1.3. Resurrection (окончание)

***

Сен-Клу, 6 декабря 2010 года

Домой я добрался к ночи. В голове царил полный бардак: пожалуй, если бы кто-нибудь туда заглянул, то отправил бы меня в психушку без промедления.

Раздевшись в прихожей, я вытащил из сумки книгу Марка – аккуратно, словно это была неразорвавшаяся бомба, – и положил ее на столик у двери. Пускай полежит немного, пока я не прочищу себе мозг и не перестану путать берега.

Во исполнение первой части этого плана я влез в душ и полчаса надраивал себя мочалкой, как будто она могла стереть с меня все это безумие. Затем врубил холодную воду и подставил голову под струю. Ты все-таки не полный псих, рыцарь Роланд, ты же понимаешь, что Сантакроче – не Сомини, а его Лоренца – не твоя Лоренца. Сходство? Да к черту это сходство, чего только в жизни не бывает. В конце концов, эта бедная итальянка, зарезанная в Париже, могла быть даже кем-то из наших предков: Феличиани – старая семья, в этом чокнутом роду кого только не было...

Когда с водными процедурами было покончено, я пошел на кухню и заварил себе кофе покрепче. Смахнул со стола несуществующие крошки, придирчиво осмотрелся вокруг – все ли на своих местах? – как будто чем в большем порядке будут вещи вокруг меня, тем яснее будут работать мозги. Черт, а может, мне вообще оставить в покое этого Робино? Положить в бардачок в машине и, как только будет время, завезти назад Марку... Отличная идея, Монтревель. Прямо-таки достойная медали за храбрость. В кои-то веки выпал случай почитать что-то умное, а ты устраиваешь из этого драму вселенского масштаба. Это не Книга Судеб – это просто книжка, написанная каким-то типом, которому, как и Марку, нравится протирать штаны в архивах, так что садись и читай. Авось, расширишь хоть немного свой кругозор.

Чувствуя себя полным лицемером, я сосредоточился на этой спасительной мысли и бодро зашагал в прихожую. Принес оттуда книгу, уселся с ней за столом, предварительно хорошенько глотнув кофе из кружки. Полистал предисловие – истоки французского масонства, политика кардинала де Флери и прочие вещи, о которых я имел самое отдаленное представление. Ладно, с этим можно и подождать. Я открыл оглавление: вот оно, глава седьмая, «Дело Сантакроче».

Книга была написана сухим, суконным языком, и поначалу от непривычки к такого рода чтиву я спотыкался на каждом абзаце, но затем втянулся – быстрее, чем сам ожидал. Этот Робино был дотошен до чертиков, что не могло не вызывать уважения. На первой же странице я обнаружил полицейский рапорт – как объяснялось в книге, парижская полиция следила за всеми более-менее приметными иностранцами, подозревая в них не то шпионов, не то проходимцев, нацелившихся на карманы добрых парижан.

«Граф Сантакроче, подданный Неаполитанского королевства, примерно тридцати пяти лет от роду, прибыл в Париж числа 4 месяца июня сего года и остановился в доме на углу улицы Жакоб и Святых отцов, со стороны монастыря малых августинцев. Дом сей был куплен на имя вышеупомянутого графа у г-жи де Менваль некоторое время тому назад. Сей дворянин есть человек ученый и, говорят, обладающий большими познаниями в алхимии и медицине. Бывает в домах у герцога Орлеанского, кардинала де Рогана, маркизы де Лире, г-на Тюрго и г-на Мальзерба. С графом в Париж прибыла его супруга, однако же в свет она не выезжает, и ее мало кто видит...»

К рапорту была приложена пометка некоего Мише де Рошбрюна, комиссара полиции:

«Продолжать наблюдения и дополнить их с большим тщанием, ибо имеются сведения, что граф Сантакроче посещает многие места и видится со многими лицами, о коих в сем рапорте не упоминается».

Мысленно похвалив комиссара де Рошбрюна за бдительность, я вернулся к началу рапорта. Улица Жакоб. Что-то мне это напоминает, но, дай бог памяти, что? Конечно, я знаю, где это: в Сен-Жермен-де-Пре – правда, я не помню там никакого монастыря, но, может быть, я что-то путаю.

Ладно, черт с ним пока. Супруга графа, значит, в свет не выезжает: похоже, этот урод действительно держал ее под замком. Почему? Ревновал, как говорил Марк? Или просто боялся, что она от него сбежит?

Перевернув страницу, я увидел свой офорт. В книге он выглядел темнее, чем у меня на телефоне, отчего лицо у Лоренцы казалось строже и печальнее. На этой же странице обнаружился и Баррюэль, о котором упоминал Марк. Он был аббатом и писал, судя по всему, кому-то из знакомых:

«В свой последний визит в Париж я столкнулся в Венсенском лесу с Сантакроче, итальянским авантюристом, о котором я рассказывал вам ранее. С ним была его жена, или же женщина, которую он выдает за свою жену. Это молодая итальянка, очень красивая, с черными ненапудренными волосами, с бледным лицом и прекрасными темными глазами, однако взгляд у этих глаз странный: кажется, что они смотрят внутрь тебя, словно через прозрачное стекло, и в то же время тебя не замечают. Она ехала рядом с мужем на сером арабском жеребце, но когда мы поравнялись, не произнесла ни слова, хотя Сантакроче вежливо меня приветствовал. Говорят, он использует жену в своих шарлатанских мистериях, и в это я охотно верю: эта женщина одновременно похожа на пророчицу с полотен старых мастеров и на душевнобольную из Сальпетриера...»

Выругавшись, я встал и начал расхаживать по кухне. Этот Баррюэль производил впечатление неприятного типа, но от точности его описаний пробирала дрожь. Я сам видел этот взгляд – когда она задумывается или, еще хуже, на несколько секунд выпадает из реальности. Я снова вижу всякие штуки в темноте. Черт, да что же это такое? Испытывая неприятный холодок в груди, как у человека, который только что едва не шагнул в пустую шахту лифта, я заставил себя вернуться за стол и продолжить читать.

Довольно скоро я убедился, что Марк весьма добросовестно пересказал мне суть дела. Сантакроче застали рядом с трупом жены – «в окровавленной одежде, стоящим на коленях, с видом, точно полубезумным от горя», как уточнялось в протоколе. В полубезумный вид мне не верилось ни капли – во всяком случае, от горя. Если этот подонок и был психом, то психом расчетливым и предусмотрительным. По крайней мере, настолько, чтобы не начать драться с полицией при таких безнадежных раскладах, а спокойно дать увести себя в тюрьму и дождаться, пока эта герцогиня, как ее там, вытащит его оттуда. «Ему и не такое сходило с рук», – говорил мне Ковиньяк и, похоже, был совершенно прав...

Я снова выругался. Осторожнее, Монтревель: ты уже всерьез начинаешь путать Сантакроче с Сомини. Этак и совсем спятить можно. Встав, я еще раз прошелся по кухне, чтобы вытряхнуть из головы все лишнее, и вернулся к протоколу допроса.

«Был спрошен, признает ли он, что убил графиню Сантакроче умышленным или же неумышленным образом. Ответил, что никогда не умышлял зла против своей жены, ибо любил ее больше жизни, но возвратившись в дом в одиннадцатом часу вечера числа 15 февраля месяца сего года, нашел ее мертвою с перерезанными яремными венами в ее покоях. Также будучи спрошен, где он был до десятого часа сего дня, отвечать отказался, сказав лишь, что не успел возвратиться вовремя. Также сказал, что имя убийцы ему известно, однако он его никому не откроет, и процитировал при сем Святое Писание, сказав: «Мне отмщение, и аз воздам»...

Ему отмщение, значит. Любил больше жизни. Ну и дерьмо. Этот тип сдал себя с потрохами, отказавшись отвечать, где он был: если он действительно просидел весь вечер у этой своей герцогини – де Полиньяк, наконец-то вспомнил я, – то почему бы так и не сказать?

Да потому что его там не было, вот почему! В этот вечер он перерезал своей жене горло, оставил ее истекать кровью, а потом попытался убрать труп и на этом попался полиции. Все остальное – ложь и игра на публику: Сантакроче профессиональный шарлатан, ему не привыкать морочить людей.

Я перелистал оставшиеся страницы. Все как и рассказывал Марк: через неделю в дело вмешалась Полиньяк, Сантакроче оправдали и выпустили из Бастилии – как утверждалось в книге, «под ликование парижской толпы» (ну и дела, подумал я, впрочем, дураков всегда хватало), – а через три месяца на улице Нев-Сент-Этьен нашли труп Якоби. Якоби меня не слишком интересовал: он мог быть конкурентом, бывшим подельником, нежелательным свидетелем – кем угодно, вплоть до следующей кровавой жертвы, если Сантакроче действительно свихнулся и рассчитывал таким образом добыть свой философский камень. Что, кстати, не так уж и невероятно: во время первого убийства этого ублюдка застали на месте преступления, и если он не успел сделать все, что хотел, то вполне мог решить попробовать еще раз...

Его жену отпевали в церкви Сен-Мадлен, о чем сохранилась соответствующая запись в приходской книге: «Числа 17 месяца февраля 1775 года Лоренца, графиня Сантакроче, двадцати трех лет от роду, жена графа Сантакроче, неаполитанского подданного, умершая третьего дня на улице Жакоб, была похоронена на кладбище Мадлен в присутствии управляющего Энрико Лолли и комиссара полиции Франсуа Фише».

Это «двадцати трех лет от роду» недобро царапнуло по сердцу. Стараясь не думать о совпадениях, я отложил книгу и принес на кухню ноутбук. Открыл поисковик и забил в нем «кладбище Мадлен». Оказалось, кладбища уже нет – теперь на его месте площадь Людовика XVI. Старую церковь Сен-Мадлен тоже снесли – еще в 1801 году – и построили на ее месте новую. Ни церкви, ни могилы, ни следа Лоренцы, графини Сантакроче, умершей на улице Жакоб.

Я нахмурился. Эта проклятая улица Жакоб упорно мне что-то напоминала. И я, кажется, уже начинал догадываться, что.

Открыв начало главы, я перечитал еще раз первое полицейское донесение. «Граф Сантакроче, подданный Неаполитанского королевства... прибыл в Париж...». Вот: «остановился в доме на углу улицы Жакоб и Святых отцов, со стороны монастыря малых августинцев».

С замирающим сердцем я открыл в браузере карту и отыскал перекресток Жакоб и Сен-Пер. За перекрестком Жакоб переходит в Университетскую: значит, речь может идти только о двух домах по правой стороне Сен-Пер – Жакоб, пятьдесят шесть и Жакоб, шестьдесят. Какой из них? Тот, что «со стороны монастыря малых августинцев». Но никакого монастыря тут нет. Что ж, придется снова искать.

Потратив еще пять минут, я выяснил, что монастырь располагался на месте нынешней Школы изящных искусств. Собственно, на этом уже можно было ставить точку, но для очистки совести я снова открыл карту и сдвинул ее мышью вниз. Вот Школа, а вот и дом.

Улица Жакоб, шестьдесят. Тот самый адрес, который разыскал мне Морель три месяца тому назад.

Отель «Сен-Жермен».

***

Сен-Клу – Париж, 7 декабря 2010 года

На следующий день я проснулся поздно. В голове гудело словно с похмелья: ночью, солгав себе, что лягу спать, я прихватил ноутбук в постель и до рассвета читал как проклятый все, что можно было найти по запросу «Алессандро Сантакроче».

Нашлось не так уж много. По большей части авторы либо прямо ссылались на книжку Робино, либо писали приблизительно то же самое: масоны, алхимия, убийство жены, арест в Париже, арест в Риме. В одной из статей мне попалась версия, о которой упоминал Марк: что Сантакроче был то ли венским, то ли, напротив, французским шпионом, но, насколько я понял, в те времена это было в порядке вещей – тем же ремеслом вроде бы как подрабатывали граф Сен-Жермен, Казанова и, как я с удивлением выяснил, даже Бомарше.

Портретов этого типа не было нигде, сколько я ни искал. К утру я грешным делом даже начал думать, что, может, оно и к лучшему: не уверен, что смог бы остаться в здравом уме, если бы их нашел.

О жене Сантакроче тоже не было ничего нового – кроме показаний слуг о том, что она редко покидала дом, и все того же письма аббата Баррюэля, которое цитировали все кому не лень. От этого письма меня всякий раз пробирало желание засадить по экрану кулаком. Словно этот паршивый аббат заглянул в замочную скважину и увидел мою сестру такой, какой ее имели право видеть только мы с Кучерявым. Я убеждал себя, что все это бред, но избавиться от этого ощущения не мог хоть убей.

Днем по дороге к Морелю я специально сделал крюк и заехал на улицу Жакоб. Припарковался у книжного магазина, прошел вперед до перекрестка с Сен-Пер. Обычная улица в старом парижском квартале: односторонняя, застроенная домами с узкими фасадами – в четыре-пять окон. Вот и шестидесятый номер: первый этаж отделан панелями под дерево, у входа на углу – туи в массивных керамических горшках, обмотанные рождественскими гирляндами. И бронзовые буквы над окнами первого этажа: «Отель «Сен-Жермен».

Я остановился и запрокинул голову, разглядывая здание. Дом как дом – такой же как соседние. Шесть этажей с французскими окнами, вылизан и отштукатурен до такой степени, что не поймешь, когда же его построили. Буржуазная респектабельность в чистом виде.

Меня подмывало толкнуть тяжелую дубовую дверь, зайти внутрь и спросить – господи, я сам не знал, о чем: не о Сантакроче же, перевоплотившемся в Сомини, в самом деле, – но я подавил этот идиотский порыв и вернулся в машину. Бог с ним пока, с этим «Сен-Жерменом», займемся более насущными делами.

Морель ждал меня у себя в конторе.

- Точен как часы, – буркнул он, когда ровно в пять я зашел к нему в кабинет.

- Рад, что тебе нравится. – Я стащил с себя куртку и устроился в кресле. – Что будем делать, Андре?

- Подбивать итоги, – сумрачно сказал Морель, крутя в руках шариковую ручку. – Перескажи-ка мне еще раз разговор с Бенезе – полностью. И ничего не упускай.

Я старательно повторил свой рассказ.

- Скрывал от окружающих, говоришь, – пробормотал Морель. – Ну что ж, теперь понятно, почему наш Сомини дал такого маху.

- Мы можем заставить его пройти медицинское освидетельствование?

- Теоретически можем, – он криво усмехнулся. – Если сумеем уговорить невшательскую прокуратуру начать расследование. У нас есть самозванец, но нет никаких доказательств, кроме слов Бенезе, которые он еще должен подтвердить под присягой. А с этим явно будут сложности.

- Почему?

- Врачебная тайна! – Морель с размаху вонзил свою ручку в подставку для карандашей, стоявшую на столе, и хмуро посмотрел на меня. – Собственно, он и тебе не имел права ее раскрывать, но ты так удачно представился племянником именно по материнской линии, что Бенезе пожалел несчастную жертву наследственности. Однако у меня есть серьезные сомнения, что он решится на такое нарушение во второй раз.

- В третий.

- Что?

- Ковиньяк, – напомнил я. – Он знает о диагнозе Сомини, и узнать о нем он мог только от Бенезе.

- Возможно, – согласился Морель. – Хотя, судя по твоему рассказу, этот парень – мастер обводить людей вокруг пальца. Не исключаю, что он мог вытащить из Бенезе эти сведения так, что Бенезе и сам не понял, что́ ему выболтал. Особенно если имя пациента напрямую не называлось... – Он задумчиво посмотрел на меня. – И все-таки было бы очень интересно узнать: зачем Ковиньяк тебе об этом рассказал?

Я пожал плечами.

- Чтобы я таскал для него каштаны из огня – зачем же еще? У него явно зуб на Сомини, но сам он или слишком труслив, или не может сейчас этим заниматься.

- Или хочет, чтобы ты держался подальше от него и его операции, и, учитывая твои подвиги в Неаполе, я даже могу его понять. Хотя, конечно, одно другого не исключает... – Морель невесело ухмыльнулся и взъерошил свою черную шевелюру, так что волосы надо лбом стали дыбом. – Ладно, вернемся пока к Бенезе. Видишь ли, если я явлюсь к нему и предложу дать показания в присутствии нотариуса, он первым делом поинтересуется, представляю ли я интересы пациента или его родственников. И как только выяснит, что это не так, выставит меня за дверь – если только он не дурак и не хочет потерять лицензию.

- Какая еще лицензия?! Речь о подонке, который занял место погибшего человека!

- То, что он погиб, нужно еще доказать. У нас нет ни тела, ни свидетелей – кроме самого Бенезе с его рассказом о визите одиннадцатилетней давности. В принципе, мы можем рискнуть: если показать Бенезе видеозаписи нынешнего зрячего Сомини, возможно, он нам и поверит. А возможно, уйдет в отказ, как Хассельман и прочие. Решит, что ошибся в диагнозе, и тогда обращаться к нему будет уже бесполезно.

- Ладно, – немного подумав, сказал я. – А если вообще обойтись без его показаний? Мы точно знаем, что Сомини – не тот, за кого себя выдает. Это ведь преступление, я же не ошибаюсь?

- Не ошибаешься. И мы даже можем сообщить об этом полиции или прокуратуре, как и положено добропорядочным гражданам, чья совесть не позволяет молчать, – высокопарным тоном произнес Морель, откидываясь на спинку кресла. – Допустим даже, что они не сунут наше заявление в шредер и начнут проверку только на основании наших слов. Угадай, что выяснит эта проверка первым же делом?

- Что?

- Что я – представитель жены Сомини в бракоразводном процессе, а ты воспитывался в ее семье и поддерживаешь с ней близкие отношения. И наши с тобой мотивы в глазах следствия сразу же начинают выглядеть, мягко говоря, сомнительно. Ну а если при этом всплывет еще и твое вранье Бенезе, то Сомини получит право подать против тебя иск за попытку доступа к его медицинским данным, а я – хорошую оплеуху от коллегии адвокатов.

- Если бы не мое вранье, мы бы вообще ничего не узнали, – хмуро сказал я.

- Не спорю, – Морель вздохнул. – Вот только оно же теперь может сыграть против нас. Поэтому мне придется обратиться к Бенезе официальным путем.

- Как? Ты же сам сказал, что это врачебная тайна и он просто выгонит тебя взашей!

- Не выгонит, если я буду представлять потерпевшую сторону.

Я уставился на него, чувствуя, что окончательно тону в этих юридических хитросплетениях.

- А кто у нас потерпевшая сторона?

- Лоренца, разумеется, – спокойно сказал он. – Скрыв свою настоящую личность, Сомини нарушил ее право на сознательный выбор при вступлении в брак. Соответственно мы приостанавливаем бракоразводный процесс и требуем уже не развода, а признания брака недействительным. Попутно я получаю основания официально обратиться к Бенезе в интересах моей клиентки – по ее поручению и с ее согласия, конечно же.

- Полагаешь, она его даст?

Морель внимательно посмотрел на меня.

- Тебе лучше знать.

Я сцепил зубы. Конечно, мне лучше знать, но от этого знания впору было лезть на стены.

- Она нам не поверит, – наконец сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. – А даже если и поверит, то...

- ...то предпочтет просто дождаться развода, – закончил за меня Морель. – Тем более, что твой зять дал на него согласие.

Я кивнул, втайне благодарный Морелю за то, что он озвучил самую безобидную из причин.

Какое-то время мы сидели, глядя друг на друга и не произнося ни слова.

- Знаешь, Ролан, – прервал наше молчание Морель, – давай определимся, чего мы все-таки хотим. Если дело только в том, чтобы избавить Лоренцу от Сомини, то я бы и сам посоветовал ей ничего не предпринимать. Заседание суда через две недели: их разведут, да и дело с концом.

Я покачал головой.

- Он не оставит ее в покое.

- Откуда нам знать: может быть, это ее устраивает? – Заметив выражение моего лица, Морель примирительно протянул вперед руку. – Не злись, дружище. Я просто хочу тебе напомнить, что твоя сестра находится под программой защиты свидетелей...

- В которую постоянно вмешивается этот ублюдок!

- Вот именно. И мы знаем, что в программе уже есть один офицер под прикрытием – твой приятель Ковиньяк, он же Юрген Шульц.

- К чему это ты ведешь?

- К тому, что не рискуем ли мы испортить что-то, чего мы не понимаем, – задумчиво сказал Морель. – Или, еще хуже, что-то, от чего зависит безопасность твоей сестры. Меня беспокоит, что этот Ковиньяк явно пытается сыграть в какую-то свою игру. Он подбрасывает нам карты, чтобы мы разоблачили Сомини – но Сомини, так или иначе, тоже участвует в операции. Что если твой зять тоже работает под прикрытием?

- Ради бога, Андре! Мы с тобой уже изучили этого типа вдоль и поперек: ты что, забыл фотографии? По-твоему, эта чертова речь в Гарварде семьдесят лет назад – тоже прикрытие?

- Слушай, это всего лишь сходство. Помнишь, я ведь и сам...

- Нет, это ты меня послушай! – Мое терпение наконец лопнуло. – Давай перестанем прятать голову в песок и скажем вслух то, о чем мы оба думаем: этот тип живет дольше, чем нормальные люди! Не знаю, как это ему удается, но так оно и есть. Он позаимствовал документы погибшего парня – или сам его убил, кто знает, – но прокололся, потому что не знал, что этот парень должен быть ослепнуть. Он прокололся, когда сказал Лоренце, что работал в Дагомее, которая перестала быть Дагомеей тридцать лет назад. Он прокололся, когда вообще начал преследовать мою сестру, потому что он преследует ее не просто так, я тебе говорю!

- Господи, о чем ты?

- Вот об этом, – я открыл на телефоне офорт и протянул Морелю. – Увеличь и посмотри на лицо.

Он удивленно поднял брови.

- Надо же... И откуда это у тебя?

Я изложил – как можно подробнее – историю, которую услышал от Марка и прочел у Робино.

- Дикость какая-то, – пробормотал Морель, снова ероша себе волосы. – Дай-ка посмотреть еще раз.

Взяв у меня телефон, он прищурился, затем отложил его.

- Ну ладно, сдаюсь, – наконец сказал он. – Сходство, предположим, и вправду есть. И имя совпадает. Но, черт возьми, надеюсь, ты же не считаешь, что эта женщина – твоя сестра? Мы оба знаем Лоренцу с пеленок...

- Успокойся: если я и псих, то еще не настолько. Я считаю, что или это действительно совпадение – как с твоим типом из Конвента, или это женщина из нашей семьи... кто-то из Феличиани, я хочу сказать. У них всех внешность как под копирку, ты и сам знаешь. А вот что думает по этому поводу Сомини – это уже другой вопрос.

- Если он вообще что-то об этом думает, – устало сказал Морель. – Ролан, по-моему, ты притягиваешь факты за уши. У тебя нет даже портрета этого Сантакроче...

- Зато есть адрес. Дом на углу Жакоб и Сен-Пер, со стороны бывшего монастыря, там, где сейчас Боз-Ар<1>. Отель «Сен-Жермен». Не веришь – посмотри на карту. В Париже тьма тьмущая отелей, но этот тип каждый раз останавливается именно в доме Сантакроче! Не многовато ли для случайности?

Выругавшись, Морель щелкнул мышью и открыл на мониторе карту.

- Вокруг османовская<2> застройка, – буркнул он. – Полагаю, за последние двести лет этот дом триста раз перестроили.

- Может быть. Но место осталось тем же. Скажи-ка, ты можешь выяснить, кому сейчас принадлежит «Сен-Жермен»?

- Могу, пожалуй, – Морель потер лоб. – Правда, не думаю, что это нам что-нибудь даст.

- Почему?

Он усмехнулся.

- Ну, давай размышлять в твоей же логике: если Сомини – это действительно Сантакроче, который живет столетиями и решил по каким-то причинам сохранить за собой этот дом, то будь уверен, он не станет оформлять его на свое имя. Тем более что это имя ему приходится постоянно менять. Но могу попробовать, если хочешь. Только ты ведь и без того уверен, что Сантакроче – это твой зять?

- А ты – нет?

- Как только я буду готов к смирительной рубашке, непременно тебе об этом сообщу, – буркнул Морель. – Лично у меня есть версия попроще: Сомини – просто подражатель. Это как раз могло бы многое объяснить.

- Что ты имеешь в виду?

- Если эту историю с Сантакроче смог раскопать ты, то почему бы это не сделать и ему? Не такой уж неизвестный эпизод, похоже, – он почесал нос. – Нет, я не хочу сказать, что Сомини воображает себя шарлатаном восемнадцатого века – хотя чем черт не шутит, может, и воображает: с катушек съехать может каждый, даже если по виду и не скажешь... Но если предположить, что биография Сантакроче его чем-то впечатлила, то это объясняет, почему он выбрал «Сен-Жермен». И почему он так вцепился в твою сестру. Допустим, его поразило сходство с женщиной...

- Которую убил ее собственный муж, – зло закончил я. – Андре, по-моему, ты сейчас сам притягиваешь факты за уши, лишь бы не признавать очевидное! Ну хорошо, если тебе так легче: Сомини – не Сантакроче, а просто маньяк, подражающий другому маньяку, который зарезал свою жену. Тебя это не пугает?

- Графиню Сантакроче вполне мог убить и Якоби, – хмуро возразил Морель. – Но ладно, ты прав. Меня это пугает. Даже если это просто сумасшествие – уж не знаю, его или наше с тобой.

Встав с кресла, он сделал несколько шагов по кабинету.

- Вот что, – сказал он, повернувшись ко мне. – Поговори с Лоренцей. Вываливать на нее эту дикую историю не нужно: просто намекни, что у тебя есть подозрения, что ее муж – не тот, за кого себя выдает. И посмотри на ее реакцию.

- А если она не поверит?

- Тогда мы попытаемся получить показания Бенезе без нее. Или же придется искать господина Ковиньяка и выяснять, нет ли у него других козырей в рукаве... – Морель нервно дернул головой и усмехнулся: – Знаешь, слышал бы нас сейчас кто-нибудь – точно упаковал бы в смирительную рубашку!

- Мне плевать.

- Я знаю. – Он снова вздохнул. – Поговори с Лоренцей, но больше пока ничего не предпринимай. Юридической стороной я займусь сам – тебя из этого процесса придется исключить. Если дело дойдет до суда, то для стороны защиты ты, к сожалению, просто ходячий подарок.

- Из-за Бенезе? – мрачно спросил я.

- И не только. Не забывай: формально вы с Лоренцей не родственники, так что в твои братские чувства никто не поверит. Адвокаты Сомини с удовольствием вываляют вас обоих в грязи, уж будь уверен.

Меня передернуло.

- Да что ты несешь...

- Не злись, приятель. Я всего лишь говорю, как это будет выглядеть. Поэтому официально ты должен быть вне этой истории. Пока у нас есть шанс решить все юридическим путем, мы не имеем права ничего испортить.

- Хорошо, – процедил я, вставая. – Но если этот шанс не сработает...

Морель спокойно посмотрел на меня.

- Тогда мы будем искать другие способы. Но не раньше, понял? Кстати, если можешь – оставь мне книгу на денек. Завтра верну.

Я протянул ему томик Робино и спросил с усмешкой:

- Надеешься найти там юридический путь?

- Надеюсь обогатить свой интеллектуальный багаж. Если мы имеем дело с реконструктором, не мешало бы понять, что́ именно он собирается реконструировать.

Мне тоже не давал покоя этот вопрос. Возвращаясь к себе в Сен-Клу, я снова сделал крюк через улицу Жакоб. Дом, где умерла Лоренца – его Лоренца, не моя Лоренца, – невозмутимо светил высокими окнами в вечерней темноте, притворяясь самым обычным домом. Электрические гирлянды на туях у входа монотонно переливались огнями: в этой монотонности чудилось что-то неумолимое – как будто мы все попали в замкнутый круг, откуда нет выхода. Что задумал этот ублюдок?

Мне хотелось развернуться отсюда и немедленно гнать в Руасси. Полететь через пол-Европы, забрать ее домой, закутать в одеяло, как в детстве, прижать к себе, целовать мягкие волосы, чувствуя под губами живое тепло – тепло, не холод обескровленного тела. Вдруг вспомнилось, как я спросил, не случалось ли ей узнавать на старинных портретах знакомые лица. «Одну женщину, – сказала она мне тогда. – Ты ее не знаешь». Лгала ли она мне? Или, может быть, сказала правду, но я ее не понял? Я не знаю тебя, любовь моя, я тебя действительно не знаю. Я не знаю даже, известна ли тебе самой эта правда – ты ведь умеешь знать и не знать одновременно. Но я не дам ему отнять тебя у нас.

Даже если ты действительно понимаешь, что делаешь.

***

Примечания

<1>. Разговорное название Высшей школы изящных искусств (L'École nationale supérieure des beaux-arts).

<2>. Дома, построенные на месте средневековых кварталов во время модернизации Парижа, проводившейся в 50-70-е годы XIX века под руководством барона Жоржа Эжена Османа, префекта департамента Сена.