2.2. Every valley (продолжение)

***

Домой я вернулась, когда уже совсем стемнело. Чувствуя себя гордым путешественником-одиночкой, разобрала пакеты с покупками, заварила горячего чаю, вернулась к «Рыбовке». Ближе к полуночи начало зверски клонить в сон: прихватив с собой в постель партитуру, я забралась под одеяло и в конце концов так и уснула, уткнувшись лицом в страницы.

Мне снилась мешанина из звуков и образов: вифлеемские пастухи и Моцарт, пражские улицы в рождественских огнях и старый квартал в Париже, дом в Позиллипо и «Every valley» – почему-то в исполнении Лерака. «Красивая долина», – сказала Рене Ружвиль, и цветы в ее напудренных волосах подернулись белым, будто их припорошило снегом. Я хотела сказать ей, что перестала бояться, но Рене уже исчезла. Мы возвращались с премьеры «Милосердия» по заснеженной горной дороге, в машине стоял густой запах лилий – неужели Шульц все-таки не выбросил этот проклятый букет? Повернув голову, я увидела, что на сиденье рядом со мной сидит маленький Мишель. «Почему ты снова здесь? – спросила я. – Я не убивала тебя, ты же это знаешь!» Но он ничего не ответил – просто продолжал смотреть на меня, как будто чего-то ожидая.

Цветочный запах усилился. Это не лилии, вдруг поняла я, это ландыши. Как в прошлый раз. Все повторяется, но времени у меня теперь совсем мало. Впрочем, эта мысль сейчас не пугала. В конце концов, я ведь всегда это знала.

И когда все вокруг начало стремительно темнеть, я спокойно сделала шаг вперед.

Sed signifer sanctus Michael<1>...

Мы собирались поехать в зоопарк в Вальбонне, но начался этот противный ливень...

Every valley shall be exalted<2>...

Betlém stojí jak v ohni, co to má znamenat?<3>

Я знаю, что это значит. Я снова там, откуда пришла и куда должна была вернуться. Однажды мне придется вернуться сюда надолго – очень надолго, может быть, навсегда, – но это время пока не пришло.

Вы не о том сейчас думаете, молодой человек!

And every mountain and hill made low<4>...

Schnelle Füße, rascher Mut schützt vor Feindes List und Wut<5>...

Ага, вот и моя «Флейта». Любопытно: с каждым разом это путешествие становится все легче и легче – как будто нет ничего естественнее, чем спускаться по призрачной лестнице в место, которого не существует и существовать не может.

Но оно есть. Вот театральный коридор – тусклые лампы над головой, пыльный исцарапанный паркет. Поломанный реквизит все так же разбросан в беспорядке – так же, но не так. Разбитого кувшина, который появился здесь в мой позапрошлый визит, нигде нет, зато у сломанного подсвечника теперь лежит порванный детский мяч, а чуть дальше очки с погнутой дужкой – очень похожие на те, что носил Секст у нас в «Милосердии». Так и должно быть: все понемногу меняется.

Или, может быть, меняюсь я.

Мимо статуи Командора я прошла не поднимая головы. Взглянуть бы, чье у нее сейчас лицо, но у меня нет времени. Сегодня я здесь не за этим.

А зачем?

Хороший вопрос. В позапрошлый раз я искала потерянный альбом Лальманов, в прошлый – досье Дешана. И вот я снова чувствую, что обязательно должна что-то сделать – но что?

Ладно, попробуем разобраться на месте. Я привычным движением нажала на дверную ручку – здравствуй, полутемный кабинет, кладезь забытых улик, приют воображаемого следователя из старого фильма, который так никто никогда и не снял. Все тот же стол, все тот же дряхлый книжный шкаф, графики на стенах и гравюра с всадницей. Кажется, на этот раз она висит чуть ниже: посмотрим, может быть, я наконец смогу ее толком разглядеть? Но нет, верхняя часть все равно теряется в темноте. А как включить здесь верхний свет, я не знаю.

Если свет, который в тебе – тьма, то какова же тьма?

Нет уж, хватит с меня евангельских аллегорий. Усевшись за стол, я начала перебирать бумаги. Бог его знает, что я сейчас ищу, но никакого другого способа все равно в голову не приходит. Знакомая подшивка заметок с катастрофами все так же лежала поверх прочих папок, но уже не возле моего места, а на противоположном краю стола. Посчитав это знаком, что трогать ее на этот раз необязательно, я с плохо скрываемым облегчением принялась разбирать то, что лежало передо мной.

Первой под руку попалась стопка фотографий: парк Вергилия, Староместская площадь, парижская Боз-Ар, церковь святого Петра в Вене. Хиддинк, позирующий возле афиши «Милосердия»: этот снимок я знаю, он попал в OperaLife – вместе с моей фотографией из оркестровой ямы, на которой я выгляжу так, будто меня вот-вот хватит эпилептический припадок...

Дальше шли снимки людей и мест, которых я не видела никогда. Старый врач в белом халате, склонившись, пишет что-то за столом – за спиной у него плакат со схемой глаза в разрезе. Симпатичная светловолосая девушка рядом с высоким тощим парнем на фоне полок с книгами. Оба в очках: может, это как-то связано с врачом на предыдущей фотографии? Я с сомнением покачала головой. Даже если и связано, я все равно не знаю ни старика, ни девушку, ни парня.

Покончив с фотографиями, я взялась за папки. Тоже ничего интересного – чертов лабиринт готов вывалить на тебя всю информацию мира, поди сыщи среди нее то, что тебе нужно. Особенно если не имеешь ни малейшего понятия, что бы это могло быть. Папки, брошюры, какие-то справочники, старые книги с оторванными обложками, без начала и без конца... У одной из книг каким-то чудом сохранился титульный лист с заглавием – «Mémoires pour servir à l'histoire du jacobinisme par M. l'Abbé Barruel»<6>. Под заглавием был напечатан портрет лысого человечка в римском воротнике, с непропорционально большой головой и крючковатым носом.

Губы у человечка были сложены в любезную улыбку, и от этой улыбки у меня к горлу подкатила тошнота. Отчего-то представилось: обочина аллеи под серым парижским небом, маленькая фигурка в сутане, шляпа в руке, вежливо отведенной в приветствии. И взгляд – масляный, оценивающий, пронизывающий. Я не знаю этого человека, но знаю точно, что он никогда не сказал и слова правды в своей жизни.

Перевернув книгу титульным листом вниз, я брезгливо повертела ее в руках. Думать об этом было противно, но не исключено, что это нить. Нить, потянув за которую, видимо, можно добраться до клубка – если только она не окажется гнилой и не порвется при первом же рывке. И все же придется ей заняться – если, конечно, не найдется ничего более подходящего...

Я задумчиво окинула взглядом стол. И тут у меня едва не остановилось сердце: прямо передо мной на стопке папок лежал альбом с медвежонком-почтальоном на обложке.

Отбросив книгу, я кинулась на него как коршун, как будто он мог тут же растаять в воздухе. Могу поклясться, что еще минуту назад его здесь не было: эту стопку я сложила сама – из папок, которые пересматривала перед тем, как наткнуться на этого чертового аббата!

С выпрыгивающим из груди сердцем я начала быстро пролистывать фотографии. Семейство за столом для пикника, Мишель и Лили крупным планом, Роро со скрещенными на груди руками. Снова групповое фото за столом, близнецы и спаниель, близнецы и Роро, близнецы на коленях у Элизабет... Вот: мужчина в белой рубашке, отвернувшийся от объектива. По спине пробежал знакомый озноб.

Нервно выдохнув, я принялась листать дальше. Снова близнецы, близнецы и Роро, Роро с матерью... И, наконец, полусмазанный кадр: мужчина уходит по направлению к дому. В тот, первый раз это было последнее, что я успела увидеть перед тем, как Жозеф вытащил меня отсюда – но теперь я сама себе хозяйка, я прихожу в свой лабиринт сама и ухожу, когда считаю нужным. Следующее фото: мужчина делает еще шаг, удаляясь от объектива. Еще. И еще. Господи, да обернись же ты, дай увидеть твое лицо, чего бы мне это потом ни стоило!..

Дрожащими руками я перевернула страницу и тут же взвыла от разочарования. Дальше фотографий не было. Сразу после снимков с уходящим человеком начинались пустые страницы.

Громко выругавшись, я перелистнула их до конца. Последний лист был плотным на ощупь, и на секунду я едва не задохнулась в безумной надежде: еще одна фотография? Но нет, это просто снимок виллы издали: двухэтажный дом с двускатной крышей среди густых деревьев – видимо, расположенный на холме или просто снятый с низкого ракурса...

От нахлынувшего бессилия я готова была заплакать. Я столько искала этот альбом – и в итоге все мои старания ничего не стоили! В отчаянии я снова принялась листать фотографии – начиная с той, где впервые появился мужчина в белой рубашке. Шаг к дому, еще шаг, и еще, и еще – как в замедленной съемке. Смуглая кожа, темные волосы, высокий рост, знакомая посадка головы... Дьявол бы его побрал: если фотоаппарат запечатлел движения правильно, то он и двигается так же, как Жозеф – легко, очень легко, как редко умеют двигаться люди такого роста...

Так же – и все-таки немного не так. Я плохо умею формулировать такие вещи, но если поставить этого человека рядом с Жозефом, он будет выглядеть как копия рядом с оригиналом: на первый взгляд можно даже спутать, но тот, кто знает, никогда не ошибется.

Можешь провести эксперимент: попробуй найти в лабиринте меня. Мы с Амори в этом смысле довольно похожи...

Вытерев со лба холодный пот, я посчитала про себя до десяти, чтобы успокоиться, и перелистнула страницы на начало альбома. Если ничего не выходит с отцом семейства, попробуем еще раз посмотреть на его детей. Итак: Мишель, Лили, Роро. Мишель и Лили похожи на отца – во всяком случае, у них такая же смуглая кожа и темные глаза, хотя волосы совсем светлые. Но я уже знаю, что у Мишеля они с возрастом потемнели, и с Лили, видимо, произошло то же самое. А вот о Роро ничего конкретного не скажешь – проклятая тень от бейсболки по-прежнему закрывает лицо, как будто этот шестилетний мальчишка специально не желает, чтобы его видели.

На всякий случай я еще раз заглянула в конец альбома: не знаю, имеет ли какое-нибудь значение эта фотография с домом, но раз уж она тут есть, запомним и ее тоже. Пересматривать снова снимки с человеком в белой рубашке все равно бессмысленно – их я уже помню наизусть. Не говоря уже о том, что этим я рискую выдать себя раньше времени: кто знает, а вдруг Амори и вправду способен почувствовать, что его ищут...

Попробуй найти в лабиринте меня.

Кстати, а почему бы и нет? Время у меня еще есть – не так уж много, но есть. Как раз подходящий случай прояснить этот вопрос раз и навсегда, не так ли?

Впрочем, не нужно себе лгать: на самом деле я просто хочу увидеть Жозефа. В Невшателе я отводила глаза, чтобы не дай бог не встретиться с ним взглядом, и меня саму тошнило от собственной трусости. Может быть, хотя бы в лабиринте я смогу вести себя как нормальный человек?

Правда, есть одно «но»: легко сказать «найди», когда я даже понятия не имею, каким образом я должна это сделать. Искать в бумагах фотографию Жозефа? Я растерянно оглядела стол. Да нет, на эти поиски уйдет вечность... А, черт, Лоренца, ты просто идиотка! Бумаги, стол, альбом, вся эта комната – это всего лишь иллюзия, созданная твоим собственным мозгом. Театральный реквизит, как удачно выразился Шульц. Обертка для истины, которую человеческое сознание не может воспринять напрямую. А в таком случае какая разница, какую обертку ты себе сейчас придумаешь? Делай что угодно: либо у тебя это получится, либо нет!

Недолго думая, я оперлась локтями на стол и крепко прижала ладони к глазам. Обойдемся без реквизита: здесь я могу найти любого, кого я знаю и помню в лицо. А лицо Жозефа я помню лучше всего на свете.

Какое-то время ничего не происходило: просто жар на веках от плотно прижатых ладоней. И искры – не те, на которые может рассыпаться мир, а самые обычные, те, что бывают, если сильно потереть глаза.

Расслабившись, я начала вспоминать все, что приходило в голову. Жозеф, сидящий рядом со мной в гостиной в доме в Позиллипо. Парк Отель-де-Виль в Руане: тень от дерева падает на его лицо, и я не могу понять, улыбается ли он уголком губ или мне это только кажется. Палата в «Святой Анне». Тот день в Ле-Локле, когда он неожиданно вернулся: «Я просто не выдержал и заехал сюда на минуту – по дороге в Невшатель...»

И вдруг я действительно увидела. Не образ из воспоминаний, а так, как видят наяву: полутемная комната, лампа на письменном столе, светящийся холодным светом экран ноутбука. Ночные огни за незашторенным окном – это Париж, я знаю, где этот дом, пусть даже и не помню, откуда.

Жозеф сидел за столом, наклонив голову, и что-то писал от руки в небольшом блокноте. Я смотрела на него сверху вниз: упрямый лоб со складкой между бровями, густые волосы – темные на макушке и с едва заметной сединой ближе к вискам, красивые, сильные кисти рук и карандаш в пальцах, проворно бегающий по бумаге.

Внезапно Жозеф вздрогнул, как будто кто-то его окликнул, и поднял голову. Какое-то время его взгляд блуждал по комнате, словно не замечая меня – впрочем, почему «словно», он ведь и в самом деле не может меня сейчас видеть...

А потом произошло то, чего я никак не могла ожидать. Повернув немного голову, он посмотрел мне прямо в глаза. Затем улыбнулся и что-то беззвучно прошептал одними губами.

Я резко откинулась на спинку стула и отбросила ладони от лица. Сердце колотилось как сумасшедшее. Господи, я действительно только что сделала то, что сделала?

Кажется, да.

Fänden wir Taminen doch! Sonst erwischen sie uns noch<7>...

Ладно, Лоренца, а теперь давай-ка выбираться отсюда. К черту все волнения, к черту все твои предательские мысли – для них сейчас не время, торопись, пока твоя волшебная флейта все еще с тобой!

Я встала и твердым шагом вышла из кабинета. Hieher kam der Flöten Ton<8>, вот моя дорога назад: прямо по коридору, никуда не сворачивая. Идти было неожиданно легко – не труднее, чем по настоящему коридору. С другой стороны, я уже не то перепуганное существо, которое попало сюда три месяца назад. Я меняюсь – хотя даже не знаю, к добру это или нет.

А вот и лестница – надо же, как быстро все происходит, когда чувствуешь себя здесь как дома! Но я не хочу, чтобы это место было моим домом, так что глубже вдох, резче выдох – одна ступенька, вторая, третья, четвертая... Ноги устают слишком быстро: черт, ну почему даже в лабиринте я все та же болезненная дохлятина, что и наяву? Ну да ничего, справлюсь. Как должен выглядеть выход отсюда, когда лестница закончится? Никак; меньше думай и быстрее шевели ногами. Как бы он ни выглядел, ты его не пропустишь. Еще ступенька, и еще одна, и еще, и еще...

От усталости в глазах совсем потемнело. Не обращая на это внимания, я упрямо сделала еще несколько шагов вверх – и вдруг уткнулась лицом в холодную гладкую поверхность.

Поверхность оглушительно зашуршала. Этого странного звука хватило, чтобы вся моя напускная храбрость улетучилась в одно мгновение: заорав от ужаса, я дернулась и тут же рухнула на спину на что-то мягкое.

Через какое-то время туман перед глазами рассеялся. Надо мной был потолок моей спальни в пражской квартире. Несколько минут я ошалело смотрела на него, пытаясь понять, реален он или нет, затем приподнялась на локте и повернула голову. Рядом с подушкой лежала партитура «Рыбовки», в которую я только что ткнулась лицом.

Господи, да я же ее совсем измяла! Подскочив, я принялась машинально разглаживать пальцами пострадавшие страницы. Затем, бросив это бесполезное занятие, снова откинулась на подушку. Ладно, сейчас это не самое важное. Утром что-нибудь придумаю.

Веки стремительно тяжелели. Ну да, конечно, после лабиринта всегда хочется спать, это я помню. Оно и к лучшему: если я сейчас засну, я не буду больше думать об своем дурацком эксперименте. К тому же, утром прилетает Джулиано, а в десять у меня встреча с концертмейстером – хорошо бы, чтобы к этому моменту я уже походила на нормального человека, а не чокнутую ясновидицу, только что выбравшуюся с того света... Интересно, который сейчас час?

Я нащупала на прикроватном столике телефон и посмотрела на экран. Семь минут второго. Очень любопытно. Я заснула немногим позже полуночи – выходит, все мое путешествие длилось всего лишь около часа. А то и меньше.

На экране под часами висело уведомление о непрочитанном сообщении. Номер был не из моего списка контактов, но мне не нужно было ломать голову, чтобы понять, кто мне сейчас написал.

Задержав дыхание, чтобы унять колотящий пульс, я раскрыла сообщение.

«00:42, Париж, улица Жакоб. Счастливого Рождества, mon enfant chéri!»

Я долго смотрела на экран, пока он не начал гаснуть. Наконец с усилием провела пальцем по экрану, заставляя его снова вспыхнуть, и набрала ответ:

«Счастливого Рождества».

Затем сунула телефон обратно на столик и заснула мертвым сном.

***

Примечания

<1>. Но пусть знаменосец святой Михаил...

<2>. Всякий дол да наполнится...

<3>. Вифлеем горит как в огне, что это должно означать?

<4>. И всякая гора и холм да понизятся...

<5>. Проворный шаг и бодрость духа спасут от коварства и ярости врага...

<6>. «Мемуары по истории якобинизма г-на аббата Баррюэля».

<7>. Ах, если б нам найти Тамино! Иначе они схватят нас...

<8>. Вот откуда доносился звук флейты.