Глава 31. Вовремя отправленное сообщение

На утро. Светлое, холодное, пустое. Я не спала — сидела на полу, обнимала колени, смотрела на дверь, за которой он так и не пришёл. Думала о том, что будет дальше. О Токио, о побеге, о том, что он снова решает за меня. Мои глаза — красные, опухшие, веки тяжёлые. Я не плачу — слёзы кончились.

Он заходит в комнату — тихо, как вор. Наверное, думал, что я сплю. Но я не сплю. Я никогда не сплю, когда он рядом.

— Ты же приказал стереть Уайтов! — говорю я, даже не поздоровавшись. Голос — хриплый, срывающийся. — Так в чём дело, Беллами? Какой, нахрен, Токио?

Он смотрит на меня. В его глазах — усталость, боль, упрямство. То самое, которое я ненавижу и люблю одновременно.

— Тебе здесь небезопасно, — говорит он, садясь напротив. — Уайты делили со мной город. Думаешь, я могу стереть всех их людей? Нет. Они выживут. Они будут мстить. Они узнают, что это ты спасла меня.

— Но я не хочу уезжать! — я вскакиваю, сжимая кулаки. — Я не хочу бежать! Я не хочу оставлять тебя!

— А я не хочу, чтобы ты оставалась! — он тоже встаёт, его голос гремит на всю комнату.

Я замираю. Слова повисают в воздухе, как пули. Я смотрю на него — на его сжатые челюсти, на его дрожащие руки, на его глаза, которые не врут. И осознаю. Он не просто отправляет меня туда, где безопасно. Он отправляет меня туда, где не достанет он сам.

— Ты не хочешь, чтобы я была рядом, — говорю я, и каждое слово — как нож. — Ты отправляешь меня, потому что не хочешь меня видеть.

— Саб, я... — он делает шаг ко мне, протягивает руку.

Я поднимаю ладонь, останавливая его. Качаю головой.

— Не надо, — шепчу я. — Я всё поняла.

Он не спорит. Просто стоит, смотрит, как я собираю вещи. Я не беру много — сумку, пистолет, фотографию Джоша. Всё, что осталось от моей жизни. Всё, что имеет значение.

Мы едем в аэропорт молча. Он за рулём, я — рядом. Город проплывает за окном — серый, холодный, чужой. Я смотрю на дома, на людей, на свою жизнь, которая остаётся здесь. На него, который остаётся здесь. Я не плачу. Я не могу.

В аэропорту мы стоим у выхода на посадку. Он смотрит на меня — долго, тяжело, с той любовью, которую не может убить. Потом берёт моё лицо в свои руки, целует — нежно, как тогда, под дождём. Его губы — солёные. Может быть, от моих слёз. Может быть, от его.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Я молчу. Смотрю на него — на его татуировки, на его шрамы, на его сердце, которое принадлежит мне, даже если он отправляет меня на другой конец света.

Потом разворачиваюсь и сажусь в самолёт. Не оглядываясь.

Внутри — пустота. И его имя, которое я не произношу вслух. Потому что если произнесу — не смогу улететь.

Самолёт набирает высоту. Токио — впереди, Лос-Анджелес — остаётся позади. Я смотрю в иллюминатор на облака, на солнце, на свою жизнь, которая снова разлетается на куски. Внутри — пустота. Только его имя, которое я не произношу вслух. Только его лицо, которое стоит перед глазами. Только его голос: «Я люблю тебя». А я не ответила. Я не сказала ему самого главного. Потому что была трусихой. Потому что боялась. Потому что думала, что успею позже.

Спустя несколько часов — из-за обстоятельств, из-за того, что время уходит, из-за того, что я не хочу умереть с этой мыслью — я печатаю ему сообщение.

«Я тоже тебя люблю.»

Мне хватает секунды, чтобы отправить. Секунды — чтобы пальцы коснулись экрана, чтобы слово, которое я прятала два года, вылетело наружу. Секунды — чтобы стать честной. Наконец-то.

А потом всё заканчивается.

******

Я сижу в кресле, смотрю в потолок. Внутри — пустота, которую не заполнить даже ею. Она улетела. Я отправил её в Токио, чтобы спасти. Чтобы она была в безопасности. Чтобы Уайты не добрались до неё. Чтобы она жила. Даже если без меня. Дверь открывается — Зак заходит медленно, тяжело. Я вижу его лицо — бледное, осунувшееся, с глазами, которые видели слишком много смертей.

— Беллами... — голос у него чужой, не его.

Я смотрю с непониманием. Внутри — холод. Тот самый, который был два года назад, когда она ушла. Но сейчас — хуже. Намного.

— Она долетела? — спрашиваю я. — Связывался с ней?

Зак молчит. Слишком долго. Потом подходит к телевизору, берёт пульт.

— Включи новости, — говорит он.

Я включаю. Экран загорается — яркий, кричащий, чужой.

— Самолёт известного бизнесмена Беллами Джонсона, — голос диктора — ровный, бездушный, — взорвался по пути в Токио. Пилоты перестали выходить на связь, после чего были обнаружены кадры, где самолёт взрывается в небе. Из жертв — два пилота и одна девушка. Личность не установлена.

Я не дышу. Мир рушится — стены, потолок, пол. Сердце перестаёт биться. Я смотрю на экран, на дым, на обломки, на её жизнь, которая закончилась там, в небе. По моей вине. Я отправил её. Я убил её.

Телефон в руке дрожит. Я смотрю на экран — сообщение. От неё. «Я тоже тебя люблю».

Она успела отправить. Успела. Перед тем, как...

Я не помню, как падаю на колени. Не помню, как кричу. Не помню, как Зак хватает меня за плечи, трясёт, зовёт по имени. Я слышу только тишину. Только её голос, который шепчет: «Я люблю тебя». Только её глаза, которые смотрели на меня в аэропорту. Только её руки, которые обнимали меня под дождём.

Она ушла. Навсегда. Я не успел сказать ей, что она — моя жизнь. Что без неё я — ничто. Что её любовь — единственное, что держало меня на плаву.

— Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет.

Зак обнимает меня — как тогда, когда она спасла Зака. Как отец. Как друг. Как единственный, кто остался.

— Она знала, — говорит он. — Она успела сказать.

Я сжимаю телефон в руке, смотрю на её сообщение. На эти четыре слова, которые стали последними.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я всегда любил. Прости, что не сказал вовремя.

Боль — как нож в сердце. Как пуля в виске. Как взрыв, который разорвал её жизнь и моё сердце.

Спустя несколько месяцев. Полгода с того дня, когда самолёт взорвался в небе, унося её с собой. Полгода, как я живу с её последним сообщением — «Я тоже тебя люблю». Оно всегда со мной — в телефоне, в сердце, в каждом вздохе. Я перечитываю его сотни раз на дню, как молитву, как проклятие, как единственное, что осталось.

Я пишу ей письмо. На бумаге, ручкой, которую она забыла в моём кабинете. Белые листы, чёрные чернила, слёзы, которые капают на строчки.

«Дорогая Саб,

Полгода. Полгода без тебя. Я не знаю, как я живу. Наверное, просто существую — дышу, ем, сплю, работаю. Но внутри — пустота. Такая огромная, что в ней помещается целый город. Тот самый, в котором мы любили друг друга. Ненавидели. Спасали.

Я каждый день прокручиваю в голове тот день в аэропорту. Твои глаза. Твои белые волосы. Твои губы, которые целовали меня на прощание. Я должен был сказать тогда. Должен был крикнуть на весь аэропорт, что ты — моя жизнь. Что без тебя я умру. Но я молчал. Как дурак. Как трус.

Ты простишь меня? За то, что отправил тебя туда? За то, что не уберег? За то, что не полетел с тобой? Я должен был быть рядом. В том самолёте. В том взрыве. Вместе с тобой.

Я ношу твою фотографию в бумажнике — ту, где ты улыбаешься. Единственную, где ты настоящая. Не снайпер. Не убийца. Просто Мэдс. Моя Мэдс. Я разговариваю с ней по ночам. Рассказываю про дела, про Зака, про то, как скучаю. Она не отвечает. Но я знаю — ты слышишь.

Я перестал пить. Перестал курить. Не потому, что захотел. Просто без тебя это не имеет смысла. Вкус виски напоминает о Париже. Дым сигарет — о тебе. Я не хочу вспоминать. Это слишком больно.

Зак говорит, что я должен жить дальше. Что ты не хотела бы, чтобы я рассыпался. Но он не понимает. Он не знает, каково это — потерять половину себя. Ту половину, которая умела любить. Которая умела надеяться. Которая верила, что счастье возможно.

Я построил тебе памятник. На том месте, где мы стояли у обрыва. Простая каменная плита с твоим именем. Не Сабрина. Мэдисон Холл. Та, кем ты родилась. Та, кого я убил. Та, кого любил.

Я прихожу туда каждый день. Курю, смотрю на огни, вспоминаю, как ты стояла рядом. Как дождь стекал по твоему лицу. Как ты сказала: "Тот, кто любит Зака и любит тебя". Я люблю тебя. Всегда любил. И буду любить.

Ты говорила, что я не имею права на это чувство. Может быть. Но я не могу его убить. Как не смог убить тебя. Как не смог спасти.

Прости меня, Мэдс. За всё. За родителей. За Джоша. За твои слёзы. За сломанную руку. За подвал. За страх. За любовь, которая стала проклятием. Ты лучшее, что я испытывал когда либо.

Спи спокойно. Я тебя больше не побеспокою.»

Я складываю письмо, прячу в конверт. Запечатываю. Пишу на нём: "Мэдисон Холл. Там, где ты есть".

Выхожу на балкон. Небо — тёмное, усыпанное звёздами. Где-то там она. Смотрит. Ждёт. Я сжимаю перила, смотрю вверх, на ту звезду, что горит ярче других.

— Я люблю тебя, — говорю я.

Ветер шуршит листьями. Где-то вдалеке — огни города, чужая жизнь, равнодушный мир.

А я стою на балконе, сжимаю в руке письмо, которое никто не прочитает, и шепчу её имя, как молитву.

«Мэдисон Холл.»