Глава 29. Она - твоя женщина

Следующий вечер. Я возвращаюсь с работы — усталая, пустая, с тяжёлой головой и руками, которые ещё помнят отдачу от выстрелов. Но еду я в другом направлении. Совершенно другом. Не к себе домой, не в особняк Уайтов, не в тир. Туда, где нет никого. Где есть только ветер и темнота. Я не замечаю, как приезжаю к тому месту, где всё началось. Откуда собирался спрыгнуть Беллами. Откуда собиралась спрыгнуть я миллионы раз.

Старая смотровая площадка. Ржавые перила. Ветер, который треплет волосы. Лос-Анджелес внизу — миллион огней, чужие жизни, равнодушный город. Я встаю на край, закуриваю. Сигарета дрожит в пальцах — не от холода, от того, что внутри. От того, что я снова здесь. Снова на краю.

Беллами стоит рядом. Я не слышала, как он подошёл. Не слышала шагов, не чувствовала запаха. Он просто появился — как тень, как мысль, как неизбежность. Мы смотрим вперёд, не друг на друга. Только на огни. Только на темноту. Только на ту жизнь, которая течёт внизу, пока мы застыли на месте.

Он курит. Я курю. Между нами — два года, трупы, боль, любовь, которую мы оба не можем убить.

— Если тебе будет легче, — говорю я, и голос мой звучит ровно, как приговор, — мы не встречаемся. Это он так думает, но я просто его снайпер.

Я чувствую, как он сжимает перила. Как его дыхание становится тяжелее. Как внутри него что-то ломается — может быть, надежда. Может быть, сердце.

— Просто снайпер, — повторяет он, и в его голосе — горечь. — Которая спасла моего лучшего друга. Которая стоит со мной на краю обрыва. Которая не смотрит мне в глаза, потому что боится увидеть правду.

Я молчу. Потому что он прав. Я боюсь. Всегда боялась.

Он смотрит на огни внизу, на город, который принадлежит ему. На свою империю, которую он построил без меня. Или ради меня? Я не знаю. Я никогда не знала, что у него в голове. Сигарета догорает, пальцы чувствуют жар, но я не бросаю. Хочу чувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты.

— Казино в мою честь? — спрашиваю я. Голос — ровный, спокойный, как у снайпера перед выстрелом.

Он кивает. Медленно, будто каждое движение даётся ему с трудом. Я смотрю на его профиль — тот самый, который я знаю наизусть. Тот, который целовала когда-то. Тот, который ненавидела и любила одновременно.

— Почему не Мэдс? — спрашиваю я. — Почему Саб?

Он поворачивается ко мне. Я чувствую его взгляд, но не отвечаю. Смотрю вдаль, туда, где нет ни его, ни меня, ни этой ночи.

— Потому что я влюбился в Сабрину, — говорит он, и каждое слово — как гвоздь в мою душу. — И люблю её до сих пор.

Я закрываю глаза.

Сабрина. Не Мэдс. Не та девочка с карими глазами, которую он убил. А та, которая пришла к нему в казино, играла в покер, пила виски, врала ему, смеялась, ненавидела, любила. Та, которую он знал. Та, которую он держал в своих руках. Та, которую он сломал.

— Сабрины больше нет, — говорю я. — Она умерла в тот день, когда ты убил Джоша.

Я чувствую, как он замирает. Как его дыхание становится тише. Как внутри него что-то рушится.

— Тогда кто стоит здесь со мной? — спрашивает он. — Кто спас Зака? Кто пришёл на эту чёртову смотровую площадку посреди ночи?

«Тот, кто любит Зака, — говорю я, и голос мой срывается, потому что правда всегда выходит наружу, как кровь из раны, как дым из ствола, как слёзы в тишине. — И любит тебя.»

Слова повисают в воздухе — тяжёлые, как свинец. Я не смотрю на него, смотрю вниз, на огни, на город, на свою жизнь, которая рассыпается на куски каждый раз, когда он рядом. Я не должна была этого говорить. Не должна была даже думать. Но врать ему — врать себе — больше нет сил.

Начинается дождь. Сначала редкие капли, потом — ливень. Холодный, злой, как сама осень. Он стекает по моим волосам, по лицу, по куртке. Я не ухожу. Он не уходит. Мы стоим на краю, мокрые, промокшие до нитки, и смотрим друг на друга — наконец-то, после двух лет, после всего.

Он проводит пальцами по моему лицу — осторожно, как тогда, в другой жизни. Убирает мокрые пряди с щёк, гладит скулы, губы. Его рука дрожит — я чувствую. Беллами не дрожит никогда. А сейчас — дрожит.

Он тянет меня к себе. Я не сопротивляюсь. Не могу. Моё тело помнит его, моё сердце бьётся чаще, мои ноги подкашиваются. Он целует меня. Под дождём, на краю обрыва, посреди ночи. Целует так, как будто мы не враги. Как будто он не убивал Джоша. Как будто я не пыталась убить его. Как будто между нами ничего не было.

Его губы — холодные, мокрые, солёные от дождя и моих слёз. Я не знаю, когда начала плакать. Может быть, секунду назад. Может быть, два года назад. Я отвечаю на поцелуй — потому что не могу иначе. Потому что люблю его. Потому что ненавижу. Потому что устала врать.

— Не надо, — шепчу я в его губы. — Пожалуйста. Не надо.

— Что? — шепчет он в ответ. — Целовать? Любить? Ждать?

— Всё, — я упираюсь руками в его грудь, но не отталкиваю. — Не надо.

«Я замерзла», — говорю я, шепча. Голос срывается, дрожит, теряется в шуме дождя. Мои руки — ледяные, губы — посинели, волосы прилипли к лицу. Внутри — пустота. И жар, который не может согреть. Его руки на моей талии — горячие, живые, настоящие. Я чувствую их сквозь мокрую куртку, сквозь два года одиночества, сквозь всю свою ненависть.

Он усмехается. Тихо, почти беззвучно, но я слышу. Всегда слышала.

— Мне согреть тебя? — спрашивает он. В голосе — насмешка, боль, надежда. Всё то, что я в нём ненавижу и люблю одновременно.

Я поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня — промокший, замерзший, с каплями дождя на ресницах, с той самой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Да, — шепчу я. Потому что хочу. Потому что больше не могу врать. Потому что замерзла не только снаружи, но и внутри. Два года. Слишком долго.

Он притягивает меня к себе — крепко, до хруста в рёбрах. Его пиджак — мокрый, холодный, но под ним — горячее тело. Я утыкаюсь носом в его шею, чувствую запах табака, дождя, его. Всё тот же. Ничего не изменилось.

— Глупая, — шепчет он в мои волосы. — Зачем ты это делаешь? Зачем приходишь?

— Не знаю, — отвечаю я. — Не могу иначе.

Мы стоим под дождём, обнявшись, на краю обрыва, где оба когда-то хотели умереть.

Я даже не понимаю, как оказываюсь в его постели. Панорамные окна, дождь, который стекает по стёклам, как слёзы. Город внизу — тысячи огней, чужие жизни, равнодушный мир. А здесь — только мы. Он и я. Два врага. Два любовника. Два человека, которые не могут жить друг без друга и не могут быть вместе.

Он без футболки. Татуировки — на груди, на руках, на плечах. Те самые, которые я целовала когда-то, которые ненавидела, которые запомнила наизусть. Я целую каждую — медленно, нежно, как будто прощаюсь. Как будто хочу запомнить. Как будто это последний раз.

Он дрожит под моими губами — Беллами, который никогда не дрожит. Его руки в моих волосах, на моей шее, на моей спине. Он сжимает меня, притягивает ближе, как будто боится, что я исчезну.

Мы целуемся — жадно, голодно, как будто дышим друг другом после долгой разлуки. Его губы — на моих, на шее, на ключицах. Я теряю счёт времени, теряю себя, теряю ненависть. Остаётся только он. Только мы. Только этот дождь за окном.

Он сжимает мои бёдра, приподнимает их, и я обвиваю его ногами, притягиваю ближе. Его руки — сильные, горячие, собственнические. Я чувствую каждую мышцу, каждый шрам, каждый вздох.

— Ты моя, — шепчет он.

— Ничья, — отвечаю я. Но мы оба знаем, что это ложь.

Я принадлежу ему. Всегда принадлежала. С первой минуты в казино, с первой игры, с первой лжи. И никакие два года, никакие войны, никакие трупы не смогут это изменить.

Он входит в меня, и мир взрывается. Не болью — жизнью. Той самой, которую мы оба похоронили. Я впиваюсь ногтями в его спину, зарываюсь лицом в его плечо, чтобы не закричать.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

— Я знаю, — отвечаю я.

И плачу. Потому что любовь не спасает. Потому что завтра я снова уйду. Потому что мы не можем быть вместе, но не можем быть порознь.

Дождь стучит по стёклам.

А мы занимаемся любовью — в последний раз. Или в первый. Я не знаю. Я ничего не знаю. Только его руки, его губы, его имя, которое я никогда не переставала шептать по ночам.

******

Проходит пару дней. Два дня, как я живу в каком-то тумане — между сном и реальностью, между её запахом на подушке и её отсутствием в моей постели. Она ушла утром — не попрощавшись, не оглянувшись. Оставила только мокрые следы на полу и татуировку на моём сердце, которую не вывести.

Я сижу в кабинете, пью виски, курю, смотрю на дождь за окном. Думаю о ней. О том, как её белые волосы разметались по подушке. О том, как она целовала мои татуировки. О том, как шептала моё имя — не Мэдс, не Беллами, просто "ты". Внутри — тепло, которого не было два года. И страх, что это было в последний раз.

Зак заходит в мой кабинет — без стука, как всегда. Хлопает по плечу, садится в кресло напротив. Улыбается — во весь рот, как старый добрый друг, который видел меня в дерьме, в крови, в слезах. И теперь видит — живым.

— Саб уволилась, — говорит он, доставая сигарету. — Больше не служит Уайту. Работает снайпером по заказу. Сама по себе.

Я усмехаюсь. Внутри — всё ликует. Она ушла от Адама. Она свободна. Она — сама по себе.

— Рассказать тебе кое-что? — говорю я, не сдерживая улыбки.

Зак поднимает бровь. Я вижу, как он напрягается — в хорошем смысле. Он чувствует, что сейчас услышит то, что изменит всё.

— Валяй, — говорит он, затягиваясь.

Я смеюсь. Впервые за два года — по-настоящему, от души, до слёз.

— Мы переспали, Зак! — выпаливаю я, как мальчишка. — Переспали! Она была здесь! В моей постели! Под дождём!

Зак замирает. Сигарета застывает в воздухе. Потом его лицо расплывается в улыбке — такой же широкой, как у меня.

— Святая Мария, — выдыхает он. — Наконец-то.

— Она целовала мои татуировки, Зак! — продолжаю я, не в силах остановиться. — Она сказала, что любит тебя! И меня! Она сказала...

— Тихо, тихо, — Зак поднимает руку, но глаза смеются. — Я понял. Ты счастлив. В первый раз за два года.

Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю в потолок. Внутри — всё поёт. Даже дождь за окном кажется тёплым.

— Она ушла, — говорю я уже тише. — Утром. Не попрощалась.

— Она вернётся, — Зак тушит сигарету. — Она всегда возвращается.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она — твоя женщина, Беллами. Как бы вы оба ни бесили друг друга, вы — одно целое.

Я молчу. Допиваю виски. Закуриваю новую сигарету.

— Надеюсь, ты прав, — шепчу я.