Глава 28. «Он спас мне жизнь..но ты спас дважды»

Спустя несколько дней. Мы выходим из машины — чёрный внедорожник, тонированные стёкла, бронированные двери. Адам ступает на асфальт первым, поправляет пиджак, оглядывается. В его глазах — напряжение, но он держится. Я — следом. В кожаной куртке, чёрных джинсах, берцах. Волосы собраны в высокий хвост — белые, как снег, как та зима, когда всё рухнуло.

Отец Адама выходит следом — грузный, седой, с тяжёлым взглядом. Он не доверяет никому, даже своим. Особенно сейчас. Особенно здесь — на территории Беллами.

Наши снайперы занимают позиции — я вижу их тени на крышах, в окнах, среди машин. Они окружают нас, словно защищают. Но от кого? От него? От себя?

Я иду рядом с Адамом — на полшага позже, как положено. Мои руки в карманах куртки, пальцы сжимают холодный металл. Пистолет наготове, как всегда. Внутри — пустота. Только работа. Только цель.

Я курю сигарету. Глубоко затягиваюсь, дым выдыхаю в сторону. Город шумит — чужие голоса, чужие жизни. А я стою у входа в казино, которое назвали в честь меня. Или не меня. В честь той, кого я убила два года назад.

Я останавливаюсь. Смотрю на вывеску. Неоновая, синяя — её любимый цвет. Буквы — изогнутые, красивые, как она. "Dear Sab". Дорогая Саб.

У меня внутри всё сжимается.

Не сердце — оно давно не бьётся. Что-то другое — то, что я прятала два года. То, что проснулось, когда я спасла Зака. То, что шепчет его имя по ночам.

— Саб, ты идёшь? — голос Адама вырывает меня из забытья.

Я киваю. Затягиваюсь последний раз, бросаю окурок, затаптываю ботинком. Поправляю куртку, проверяю пистолет — на всякий случай.

— Идём, — говорю я.

Мы заходим внутрь. Огни, дым, звон фишек. Казино живёт своей жизнью — люди, деньги, ставки. Я не смотрю по сторонам. Не ищу его. Не хочу видеть.

Но я знаю — он здесь. Где-то. Смотрит. Ждёт.

— Дорогая Саб, — шепчу я одними губами. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу. И люблю. И не могу забыть.

Я иду за Адамом в зал переговоров. И оставляю своё сердце у порога.

Мы заходим.

Зал переговоров — просторный, с высокими потолками, с длинным столом из красного дерева. На стенах — картины, которые стоят больше, чем моя жизнь. Люстры — хрустальные, сверкающие, как слёзы. Я чувствую запах дорогого виски, сигар, денег. И его запах. Тот самый, который снился мне два года.

Он и его отец садятся на левую сторону — напротив, через стол. Беллами и Зак сидят справа — вальяжно, с каменными лицами. Беллами в костюме — чёрном, идеально сидящем, том самом, который я любила срывать. Зак — в своём обычном, старом, потёртом. Но я вижу, как он смотрит на меня — тепло, по-отечески.

Мы с Заком подмигиваем друг другу. Быстро, незаметно для остальных. Жест — как тайный пароль, как знак, что между нами всё ещё есть что-то. Доверие. Или память.

Я стою рядом с Адамом — на полшага позади, как положено. Руки в карманах куртки, пальцы сжимают холодный металл. Пистолет наготове — на случай, если что-то пойдёт не так. Я курю сигарету — хотя здесь запрещено, но мне плевать. Беллами смотрит на меня, и я чувствую его взгляд — тяжёлый, прожигающий кожу, душу, память. Я не смотрю в ответ.

Они начинают разговаривать — обсуждают что-то про проценты, про территории, про перемирие. Голоса — спокойные, ровные, с холодком. Пьют виски, делают ставки. Я не вслушиваюсь. Моя задача — быть здесь, быть тенью, быть оружием.

Я слышу, как меняется голос Адама — он расслабляется. Виски делает своё дело. Он поворачивается ко мне, улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня внутри ничего не происходит.

— Детка, сыграешь? — спрашивает он. — Ты же умеешь?

Я усмехаюсь. Криво, насмешливо, как тогда, в другой жизни. Умею ли я? Он даже не представляет. Сколько раз я сидела за этим столом, держала карты, блефовала, выигрывала. Сколько раз я смотрела в его глаза — Беллами — и врала, что люблю.

— Умею, — говорю я, стряхивая пепел. — Лучше, чем думаешь. Но в другой раз, ладно?

Адам кивает — не спорит. Он привык доверять мне. Всегда. Я чувствую взгляд Беллами — он всё ещё смотрит. Я не поднимаю глаз.

— Как скажешь, — говорит Адам, отворачиваясь к столу.

Я затягиваюсь последний раз, бросаю окурок в пепельницу. Поправляю куртку, проверяю пистолет.

И вдруг — на секунду — я поднимаю глаза. Встречаюсь с ним. Беллами смотрит на меня — в упор, сквозь дым, сквозь годы, сквозь всю нашу боль. В его глазах — то, чего я боялась. Любовь. Ненависть. Боль. Всё то, что я чувствую сама.

Я отвожу взгляд. Первой. Как всегда.

— Не смотри на меня, — шепчу я одними губами. — Не смотри. Я не выдержу.

Но он смотрит. И я знаю — это не конец. Это только начало.

Переговоры продолжаются. Голоса становятся громче, жесты — резче, в воздухе пахнет порохом, хотя никто ещё не выстрелил. Виски льётся рекой, сигареты тлеют в пепельницах. Беллами смотрит на Адама — холодно, изучающе, как на карту, которую хочет перевернуть. Адам не уступает — держится, хотя я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки под столом. Отец Адама — молчит, только сверлит взглядом Зака, который невозмутимо помешивает лёд в стакане.

Я стою у стены — тень, оружие, наблюдатель. Мои пальцы сжимают пистолет в кармане, глаза сканируют каждый вход, каждое окно, каждое движение. Мои снайперы на позициях — я слышу их редкое дыхание в наушнике. Всё чисто. Пока чисто.

Подходит кто-то из людей Беллами. Высокий, бритый, с тяжёлой челюстью и руками, которые привыкли держать оружие. Он делает шаг — слишком близко к Адаму. Слишком. Я вижу, как Адам напрягается, как его рука тянется к поясу, как его охрана замирает в ожидании.

Я не думаю. Я действую.

Встаю перед ним — резко, как выстрел. Между ним и Адамом. Моё тело — живой щит. Волосы — белые, хвост — высокий, глаза — холодные. Я смотрю на этого бугая снизу вверх — но он чувствует мой вес. Мой взгляд. Мою готовность убить.

— Эй, — говорю я. Голос — тихий, ровный, как лезвие.

Он смотрит на меня. Наверное, узнаёт. Все в этом городе знают меня по рассказам. Белые волосы. Снайпер Уайтов. Руки в крови. Он кивает — медленно, осторожно, как будто я бомба, которая может рвануть в любую секунду. И отступает.

Делает шаг назад. Второй. Возвращается к своим — к Беллами, который смотрит на меня из-за стола. Не мигая. Я чувствую его взгляд, но не поворачиваюсь.

— Садись, — говорит Адам мне тихо, касаясь моей руки. — Всё нормально.

Я киваю. Возвращаюсь на своё место — к стене, к тени, к пистолету в кармане.

— Молодец, — шепчет Зак, едва шевеля губами. Я вижу, как краешек его губ приподнимается в улыбке.

Я не отвечаю.

Переговоры заканчиваются. Партия — тоже. Беллами выигрывает, как всегда. С той же холодной усмешкой, с тем же блеском в глазах, который когда-то заставлял моё сердце биться чаще. Я смотрю на его руки — они лежат на столе, спокойные, уверенные. Те самые, которые держали меня. Которые ломали меня. Которые спасли меня. Он усмехается — уголками губ, чуть приподнимая бокал с виски, и я чувствую, как внутри меня всё переворачивается. Не от ненависти. Не от любви. От того, что я всё ещё помню каждую его чёрточку.

— Угостить вас виски? — спрашивает он, и голос его звучит как приглашение. Или вызов.

Отец Адама кивает — не задумываясь. Он не упускает шанса выпить за чужой счёт. Даже если этот чужой — враг. Беллами поднимает руку, и официант мгновенно оказывается рядом — чёрная форма, белые перчатки, серебряный поднос. Напитки разливаются в хрустальные стаканы, и я смотрю на янтарную жидкость, на пузырьки, на свет, который играет в гранях.

Я не пью. Почему? Не знаю. Может, я перестала доверять кому-либо. Даже себе. Даже воде. Даже виски, который пахнет так же, как тот, который мы пили в Париже — в другой жизни, когда я была другой, когда я ещё верила, что месть имеет смысл.

Адам смотрит на меня. В его глазах — вопрос: «Почему не пьёшь?» Он не говорит вслух — он знает, что я не люблю объяснять. Но я вижу: ему любопытно. Или больно. Или страшно, что я не доверяю даже ему.

Я качаю головой. Спокойно, небрежно, как будто речь идёт о погоде.

— Я за рулём, — говорю я. — Мне ещё домой ехать.

Это ложь. Я не за рулём — за рулём один из его людей. Но Адам не знает. Или не хочет знать. Он кивает, отворачивается, сжимает свой стакан.

Беллами смотрит на меня. В упор, как рентген. Я чувствую его взгляд на своей шее, на своих руках, на своих губах. Он знает, что я вру. Всегда знал.

— Жаль, — говорит он тихо, так, чтобы слышала только я. — Ты всегда любила виски.

Я молчу. Беру свой стакан — не пью, просто держу в руке, грею пальцы о холодное стекло.

— Вкусы меняются, — отвечаю я, не глядя на него.

— Не все, — шепчет он.

Я замираю. На секунду — всего на секунду — мир перестаёт существовать. Только он. И я. И его слова, которые врут или говорят правду — я уже не разбираю.

— За перемирие, — говорит отец Адама, поднимая стакан.

Все поднимают. Я — нет.

Я просто сижу и смотрю, как они пьют. Как их кадыки двигаются. Как время течёт сквозь пальцы.

Когда-нибудь эта война закончится. Но не сегодня. И не этим тостом.

*****

Они уже собираются уходить. Адам поднимается, поправляет пиджак, кивает своим людям. Отец неторопливо допивает виски, ставит стакан на стол, что-то говорит Заку — тот не слушает, смотрит в мою сторону. Я делаю вид, что рассматриваю картину на стене, хотя видел её сотни раз. Она мне не нравится. Как и всё в этом казино, кроме одного.

Она отлучается в уборную. Просто встаёт, поправляет хвост, белые волосы скользят по плечам. Не смотрит на меня. Даже краем глаза. Делает шаг, второй, третий. Исчезает за дверью.

Бинго.

Я жду. Считаю секунды. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Внутри — не сердце, колокол. Она выходит — и я хватаю её за локоть, тащу в кабинет. Она вырывается — быстро, профессионально, но я сильнее, я ждал два года, я не отпущу. Дверь захлопывается, щелкает замок.

Она наставляет на меня пистолет. Автоматически — даже не глядя. Ствол упирается мне в грудь, её пальцы — на спусковом крючке. Чёрный "Глок". Тот же, что я дал ей в Париже. Она не стреляет. Смотрит на моё лицо — и опускает оружие. Не прячет, просто опускает вдоль тела. Дышит тяжело, часто — не от страха, от ярости. От того, что я здесь. Что я посмел.

— Чего тебе? — голос холодный, как лёд. Как её глаза за линзами. Как два года без неё.

Я не отвечаю. Смотрю на неё. На белые волосы — родные, настоящие. На шрамы, которые не скрыть. На татуировку на запястье — "Memento mori". Помни о смерти.

— Ты изменилась, — говорю я, и это звучит глупо. Но я не знаю, с чего начать.

— А ты нет, — она кривит губы. — Всё такой же эгоист.

— Может быть, — я делаю шаг вперёд. Она не отступает.

Я смотрю на неё — на её белые волосы, на её холодные глаза, на её руки, которые сжимают пистолет. Она стоит в двух шагах, и между нами — два года, трупы, боль, любовь, которую мы оба не можем убить. Я делаю шаг вперёд — она не отступает. Стоит, сжимает челюсть, дышит тяжело. Моё сердце — там, где она, всегда было там.

— Ты спасла Зака, — говорю я. Не спрашиваю — утверждаю. Она ухмыляется — той самой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. Кривой, горькой, насмешливой. Над собой, надо мной, над всем, что между нами.

— Да, — она кивает, не отводя взгляда. — Он мой друг. Единственный, кто остался.

Я смотрю на её руки — они не дрожат. Она не боится меня. Никогда не боялась. Даже когда я держал пистолет у её виска. Даже когда ломал ей руку. Даже когда она стояла на коленях перед могилой лучшего друга. Она не боится. Она ненавидит. И это хуже.

— А я кто? — спрашиваю я. Голос — тихий, срывающийся. Я не хотел этого. Не хотел, чтобы она слышала. Но слова вырываются сами, как тогда, на обрыве, когда я кричал, что люблю её.

Она смотрит на меня долго. Слишком долго.

— Ты — враг семьи, которой я служу, — говорит она. Ровно, холодно, как приговор. Я чувствую, как каждое слово вонзается в грудь. Врач с точным диагнозом. Судья без права на апелляцию.

— Только враг? — я делаю ещё шаг. Теперь между нами — меньше метра.

Я усмехаюсь — криво, горько, надтреснуто. Внутри — всё та же пустота. Ни ненависти, ни любви. Только усталость. И его слова, которые почему-то всё ещё могут ранить.

— Ты профессионал в своём деле, — говорю я.

Она кивает. Не скромничает, не отрицает. Мы оба знаем правду. Она лучшая. Её руки не знают промаха, её глаза не знают страха, её пули находят цель всегда.

— Я могу предложить тебе работу, — продолжаю я, и голос мой звучит ровно, как в переговорах. — Не в казино. Снайпером.

Я не дышу. Жду. Внутри — всё та же надежда, которую я убивал два года.

Она усмехается. Смотрит на меня — в упор, сквозь дым, сквозь боль, сквозь годы.

— Адам спас мне жизнь, когда я собиралась с ней покончить, — говорит она. — Я обязана ему.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Не потому, что она отказалась. Потому что она сказала правду. Ту, которую я не хотел слышать.

— Ты не обязана ему, — говорю я, но сам не верю в свои слова. — Ты обязана себе.

— Я сделала выбор, — она убирает пистолет, прячет в кобуру под курткой. — Так же, как ты когда-то.

Я молчу. Смотрю на неё — на её белые волосы, на её холодные глаза, на её татуировку, которая напоминает о смерти.

— Если ты когда-нибудь захочешь уйти, — я делаю шаг назад, открывая дверь, — ты знаешь, где меня найти.

Она не отвечает. Выходит, не оглядываясь.

Я остаюсь один в кабинете. Курю, смотрю в потолок.

— Ты всё та же, саб, — шепчу я. — Упрямая, как чёрт.

И улыбаюсь — первый раз за два года.

******От лица Сабрины / Мэдисон

Мы выходим из казино. Ночь встречает нас холодным ветром и запахом дождя. Я делаю глубокий вдох — впервые за несколько часов. Воздух свободы, который пахнет гарью и его одеколоном. Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть вывеску "Dear Sab", не хочу вспоминать его глаза, когда я сказала, что он — враг. Вру. Всегда вру.

Адам идёт рядом — уставший, но довольный. Отец хлопает его по плечу, что-то говорит про хорошую партию, про удачу, про то, что Беллами не так страшен, как кажется. Я не слушаю. В ушах — его голос: "Я могу предложить тебе работу". Снайпером. Не в казино. Уйти от Адама, от Уайтов, от этой войны. Начать всё сначала. С ним. Или без него — неважно. Он просто хочет, чтобы я была рядом.

Приезжаем до дома Уайтов. Особняк — тёмный, огромный, чужой. Я выхожу из машины — ноги дрожат, но я не показываю. Адам выходит следом, закуривает, смотрит на меня. В его глазах — вопрос, который он не задаёт. Почему ты такая далёкая? Почему не пьёшь со всеми? Почему смотрела на Беллами?

— Я уже поеду к себе, — говорю я. — Поздно.

Он кивает. Не спорит. Он никогда не спорит.

— Завтра встреча утром, — напоминает он. — Не опаздывай.

— Не опоздаю, — отвечаю я.

Он хочет что-то добавить — я вижу. Но не решается. Просто гладит меня по плечу — осторожно, как будто я могу разбиться. И уходит в дом.

Я сажусь в свою машину — старую, серую, ту самую, на которой уехала от него два года назад. Завожу двигатель. Еду. Город проплывает за окном — огни, люди, жизнь.

Я думаю о нём. О Беллами. О его предложении. О его глазах. О том, как он сказал: "Ты изменилась". Я не изменилась. Я просто стала лучше прятать боль.

Я подъезжаю к своему дому — маленькой квартире на окраине, где никто меня не ждёт. Захожу, включаю свет. Пусто. Как всегда.

Снимаю куртку, бросаю на диван. Иду в душ, смываю его взгляд, его слова, его запах. Ложусь в кровать, смотрю в потолок.

— Ты сделала правильный выбор, — шепчу я себе. — Ты обязана Адаму. Он спас тебе жизнь.

Но внутри — голос. Тот, который я не могу заглушить.

"А Беллами спас тебя. От себя. От наркоты. От смерти. Дважды."

Я закрываю глаза. Засыпаю под утро. И мне снится Джош. Он улыбается. Говорит: "Ты всё ещё любишь его". Я просыпаюсь в слезах. Снова.