальбонн.

Не Боваль. Господи, как же все просто: я вцепилась в фразу, услышанную во сне, совершенно упустив из виду, что о Бовале говорил не Мишель Лальман, а Нико – реальный мальчишка, обиженный на дождь, который испортил воскресную прогулку с отцом! А Мишель говорил о совсем другой «прекрасной долине»: неудивительно, что мы с Шульцем зря перерыли всю карту Франции...

Мы собирались поехать в зоопарк в Вальбонне...

- Какой еще тип? – спросил Ролан.

- Да какой-то доктор. То ли местный, то ли тоже из отдыхающих. Сказал, что ей плохо от цветов – их там на площади действительно было до черта. Возился с ней чуть ли не полчаса, потом она, слава богу, очнулась...

Значит, доктор. Я сжала руки под столом: хорошо, что никто сейчас не видит, как они дрожат.

Такой блок не поставишь на расстоянии...

Ваша Ружвиль пыталась вам что-то сказать. Она показала место и назвала время. «Лучше всего здесь в мае», помните?

Нужно расспросить Джулиано поподробнее, но сделать это я сейчас не смогу. Если я начну говорить, у меня сорвется голос. Значит, не сейчас. Значит, утром – причем желательно, чтобы рядом не было лишних глаз.

Остаток вечера я просидела как на иголках. Разговор за столом переключился на что-то другое – я даже не пыталась понять, на что. Смысл слов ускользал, оставалось только звучание голосов. В Канны действительно мы ездили в мае. Саму поездку я не помню: она где-то там, в провалах моей памяти. Еще недавно в Неаполе я злилась на себя за это – а нужно было злиться на собственную несообразительность: и Рене, и Мишель пытались дать мне знак, и я даже почти поняла их – но поняла неправильно.

Наконец праздничное оживление начало угасать. Ближе к трем остатки еды переместились в холодильник, недоеденный панеттоне – назад в коробку, посуда, по всеобщему молчаливому уговору, была сгружена возле посудомойки: как обычно, возиться с ней среди ночи героев не нашлось. Джулиано, прихватив Диану, улизнул в спальню. Я вытащила из-под елки подаренную пижаму и отправилась в душ. Лучше места, чтобы освежить мозги и спокойно подумать, сейчас все равно не найти.

В этом местечке произошло что-то важное.

И теперь я, кажется, знаю, что именно. Я не зря корпела над своими расчетами в Неаполе: хронологически эта майская поездка два с половиной года назад – мой первый длительный провал в памяти. Не кратковременное затмение, из тех, которые я-прежняя наверняка просто списывала на рассеянность, а долгий период – почти четыре дня, которые я не могу вспомнить до сих пор. Потом таких провалов будет много, и все или почти все они будут связаны с Жозефом, но в мае 2008 года он еще не появился в моей жизни.

Зато появился кое-кто другой. Тот, кто, как цинично выразился в свое время Шульц, умеет обращаться с такими, как я, не хуже, чем мой муж.

Если верить тому же Шульцу – а не верить ему в этом случае я не вижу причин – Амори вышел на меня раньше, чем Жозеф. Это совпадает с тем, что Жозеф говорил о блоке в моем мозгу: поставить его на расстоянии невозможно, для этого Амори должен был встретиться со мной лично. Если бы это произошло уже после моего знакомства с Жозефом, Жозеф бы об этом точно знал: ни капли не сомневаюсь, что его люди следили за мной как минимум с момента нашей встречи в Вене. Значит, это произошло раньше.

Господи, если бы только можно было влезть в голову Джулиано, увидеть его глазами этого доктора, так вовремя подвернувшегося во время моего странного обморока в Вальбонне, сравнить его с человеком в белой рубашке...

Нервно рассмеявшись, я дернула рычаг крана, превращая горячие струи почти в кипяток. Влезть в голову своему братцу я как раз могу – достаточно оказаться с ним рядом после приступа. Но делать этого я не буду. Даже ради того, чтобы найти Амори. К тому же, подозреваю, если даже я сойду с ума и пойду на такую подлость, все увиденное будет не более чем отражением в кривом зеркале. Джулиано видит мир не так, как я – или, скорее, это я вижу мир не так, как нормальные люди.

Так что, Лоренца, начинай работать мозгами, а не своим чертовым ясновидением. Рене и Мишель дали тебе ключ: место и время. Вальбонн в мае 2008 года, сезон ландышей и полчаса обморока на городской площади. Впрочем, полагаю, ландыши тут были ни при чем: от них я обычно чихаю, а не теряю сознание. И уж тем более не теряю потом память на целых четыре дня. Хотя, похоже, такой длинный провал – это уже более позднее последствие: как неровно сросшийся рубец от раны, который шире, чем сама рана. Просто мое подсознание, напуганное тем, что внушил ему Амори, со временем стерло не только эти полчаса, но и вообще все, что могло мне о нем напомнить. Точно так же, как оно стирало потом все мои встречи с Жозефом в трансе – лишь бы только я не смотрела в лицо правде, не чувствовала того, что чувствовала тогда...

Ладно, а вот об этом сейчас думать точно не нужно. Иначе я просто свихнусь. Ты знаешь, что делать, Лоренца, так что начинай следовать своему плану. Прямо с утра.

Из душа я вылезла совершенно обессиленная, но более-менее успокоившаяся. Спать хотелось ужасно. Из дверного проема гостиной виднелись отблески света: надо бы выключить гирлянды, подумала я, все равно там уже никого нет.

Придерживая полотенце на голове, я заглянула в гостиную и увидела Ролана. Он сидел в кресле с бокалом в руке, отрешенно глядя на экран камина – с тем же замороженным выражением лица, которое я видела у него, когда он приехал.

- Ты не хочешь спать?

- Еще нет. – Он повернулся ко мне. – Посидишь со мной немного?

От усталости я уже еле держалась на ногах, но все-таки прошла в гостиную и села на кушетку. Не знаю, что с ним творится, но оставить его одного я не могу.

Какое-то время мы просто сидели молча, глядя на языки пламени, плясавшие на экране.

- Мне почему-то весь вечер кажется, что с нами дядя Марко, – негромко сказал Ролан.

- Это из-за Кучерявого, – ответила я, радуясь, что он наконец-то нарушил эту чертову тишину. – Когда сегодня утром я зашла на кухню, мне показалось, что я сошла с ума. Он очень на него похож. Да и ты тоже.

- Я? – Ролан слабо улыбнулся. – С чего бы? Хотя, если учесть, что он меня вырастил... – Потянувшись, он заложил руки за голову и повернулся ко мне: свет от камина упал на лицо, и улыбка стала более отчетливой. – Знаешь, в детстве я страшно хотел быть на него похожим. Дети вообще часто обезьянничают, да и кому мне еще было подражать, как не Марко?

- И сейчас ты улыбаешься точно так же, как он.

- Да, наверное... Сходство – вообще странная штука, – неожиданно серьезно сказал он. – Кстати, а где этот твой... Шульц?

За весь вечер никто не спрашивал меня об этом – как будто мои братцы молчаливо постановили не допускать даже мысли, что в наш семейный круг может вторгнуться еще один чужак. Конечно, рано или поздно это затишье должно было закончиться.

- В Мюнхене, – как можно более спокойно ответила я, припомнив наставления Шульца, которые он давал мне перед отъездом. – Рождественский концерт.

- Ясно, – равнодушно сказал Ролан. Затем поднял на меня глаза: – Значит, все в порядке?

Не совсем понимая, что он имеет в виду, я на всякий случай кивнула.

- А твой развод?

- Что – мой развод?

Он вздохнул.

- Успокойся. Просто хотелось бы быть уверенным, что этот ублюдок тебя больше не преследует.

- Нет, не преследует. – Зато, кажется, теперь его преследую я, подумала я с абсурдным весельем, вспомнив ночь в лабиринте, и с трудом удержала рвущийся наружу смешок.

Ролан чуть заметно кивнул и снова уставился на огонь в камине. Я ожидала, что вот-вот он скажет еще что-нибудь, но он застыл в своей молчаливой неподвижности – как будто окаменел и уже ничто на свете не способно его оживить.

Видеть его таким было просто невыносимо.

Встав, я зашла за спинку кресла, обняла его сзади за шею и наклонилась, чтобы прижаться щекой к щеке – как всегда, как в детстве.

Он резко отдернулся и вскочил на ноги.

- Не делай так!

Я замерла, ошарашенно глядя на него. Что случилось? Почему он ведет себя так, словно я его ударила?

- Прости, – пробормотал Ролан через несколько секунд уже совсем другим тоном. – Прости меня, дурака, хорошо? Я сам не знаю, что несу...

Он обнял меня за плечи и, тяжело дыша, уткнулся лицом мне в макушку.

Мы простояли так несколько минут, не двигаясь, не говоря ни слова. Наконец, когда его дыхание успокоилось, я тихо спросила:

- Что с тобой происходит, милый?

Он усмехнулся мне в волосы, затем аккуратно отстранился, не снимая рук с моих плеч.

- А с тобой?

- Со мной все хорошо.

- Да, конечно. – Еще раз усмехнувшись, Ролан отпустил руки и сел вполоборота на подлокотник кресла. – Ты молчишь, я тоже молчу – во что мы оба превратились, моя любимая маленькая сестричка?

Последние слова он протянул насмешливо, едва ли не зло, и у меня болезненно заныло сердце.

Я на секунду закрыла глаза – как перед прыжком в пропасть. Затем подняла голову и посмотрела ему в лицо.

- А если я расскажу тебе все, ты сделаешь то же самое?

Ролан отвернулся.

- Нет, – после долгой паузы сказал он, не глядя на меня. – Не сделаю.

К горлу подкатила обида, смешанная с облегчением. Мне не придется говорить ему правду и потом жить в страхе за его жизнь. Но в отместку за стену, которую я построила, чтобы его защитить, он теперь строит свою, и впервые в жизни я не уверена, что смогу через нее пробиться.

Но это же мой брат, я не могу оставить все как есть!

- Боишься, я тебя не пойму? – осторожно спросила я.

- Не в этом дело, – медленно ответил Ролан, все так же не поворачиваясь. – Помнишь, ты говорила, что есть вещи, с которыми каждый должен справляться сам? Это просто одна из таких вещей, вот и все.

Вздохнув, он с неожиданной живостью вскочил с подлокотника и негромко рассмеялся, тут же став похожим на прежнего Ролана.

- Не волнуйся, милая! Знаешь, Кучерявый прав: понимать не обязательно, главное – быть рядом. Просто помни, что я тебя люблю и ничего не бойся. – Он притянул меня к себе, поцеловал в макушку и тут же развернул в сторону двери: – А теперь иди спать! Немедленно, слышишь?

- А ты?

- И я тоже. – Он сунул мне в руки мое полотенце, соскользнувшее с волос. – Спокойной ночи, сестричка!

Недоверчиво посмотрев на него, я вышла из гостиной. Кажется, больше ничего мне сейчас не добиться.

Какое-то время я еще постояла у закрытых дверей своей комнаты, прислушиваясь к тому, что происходит в квартире. Я была совершенно уверена, что Ролан не сдержит своего обещания – но минут через пять услышала, как он идет к себе. С облегчением завалившись в кровать, я достала телефон. Пока меня окончательно не сморило, нужно кое-что выяснить.

***

Утром я вытащила Джулиано из спальни, пока все остальные еще видели десятый сон.

- Мужик в Вальбонне? – пробормотал он, ероша свою кудрявую шевелюру. – Да не помню... Ну, смуглый такой. Волосы черные...

- А фотографии? На фотографиях из Вальбонна он у тебя есть?

- На каких фотографиях? Господи, я думал тогда, ты вот-вот концы отдашь – ты что, думаешь, я тут же ринулся снимать этот процесс?! – Джулиано с возмущением посмотрел на закипающую кофеварку. – Мы приехали, ты начала жаловаться, что у тебя звенит в ушах, потом рухнула как подкошенная... По-моему, я в этой дыре вообще ничего сфоткать не успел. Ну, можешь в «Фейсбуке» посмотреть – все, что есть, я туда выкладывал.

Хмуро кивнув, я выключила газ и разлила кофе по чашкам. Чтобы долистать страницу Джулиано до этой поездки, я убила половину ночи. Смотреть на себя прежнюю – с длинными волосами, смеющуюся, беспечную – было тошно, но главная беда не в этом. Фотографий было множество, и ни одной – с подписью «Вальбонн».

- А что это тебя снова так зацепило? – осведомился Джулиано, душераздирающе зевая. – Хочешь найти этого типа и сказать ему спасибо?

- Может, и хочу. – Я сунула ему его чашку и вдруг спохватилась: – Погоди-ка, что значит – «снова»?

- Да ты из меня прошлой зимой всю душу вытянула: что да как, откуда он взялся, что с тобой делал...

Прошлой зимой. Вот как, значит.

- И что он со мной делал? – спросила я с равнодушным видом.

- Откуда я знаю? Ты вырубилась, он подошел, сказал, что он врач, спросил, не нужно ли помочь. Я ору: мол, конечно, нужно, у меня тут сестра помирает! Мы тебя на скамейку в парк оттащили, там недалеко, я еще народ отгонял – еле отогнал, столпились все поглазеть, мать их растак, дышать мешали... Потом за твоими лекарствами в машину бегал – оказалось, не то, он меня в аптеку за кларитином послал. Вернулся я оттуда, а ты уже моргаешь, и он тебе руки жмет – вот так, – Джулиано сжал свою ладонь между большим и указательным пальцем.

Я машинально кивнула. Массаж от головокружения – доктор Жослен в «Сен-Мишеле» показывал мне такие штуки. Все логично: так или иначе меня надо было привести в чувство – не то у окружающих возникли бы подозрения...

- Ну а потом он сказал, что все в порядке, теперь нужен только отдых и все такое, – продолжал Джулиано. – Тут опять эти любопытные подвалили, я на них гаркнул, схватил тебя в охапку – и в машину. Даже поблагодарить толком его не успел.

- И что было дальше?

- Да ничего. Отвез тебя в отель в Ниццу, там ты проспала как убитая до утра. Утром проснулась уже как всегда, ни на что не жаловалась. Мы еще пару дней покатались по побережью, потом я завез тебя в Сен-Клу к Белобрысому. Там вроде тоже все в порядке было, я и забыл уже про этот чертов Вальбонн. – Он с подозрением посмотрел на меня: – А что тебя вообще беспокоит? Думаешь, этот тип сделал что-то не так?

- Да нет, не думаю... – Если уж приходится врать, то лучше, чтобы это вранье было правдой. Хотя бы частично. – Просто я ничего не помню, и меня это бесит.

Джулиано сочувственно кивнул.

- Да уж, хреново, наверное... Ладно, – он подхватил вторую чашку кофе и поставил ее на поднос, – пойду разбужу Диану. А то проспит все Рождество!

Когда он уже выходил из кухни, я снова спохватилась:

- Подожди! Ты говорил, я тебя уже спрашивала про этого типа зимой – можешь вспомнишь точно, когда именно?

- В смысле, когда спрашивала? – Джулиано остановился на пороге и наморщил лоб. – Да вроде после Нового года уже... А, ну да: в начале февраля. Я в Валенсию на тесты летел, ты позвонила, когда я в аэропорту торчал... А что, это важно?

- Пока не знаю, – пробормотала я.

Вернувшись к себе в комнату, я села на незастеленную постель и попыталась сложить в уме всю головоломку целиком. Дано: мне становится плохо в маленьком городишке в Провансе, и сразу же как из-под земли появляется человек, который заставляет Джулиано отнести меня подальше от людей, посылает его в машину за лекарствами, потом в аптеку... Что происходит со мной в это время – неизвестно. Джулиано, вернувшись, видит обычную картину: первая помощь при обморочных состояниях. Ах да, еще перед этим всем я жалуюсь на звон в ушах – звук, которого нет?..

Мы с Амори в этом смысле довольно похожи...

О да, похожи. И, видимо, не только в смысле способности почувствовать, не ищет ли их в лабиринте сумасшедшая ясновидящая. Но об этом я подумаю потом: сейчас пора приниматься за дело.

Я достала телефон и начала проматывать сообщения, внимательно рассматривая поле «Отправитель». Маленькие паршивцы из хора Брасье очень ненадежны, сказал мне Шульц в Руане. Итак, рекламные рассылки: «Сефора», пицца в Неаполе, скидки от «Air France»... Вот оно: «Buchhandlung Antiquariat Tannhäuser»<4>. Книжная сеть, о которой ни один любитель букинистики слыхом не слыхивал, но зато у нее есть номер, на который можно отправить сообщение, если очень нужно. Шульц мог бы и не писать свою записку, эту любопытную подробность я помню и так.

Вы заявили, что, кажется, что-то нащупали, но пока еще не понимаете, что. Это было в начале февраля, а в следующий раз мы с вами встретились уже в Ле-Локле...

На этот раз я такой ошибки не совершу. Не знаю, чем там сейчас занимается мой компаньон, так спешно улизнувший из Праги, но надеюсь, у него хватит ума прервать эти свои занятия как можно быстрее. У нас есть ключ – но опробовать, подходит ли он к двери, я в одиночку не смогу.

Отправив сообщение, я подождала, пока напротив него появится статус «Доставлено», и стерла его с телефона.

Затем повернулась к двери – из кухни раздавались голоса Ролана и Дианы. Значит, все уже встали, пора опять выбираться наружу, к нормальной жизни. Все, что от меня зависело, я сделала: теперь оставалось только ждать.

***

Примечания<1>. Мы были бы так счастливы, ты и я, там никто бы указывал, что нам делать...

<2>. Once, there was a way

To get back homeward

Once, there was a way

To get back home

Sleep, pretty darling, do not cry

And I will sing a lullaby. 

«Когда-то был способ вернуться домой, когда-то был способ снова попасть домой. Спи, милая, не плачь, и я спою тебе колыбельную» («Golden Slumbers», The Beatles).

<3>. Фр. val – «долина», beau (ж.р. belle) – «красивый, хороший, превосходный», bon (ж.р. bonne) – «хороший, приятный». Оба топонима фактически означают «хорошая/прекрасная долина».

<4>. «Букинистический магазин «Тангейзер».