2.1. Every valley

Every valley shall be exalted, And every mountain and hill made low, The crooked straight And the rough places plain<1>.

G.F. Handel, "Messiah" (Dublin, 1742)

***

217 Hv 83/11p

Протокол заседания (10.10.2011,14:46)

В.: Вернемся к перемещениям, зафиксированным в период с сентября 2010 года по февраль 2011 года. В своем отчете вы назвали их... (пауза) «импульсивными и свидетельствующими о быстром развитии постоянно пополняющейся бредовой системы». Я правильно цитирую ваши слова?

О.: Абсолютно правильно, ваша честь. Это классический пример подчиненности всего существования субъекта сверхценной идее: мы видим, как субъект после недолгого периода затворничества словно вырывается на свободу и начинает двигаться по маршруту, который, на первый взгляд, может показаться хаотичным, однако неуклонно совпадает с...

***

Прага, 22 декабря 2010 года, 10:23

- Ну что ж, поздравляю, – сказал Шульц, легкомысленно позвякивая ложечкой о края кофейной чашки. – Вы добились своего, как и всегда. Выжали из своего благоверного все, что хотели, и теперь свободны как птица!

- Почти, – пробормотала я, не оборачиваясь.

За окном в бледно-голубом небе светило морозное солнце. Внизу шумела узкая туристическая улица: люди в теплых куртках, палатки с глинтвейном, рождественские гирлянды с лампочками, слепнущими в солнечном свете. Потерев виски, я наклонилась к стеклу, чтобы разглядеть улицу поближе, но тут же отступила на шаг назад. Кажется, после неаполитанской выучки спокойно стоять у окна я научусь не скоро.

- Почти? – Шульц присвистнул. – Маэстро, ну, это уже слишком!

- Но вы-то все еще здесь, не так ли? – буркнула я, возвращаясь за стол. Голова немного кружилась – как обычно после мигрени, но предметы уже перестали расплываться перед глазами. Как говорится, и на том спасибо.

- А вы что, собирались прервать наш бурный роман сразу же после развода? Черт побери, где ваше сценическое чутье? – Весело фыркнув, Шульц потянулся к тарелке за тостом. Настроение у него, судя по всему, было прекрасное. – Слушайте, Лоренца, будьте реалисткой. Вы выбили из Сомини развод, избавились, так сказать, от постылых брачных уз и заодно от Леклера со всей его сворой – но Амори, напомню, все еще жив. И вряд ли в восторге от того, что этот удачливый засранец Сомини его переиграл. Вы же понимаете, что при таких обстоятельствах за вами должен кто-то присматривать?

Я кивнула. Кем бы ни считал меня Шульц, но я еще пока не сумасшедшая. И все же тягостно-тоскливое состояние не проходило – может быть, потому что все произошло так буднично и скомканно, а может, просто из-за мигрени. То ли от волнения, то ли от раннего перелета меня скрутило, еще когда мы ехали из Берна в Невшатель, и к началу заседания я уже еле соображала, на каком я свете. Сглатывая слюну, чтобы подавить тошноту, я механически повторила перед судьями то, что мы отрепетировали с Андре, и подписала все, что полагалось, стараясь не смотреть на Жозефа. Уже по дороге в Прагу Шульц сказал мне, что Жозеф добился своего: Амори пошел на сделку. Выслушав, я кивнула и снова скрючилась на заднем сиденье машины, закрыв голову руками. Жан-Луи предлагал остановиться и переночевать где-нибудь по дороге («Потерпите немного, Лоренца, мы найдем подходящее место»), но, к счастью, у меня хватило сил настоять на своем. Мне нужно было в Прагу.

Пражское приглашение оказалось спасением: отдирижировав в Неаполе четыре «Милосердия», я ломала голову, как мне быть дальше. В марте Хиддинк собирался повезти «Милосердие» на фестиваль в Гамбурге, но до марта оставалось еще четыре месяца, и при мысли, что все это время мне придется провести в стерильном, безликом доме в Позиллипо, хотелось выть от отчаяния. Это была слабость: я прекрасно понимала, что жить одной, как нормальные люди, мне нельзя – то, что случилось в парке Вилла Комунале, невозможно стереть из памяти, даже если бы я этого захотела. Временами я ругала себя, с остервенелой злостью пытаясь вправить себе мозги: Лоренца, еще недавно ты готова была согласиться на Ле-Локль, на любую тюрьму до конца жизни, но тебе дали шанс, поверив – или сделав вид, что поверив – что ты не монстр, так чего же еще тебе не хватает? Но легче от этого не становилось.

И вот теперь я снова чувствовала себя капризной идиоткой. Шульц прав, я получила все, что хотела: развод, жизнь без Жана-Луи и его подручных за спиной и даже новый контракт – пусть небольшой, но все же. На что я, собственно, жалуюсь? Фактически я возвращаюсь к почти той же жизни, которую вела до Позиллипо.

Почти.

Передернув плечами, я подтянула к себе тарелку,на которой остывал омлет. Шульц, с явным удовольствием допивавший третью чашку кофе, листал «Рождественскую мессу» Рыбы<2>, напевая себе под нос то одну тему, то другую.

- И вправду занятная штука, – постановил он наконец, подняв голову от партитуры. – Но будьте осторожны: говорят, для местных это фетиш не хуже новогодней елки. Так что за любое отклонение от нормы вас сожгут как Яна Гуса. – Он неприятно хмыкнул. – Если только вы не подожжете их раньше.

- Надеюсь, что нет, – буркнула я.

- Я тоже. Впрочем, последний месяц вы вели себя прилично, так что, думаю, я могу с чистой совестью покинуть вас на пару дней.

Я вздрогнула.

- Собираетесь уехать? Куда?

- По делам, – с самым что ни на есть беззаботным видом ответил Шульц и, заглянув мне в лицо, расхохотался: – Ну, не кукситесь так! Не вы ли пять минут назад жаловались, что я до сих пор торчу у вас над душой? К тому же, подозреваю, я буду лишним на вашей семейной вечеринке. Напомните, когда там прилетают ваши братцы?

- В Сочельник.

- Ну вот, значит, мои дела подоспели как раз вовремя. Дистанционной наружки с вас хватит, а если вдруг случится что-то важное – вы знаете, как со мной связаться. Но постарайтесь этим не злоупотреблять. В конце концов, вы – не единственная проблема в моей жизни. – Он снова хохотнул. – Хотя, признаться, было бы забавно посмотреть, как вы представляете меня своему семейству в качестве нового родственничка!

- Да чтоб вам провалиться!

- Сейчас провалюсь, не беспокойтесь.

Все еще посмеиваясь, Шульц сгрузил на подлокотник моего кресла партитуру «Рыбовки» и вышел из столовой, напевая «Nu, nu proč mi nedáš v spaní pokoje?»<3>.

Произношение у этого мерзавца было куда лучше моего.

Выругавшись, я отодвинула пустую тарелку и раскрыла партитуру. Ладно, черт с ним, с Шульцем. Мне нужно работать. Две скрипки, альт, контрабас, флейта, два кларнета, две валторны, труба, литавры и орган, четыре солиста и смешанный хор. Все, что ни делается, все к лучшему. Еще вчера я бы ломала голову, как объяснить Джулиано и Ролану присутствие Шульца и Жана-Луи с его командой в придачу. Теперь же не придется делать ни того, ни другого: разве это не хорошо? Просто великолепно, Лоренца. Эй, хозяин, вставай быстрее, посмотри, как все сияет... Пастух под Вифлеемом не спит: как тут уснешь, когда небеса горят огнем? А мой огонь спит крепко, никакого жара внутри, просто не нужно бояться, и все будет в порядке.

Вступление похоже на тему колокольчиков из «Волшебной флейты», а «Betlém stojí jak v ohni»<4> – на дуэт Памины и Папагено. Интересно, слышал ли Рыба «Флейту» – к 1796 году ее наверняка уже давали в Праге... В сущности, чего мне бояться? Если бы мне что-то продолжало угрожать, Жозеф ни за что бы не отозвал Жана-Луи, что бы он там ни обещал через Шульца. Он всегда уверен, что лучше знает, что делать – и, посмотрим правде в глаза, ошибается не так уж часто. Я человек, который больше всего на свете боится, что тебя не станет...

А может быть, я ошибаюсь, и дело не в заимствованиях. Моцарт ориентировался на народные песни, Рыба – тоже: не думаю, что чешский фольклор так уж далек от австрийского. «To musí něco znamenat, musím hned stádo domů hnát»<5> – вылитый финал с Папагено и отроками... И все-таки любопытно: куда это собрался Шульц? Впрочем, это его дело. Пусть проваливает куда хочет, моя задача – продирижировать через четыре дня «Рыбовкой». И ничего больше.

Я стиснула руками виски и снова сосредоточилась на дуэте простодушных евангельских пастухов. Делай то, что от тебя зависит, Лоренца, а там будет видно.

***

Шульц уехал только на следующее утро. До этого он полдня просидел у себя в комнате – уж не знаю, чем он там все это время занимался, – затем вылез оттуда и весь вечер болтался по квартире, донимая меня своими шуточками. В какой-то момент это меня настолько достало, что я не выдержала и спросила, когда же он наконец сдержит свое слово и уберется отсюда к чертовой матери.

В ответ Шульц только ухмыльнулся, но ничего не сказал.

Утром, когда я проснулась, его уже и след простыл. На партитуре, которую я перед сном оставила на прикроватном столике, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Развернув его, я прочитала несколько слов, нацарапанных небрежным почерком, кивнула, затем на всякий случай порвала записку на мелкие кусочки и выбросила в мусорную корзину. То, о чем в ней говорилось, я знала и так, но учитывая нрав моего компаньона, это напоминание можно было счесть даже любезностью.

Какое-то время я бесцельно слонялась по пустой квартире. Утреннее зимнее солнце било сквозь оконные стекла, заставляя жмуриться. Квартиру выбирал Жан-Луи – мне было все равно, лишь бы она находилась недалеко от Общественного дома, – и, бьюсь об заклад, в смысле безопасности она могла бы поспорить с военным бункером, хоть по виду и не скажешь. Обычная квартира – просторная, удобная, обставленная с немного старомодным шармом. В гостиной стояла рождественская ель в кадке, украшенная стеклянными шарами. Подойдя к ней, я из любопытства тронула верхний шар – он закачался, отбрасывая солнечные блики на еловые лапы.

Рождество со своими, Пасху – с кем хочешь<6>. Сколько я себя помню, Сочельник мы проводили вместе – я, братья и дядя Марко. Когда дяди не стало, мы продолжили собираться втроем – каждый год, иногда в Риме, иногда где-нибудь еще. Это было что-то вроде непреложного закона природы: только мы, и никого больше, зачем нам кто-то чужой? В этом году все будет не совсем так, но это не страшно. Пока у меня есть мои братья, а у них есть я, мир все еще не рухнул.

Эта простая мысль окончательно привела меня в чувство. Засмеявшись, сама не зная, чему, я вернулась к себе в комнату и села за работу.

День пролетел быстро. Ближе к вечеру я ненадолго отложила партитуру и выбралась из дому. Вечер был ясный, но дьявольски холодный, и от морозного воздуха тут же защипало щеки. Карлова улица была забита людьми как площадь Сан-Марко во время карнавала: от гула толпы и переливающихся повсюду огней на секунду даже перехватило дух.

Город я немного знала – я бывала здесь несколько раз, и, надо понимать, все эти разы относились исключительно к работе, потому что помнила я их прекрасно. Протискиваясь сквозь толпу, я поначалу то и дело ловила себя на том, что ищу боковым зрением силуэты Кристиана или Джорджо поблизости, но вскоре это прошло. К тому времени как я добралась до площади, я уже совершенно не понимала, как я могла прожить целых полтора месяца с вечным конвоем за спиной.

Площадь походила на рождественскую открытку во плоти. Я прошла под ратушей с ее башенными часами – похожими на руанские, но еще затейливее, – и остановилась, чтобы рассмотреть светящуюся арку в виде гигантской короны у входа в ярмарочный городок. За короной, возвышаясь над двускатными крышами городка, виднелись фантасмагорические башни Тынской церкви – две колдовские шляпы в стремительно темнеющем небе.

Замотавшись поплотнее в шарф, я разглядывала эту сказочную картину, пока кто-то из проходящей мимо компании не толкнул меня, бросив какую-то извиняющуюся фразу по-чешски. Сообразив, что стою прямо посередине прохода, я поскорее отошла в сторону, подальше от толпы.

Разглядывать толпу со стороны, впрочем, тоже было занятно. «Обращайте внимание на ноги, – говорила мне в Неаполе Адзурра. – Брюки или обувь так сразу не сменишь». То, что с меня сняли ближнюю охрану, вовсе не означает, что за мной не следят – Шульц достаточно ясно выразился на этот счет. Развлечения ради я несколько минут глазела на прохожих, запоминая, кто во что обут, но затем их стало слишком много, и пришлось бросить эту затею. Да и то сказать: какая мне разница, есть за мной сейчас «хвост» или нет, пока мне не мешают делать то, что я хочу? Как говорится, глаза не видят – сердце не болит.

Признаться, в глубине души мысль о слежке даже немного успокаивала. Если, не дай бог, вдруг повторится то, что случилось на Вилла Комунале, возможно, меня хотя бы будет кому остановить.

Возможно.

Тряхнувголовой, я затолкала эти мысли подальше вглубь сознания. Все в порядке,Лоренца. Никаких выстрелов, никакого огня. Думай лучше о прогулке, о братьях, о«Рыбовке» – ты ведь никогда еще не исполняла чешскую музыку, придется вылезтивон из кожи, чтобы не опозориться перед здешней публикой... Машинально я в очереднойраз перебрала в голове программу концерта – в сущности, если пережить первоеотделение, то о втором уже можно не беспокоиться. Обычный рождественский набор: немного «Мессии»,начало «Глории» Вивальди, кусок «Коронационной мессы» и две сцены из«Дон Жуана» в придачу – видимо, в память о пражских корнях. «Пора снова продавать тебя как моцартианского дирижера, – сказала Беа Ринацци, присылая мне контракт. – Неаполь выстрелил хорошо, не дадим же ему заглохнуть! В Рудольфинум тебе пока что рановато, а вот ФОК<7> будет в самый раз».

Это меня полностью устраивало. Мой Лепорелло, дела идут прекрасно. Видение из Костанци временами все еще всплывало в голове, но по-прежнему оставалось далеким и как будто поблекшим – как те старые фотографии, что я видела в лабиринте. Видимо, Жозеф все-таки прав: критическая точка пройдена, судьба пошла по другому пути. Если люди Амори меня и пристрелят, то произойдет это, судя по всему, не так.

Или не совсем так.

Ладно, думать об этом пока тоже не имеет смысла. Я жива, и дела действительно идут неплохо. А вот торчать на одном месте так долго не стоит – на таком холоде и окоченеть недолго. Сунув озябшие руки в карманы, я направилась в сторону Вацлавака.

Примечания

<1>. Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими (Ис. 40:4).

<2>. Якуб Ян Рыба (1765–1815) – чешский школьный учитель и композитор, автор «Чешской рождественской мессы» (так же известной под названием «Рыбовка»), традиционно считающейся символом чешского Рождества.

<3>. «Ну почему, почему ты не даешь мне спокойно спать?» – начало партии баса в «Чешской рождественской мессе».

<4>. «Вифлеем горит как в огне».

<5>. «Это должно что-то значить, нужно сейчас же гнать стадо домой». Отдельные фрагменты «Чешской рождественской мессы» действительно имеют почти цитатное сходство с мотивами из «Волшебной флейты».

<6>. «Natale con i tuoi e Pasqua con chi vuoi» – распространенная итальянская поговорка.

<7>. Рудольфинум – один из самых престижных концертных залов в Праге, база оркестра Чешской национальной филармонии. ФОК – Пражский симфонический оркестр FOK (Film-Opera-Koncert), известный записями классической музыки и музыки к кинофильмам.