Глава 30. 327 звонков

Я прохожу мимо кабинета мистера Уайта. Обычный вечер, обычные коридоры, обычные шаги. Я возвращаюсь с задания — усталая, пустая, с тяжестью в руках и в голове. Я ещё не забрала все вещи после увольнения, поэтому пока остаюсь тут. Дверь приоткрыта, и я слышу его голос — старого Уайта, отца Адама. Тот, который смотрел на меня с уважением. Тот, который называл меня огнём.

— Да, сегодня вечером, — говорит он в трубку. Голос — спокойный, деловой, как будто речь идёт о поставках или ценах. — Беллами Джонсон. Убей без следов.

Я замираю. Сердце перестаёт биться. Внутри — холод, потом жар, потом пустота. Беллами. Сегодня вечером. Убей.

Я отхожу от двери — тихо, как тень. Спускаюсь вниз быстрыми шагами, перепрыгивая через ступени. В голове — калейдоскоп: его лицо, его руки, его голос, который шептал: "Я люблю тебя". Дождь, панорамные окна, татуировки, которые я целовала. Я не могу потерять его. Не после всего. Не сейчас.

Я должна что-то сделать. Я потеряла слишком много людей — маму, папу, Джоша, тётю, себя. Я не могу потерять и его. Даже если он — враг. Даже если я должна ненавидеть. Даже если между нами — кровь, ложь, два года ада.

Я еду в машине. Дождь снова идёт — как тогда, на смотровой площадке. Дворники сметают воду, но она всё равно заливает стёкла. Я звоню Беллами. Раз, два, три... Десять, двадцать, пятьдесят. Триста двадцать семь звонков. Триста двадцать семь грёбаных звонков. Он не отвечает.

Сообщение от Зака: "Саб, у него не с собой. Что случилось?"

Я печатаю ответ — пальцы дрожат, буквы прыгают. Но доезжаю быстрее, чем успеваю отправить. Казино "Dear Sab" — огни, дым, люди. Я захожу через чёрный вход — знаю каждый коридор, каждую дверь, каждую кладовую. Два года назад я была здесь в последний раз. Теперь вернулась, чтобы спасти его.

Я выхожу через кладовую к главной лестнице. Стою на самом верху — меня не видно, но я вижу всё. Люстра, столы, охрана, он. Беллами ведёт переговоры с каким-то мужчиной — в дорогом костюме, с холодными глазами. Я вижу, как его люди напряжены. Вижу, как в него целятся — снайпер на балконе, чёрная винтовка, красная точка на его груди.

Мир сужается до этой точки. До его сердца.

Я стреляю быстрее. Один выстрел — сухой, короткий. Снайпер падает, винтовка летит вниз. Паника — крики, мат, звон разбитого стекла. Беллами вскакивает, не понимая, что происходит. Его люди хватаются за оружие, люди того мужчины бегают туда-сюда. А я уже ухожу — тихо, как тень, как смерть, как спасение.

Я выдыхаю. Поднимаюсь на самый верх, на крышу. Дождь — холодный, злой — бьёт по лицу. Я сажусь на край, свешиваю ноги вниз, прячу оружие в сумку. Город внизу — тысячи огней, чужая жизнь, равнодушный мир. А я сижу на краю, трясусь, плачу, не могу остановиться.

Я боялась. Я так боялась его потерять. Каждый звонок, который не был принят, — как нож в сердце. Каждая секунда, когда я думала, что он уже мёртв. Я не выдержу ещё одной смерти. Не его. Не после всего.

— Идиот, — шепчу я, вытирая слёзы. — Почему ты не берёшь трубку? Почему ты заставляешь меня так бояться?

Я сжимаю пальцы на краю крыши, смотрю на дождь, который не кончается. Внутри — всё та же пустота, но теперь в ней есть он. Его имя. Его лицо. Его жизнь, которую я только что спасла.

— Ты даже не узнаешь, — шепчу я. — Ты даже не узнаешь, что я снова спасла тебя. Но мне не нужно, чтобы ты знал. Мне нужно, чтобы ты жил.

Я сижу на крыше под дождём, дрожа от холода и страха, и молюсь всем богам, в которых не верю, чтобы он остался жив. Чтобы я успела. Чтобы этот ад когда-нибудь кончился.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Только не он. Только не он.

Зак выбегает на крышу. Я слышу его шаги — тяжёлые, быстрые, не как у старого человека. Он почти бежит, хотя обычно не торопится. Дверь с грохотом открывается, и он вылетает под дождь, не обращая внимания на холод. Он подходит ко мне — видит, что я сижу на краю, вся мокрая, дрожащая, с пистолетом в сумке. Видит, что мне страшно.

— Эй, эй! — он садится рядом, кладёт руку на моё плечо. Тёплую, тяжёлую, живую. — Что случилось? Это ты стреляла?

Я плачу. Не сдерживаюсь, не вытираю слёзы. Они смешиваются с дождём, текут по щекам, по шее, по дрожащим губам. Я киваю — молча, потому что слова застревают в горле. Потому что внутри меня всё ещё бьётся ужас — что я не успела, что он мёртв, что я снова одна.

— Я слышала разговор Уайта, — выдыхаю я, сжимая пальцы в кулаки. — Он хотел убить Беллами.

Зак замирает. Смотрит на меня — в упор, сквозь дождь, сквозь темноту, сквозь свою усталость. В его глазах — то, что я видела два года назад, когда он держал меня в ванной. Жалость. Благодарность. Что-то ещё.

— Ты спасла его, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает.

— Я не хотела, чтобы он умер, — шепчу я. — Я не могу... я не переживу ещё одной потери. Не его.

Зак обнимает меня — крепко, как брат. Я утыкаюсь лицом в его мокрую куртку, вдыхаю запах табака и дождя. Он гладит меня по голове — по белым волосам, которые намокли и прилипли к лицу.

— Всё будет хорошо, — говорит он. — Он жив. Ты спасла его. Слышишь?

— Да, — шепчу я. — Но что дальше? Уайт узнает. Адам узнает.

— Дальше будем думать, — Зак вздыхает. — А сейчас — пойдём вниз. Ты замёрзла. Он там, ждёт. Ничего не понимает, но ждёт.

Я киваю. Встаю — ноги дрожат,

Мы спускаемся вниз. Зак идёт впереди, я — за ним. Дрожу, ноги не слушаются, руки трясутся. Дождь всё ещё идёт — я чувствую его на своей коже, на волосах, на губах. Внутри — пустота, заполненная страхом. Страхом, что я не успела. Страхом, что он мёртв. Страхом, что я снова одна.

В казино — тихо. Почти пусто. Люди разошлись, охрана на местах, свет приглушён. Я захожу в кабинет Беллами — тот самый, где он пил виски, курил, ждал меня. Где он держал моё фото в ящике стола. Где он сходил с ума без меня.

Сажусь на диван, сжимаю пальцы, смотрю на дверь. Жду. Секунды тянутся как часы. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Он заходит через несколько минут. Дверь открывается, и я вижу его — живого, целого, невредимого. В чёрном костюме, с мокрыми волосами, с растерянным взглядом. Он не понимает, что случилось. Не знает, что я спасла его. Не знает, что его хотели убить.

Я бросаюсь к нему. Обнимаю — крепко, до хруста, до боли, до последнего вздоха. Плачу. Слёзы текут по щекам, по его рубашке, по его сердцу. Я дрожу — крупной, судорожной дрожью, которую не могу остановить.

— Мне очень страшно, Беллами, — шепчу я в его плечо.

— Тише, тише, — он обнимает меня в ответ — осторожно, как будто я могу разбиться. Гладит по голове, по мокрым волосам, по дрожащей спине. — Что случилось? Кто тебя напугал?

— Ты, — выдыхаю я. — Ты напугал меня. Ты чуть не умер.

Он замирает. Я чувствую, как его тело напрягается, как сердце бьётся чаще.

— Объясни, — говорит он, отстраняясь, заглядывая в глаза. — Что происходит?

— Уайт хотел тебя убить, — говорю я, вытирая слёзы. — Я слышала разговор. Он нанял снайпера. Я приехала, стреляла первой. Я спасла тебя. Снова.

Он смотрит на меня — долго, тяжело, с той смесью любви и ненависти, которая стала нашим проклятием. Потом притягивает меня обратно. Целует в макушку.

— Ты идиотка, — шепчет он. — Чёртова идиотка. Рисковала собой. Ради меня.

— Ради нас, — шепчу я в ответ. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Я не хочу оставаться одна.

— Не останешься, — говорит он. — Обещаю.

Мы стоим посреди кабинета, обнявшись, мокрые, уставшие, живые. Дождь стучит по окнам. А я впервые за два года чувствую, что не одна. Что у меня есть он. Что мы ещё можем быть. Даже если весь мир против.

Я смотрю на дверь, за которой он исчез. Только что он был здесь — тёплый, живой, обнимал меня, целовал в макушку. Теперь его нет. Просто дверь. Просто тишина. Просто дождь за окном и мои слёзы, которые не хотят останавливаться.

— Если Уайт или Адам узнают, мне задница, — шепчу я в пустоту. — А они узнают.

Я знаю эту семью. Они не прощают предательства. Они не прощают тех, кто идёт против их воли. Я спасла его — врага семьи, которой служила два года. Я предала их. Ради него. Ради нас. Они узнают. Вопрос не в том, узнают ли. Вопрос в том, когда и что со мной сделают.

Беллами тяжело вздыхает и встаёт. Я чувствую, как его тело напрягается, как он принимает решение, которое не обсудит со мной. Как всегда.

— Оставайся здесь, — говорит он и выходит, закрывая за собой дверь. Тихо, но я слышу щелчок замка.

— Беллами! Беллами! — кричу я, но он уже не слышит.

Или делает вид, что не слышит.

Я вскакиваю, бегу к двери, дёргаю ручку. Заперто. Он запер меня. Как тогда, два года назад. Как в подвале. Как в своей комнате. Он всегда запирает меня, когда хочет защитить. Или когда хочет уйти. Я стучу кулаками по дереву, кричу, зову его по имени, но в ответ — только тишина. И дождь за окном. И моё разбитое сердце.

Я отхожу от двери. Сажусь на пол, прямо на ковёр, обнимаю колени. Внутри — всё рушится. Снова. Снова из-за него. Из-за этой проклятой любви, которую я не могу убить. Из-за его привычки решать всё за меня. Из-за того, что он не доверяет мне — даже после всего, что я сделала.

— Идиот, — шепчу я, вытирая слёзы. — Ты всегда такой. Всегда уходишь. Всегда оставляешь меня одну.

Я сижу на полу, смотрю на дверь, которую не могу открыть. Думаю о том, что будет дальше. Уайт узнает — его люди везде. Адам узнает — он не простит предательства. Я потеряю работу, дом, единственное место, где меня принимали. Но это не важно. Важно то, что он в опасности. Он пошёл туда — к Уайтам, к Адаму — разбираться. Один. Без меня.

— Ты не вернёшься, — шепчу я. — Я знаю. Ты не вернёшься.

Закрываю глаза, утыкаюсь лицом в колени. Плачу. Не знаю, сколько проходит времени. Минуты, часы, вечность.

А за дверью — тишина.

И дождь.

И его нет.

Я спускаюсь вниз. Каждый шаг — как выстрел. Каждый вздох — как нож. Внутри — холодная ярость, которую я сдерживал два года. Ради неё. Ради перемирия. Ради надежды, что мы сможем быть вместе. Но теперь — хватит. Уайт хотел убить меня. Посмел поднять руку на мою жизнь. На её жизнь. Она рисковала собой, чтобы спасти меня. Снова. Я не позволю, чтобы это повторилось.

Мои люди — в холле, ждут. Чёрная форма, оружие, готовность. Я подхожу к ним, смотрю в глаза каждому. Они знают, что сейчас будет. Они ждали этого два года.

— Хочу, чтобы на ублюдке Уайта живого места не было, — говорю я. Голос — ровный, холодный, как лёд. — Никакой пощады. Никаких переговоров. Сотрите их с лица земли.

Они кивают. Ни одного вопроса. Ни одного сомнения.

— И подготовьте мой самолёт в Токио на утро, — добавляю я. — Ясно?

— Ясно, босс, — отвечают хором.

Я киваю. Разворачиваюсь. Иду обратно — к ней. Она там, наверху, заперта в моём кабинете. Боится. Плачет. Думает, что я не вернусь. Но я вернусь. Всегда возвращаюсь.

— Мэдс, — шепчу я, поднимаясь по лестнице. — Никто не посмеет тронуть тебя. Даже я.

Зак закрывает мне проход. Встаёт прямо перед дверью, руки на поясе, лицо — каменное, как у статуи. В его глазах — не злость, что-то другое. Усталость? Разочарование? Я не знаю. Я привык читать его, как открытую книгу, но сейчас — книга на чужом языке.

— И на кой хрен тебе в Токио? — спрашивает он, не двигаясь с места.

Я смеюсь — громко, наигранно, потому что не знаю, как ещё ответить.

— Полечу отдыхать, — пожимаю плечами. — Чего лицо такое?

Его лицо становится серьёзнее. Не то чтобы он часто шутит — Зак вообще не умеет шутить. Но сейчас он смотрит на меня так, будто я только что сказал, что собираюсь жениться на его дочери. Которой у него нет.

Я выдыхаю. Сдаюсь. С ним бесполезно врать.

— Хорошо, — говорю я. — Я собираюсь отправить Саб в Токио. И?

— А ты её спросил? — Зак делает шаг ко мне. Теперь мы стоим почти вплотную. Я чувствую запах табака и дождя от его куртки. — С чего вообще такие решения? Ты не её отец. Не муж. Даже не парень, если верить ей.

Я закатываю глаза. Сколько можно? Я пытаюсь защитить её, а меня обвиняют в том, что я тиран.

— Ей там будет безопаснее, — говорю я, чеканя каждое слово. — Уайт узнает, что это она спасла меня. Он не простит. Её убьют.

— А ты? — Зак смотрит в упор.

— А что я? — я отвожу взгляд. — Я не могу бросить дела.

Зак молчит. Потом усмехается — горько, устало, по-стариковски.

— Зато её можешь, — говорит он и отходит в сторону, освобождая проход.

Я замираю. Слова — как пощёчина. Я не ожидал их от него. От человека, который видел, как я сходил по ней с ума два года. Который держал её в ванной, когда она хотела застрелиться. Который знает, что она — всё, что у меня есть.

— Я не бросаю её, — говорю я тихо. — Я спасаю.

— Спасаешь? — Зак оборачивается на пороге. — Или прячешь, чтобы не видеть, как она выбирает не тебя?

Он уходит. Дверь закрывается за ним.

Я остаюсь один в коридоре.

Смотрю на дверь, за которой она — Мэдс, Сабрина, та, кто спасла меня дважды. Та, кто убила моих врагов. Та, кто сломала мне сердце и собрала заново.

— Я не бросаю тебя, — шепчу я. — Я никогда тебя не брошу.

Но слова звучат пусто. Даже для меня.