Глава 27. Слуга Уайтов

Я захожу в особняк Уайтов. Высокие потолки, мраморные полы, люстры, которые стоят больше, чем я заработаю за всю жизнь. Вся семья сидит за столом — длинным, дубовым, накрытым белой скатертью. Я чувствую их взгляды на себе — тяжелые, изучающие, недоверчивые. Они знают, кто я. Знают, что я сделала. И всё равно смотрят как на чужую.

Я тяжело вздыхаю. В плече — ноет, простреливает при каждом движении. Рана перевязана, но кровь всё ещё сочится, проступает сквозь бинты, пачкает чёрную форму. Я не снимала её — некогда. Некогда чувствовать боль. Некогда быть слабой. Я распускаю волосы — белые, длинные, они падают на плечи, прикрывают грязь, пот, усталость. Адам сидит во главе стола — бледный, но живой. Смотрит на меня с благодарностью, смешанной с чем-то ещё. Я отвожу взгляд.

Отец Адама встаёт. Старый Уайт — седой, с тяжёлым взглядом и руками, которые держали пистолет чаще, чем вилку. Он подходит ко мне медленно, не спеша. Останавливается в шаге. Смотрит сверху вниз — изучает. Потом протягивает руку — не для рукопожатия. Кладёт на моё здоровое плечо, сжимает. Сильно. Благодарно.

— Ты спасла моего сына, — говорит он. Голос — низкий, ровный, но я слышу в нём то, что редко слышат. Уважение.

Я улыбаюсь. Не фальшиво — спокойно, по-своему.

— Служу вашей семье, мистер Уайт, — отвечаю я.

Он кивает. Отходит. Садится на место. Семья выдыхает — напряжение падает, кто-то улыбается, кто-то поднимает бокал.

— Садись, — говорит Адам, указывая на место рядом с собой. — Ты заслужила.

Я не спорю. Сажусь. Кладу руки на колени — здоровую на сломанную. Смотрю на стол — на еду, на вино, на чужие лица.

Внутри — пустота. Ни гордости. Ни радости. Только усталость. И её имя, которое я не произношу вслух, но оно всегда со мной. Джонсон. Беллами. Тот, кто должен был убить меня. Тот, кого я должна была убить. Тот, кого я спасаю до сих пор.

****

Мы с Адамом обнимаемся, стоя в его комнате. Я чувствую его руки на своей спине — осторожные, почти нежные, как будто я могу разбиться. Моё лицо уткнуто в его плечо — пахнет дорогим одеколоном и табаком. Не тем запахом. Не тем, который снится мне по ночам.

Когда мы отстраняемся, я смотрю ему в глаза — карие, тёплые, спокойные. Уставшие, но живые. Я спасла их сегодня. Его. Его людей. Зака. От кого? От себя? От правды, которую ношу внутри?

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Он кивает, заправляя прядь моих белых волос за ухо. Пальцы задерживаются на щеке — на секунду дольше, чем нужно. Я не отстраняюсь.

— Знаешь, что мне сегодня сказал отец? — его голос тихий, почти шёпот.

Я качаю головой.

— Что такую девушку, как ты, был бы рад видеть рядом со мной, — он улыбается — устало, тепло, с той благодарностью, которая мне не нужна. — Что ты огонь.

Я смотрю на него. Огонь. Я была огнём. Два года назад. Когда жгла мосты, казино, его дом — надежду. Теперь я пепел. Серый, холодный, безжизненный.

— Он прав, — говорю я. — Я огонь. Но огонь сжигает всё, к чему прикасается.

— Я знаю, — Адам берёт мою руку — здоровую, сжимает в своих ладонях. — Я готов гореть.

Я не отвечаю. Не могу. Внутри — пустота. И имя, которое я не произношу вслух.

— Ты должен отдыхать, — говорю я, освобождая руку. — Завтра будет новый день.

«Почему ты отталкиваешь меня?» — спрашивает он, и в его голосе почти мольба. Я слышу её — ту самую ноту, которую мужчины прячут за сталью, за властью, за деньгами. Уязвимость. Страх. Желание быть нужным. Он смотрит на меня так, как смотрел когда-то другой. И у меня внутри всё сжимается — не от нежности, от воспоминаний. От того, что я не могу дать ему то, что он просит.

Я смотрю на него — усталого, благодарного, живого. На его карие глаза, которые не сверлят, не требуют, не приказывают. На его руки, которые держали меня, но никогда не ломали. Он хороший. Слишком хороший для меня. Для той, кто носит шрамы под одеждой и имя другого в сердце.

— Я не отталкиваю тебя, — говорю я, и голос мой спокойнее, чем должна быть. — Я — твой снайпер. Я защищаю тебя. Всегда.

Это правда. Часть правды. Та, которую я могу ему сказать.

Он делает шаг ко мне. Останавливается в полуметре — не нарушает границу, которую я выстроила за два года. Смотрит в глаза — ищет что-то. Находит ли? Не знаю.

— А ещё, — его голос становится тише, почти шёпот, — ты — лучшая девушка, которую я встречал.

Я молчу. Внутри — шторм, которого он не видит. Слова, которые хотят вырваться: «Ты не знаешь меня. Ты не знаешь, что я делала. Кого любила. Кого убивала».

Вместо этого — улыбка. Та самая, которую я выучила за эти два года. Спокойная, мягкая, ничего не значащая.

— Ты льстишь мне, Адам, — говорю я. — Иди спать. Завтра будет много дел.

Он вздыхает. Кивает. Отступает.

— Спокойной ночи, Саб, — говорит он, открывая дверь в свою спальню.

— Спокойной ночи, — отвечаю я.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна в коридоре — с его словами, с его надеждой, с его любовью, которую не могу принять.

Потому что моё сердце занято. Тем, кто разбил его. Тем, кто сломал меня. Тем, кого я ненавижу. И люблю. И никогда не перестану.

Я иду в свою комнату — маленькую, холодную, с окном на лес. Сажусь на кровать, смотрю на бинты, которые пропитались кровью. На свою руку, которая спасла Зака. На свою жизнь, которая снова превратилась в ложь.

— Ты лучшая девушка, — шепчу я в пустоту. — Если бы он знал...

Я ложусь, закрываю глаза. И в темноте вижу его. Беллами. Его холодные глаза, его стальные руки, его разбитое сердце.

Засыпаю под утро. И мне снится Джош. Он улыбается. Говорит: "Не обнимешь лучшего друга?" Я просыпаюсь в слезах.

На следующий вечер — после тира, после десятков выстрелов, после того, как мои руки перестали дрожать от усталости, — я еду на могилу к Джошу. Кладбище встречает меня тишиной и холодом. Сумерки опускаются на землю, фонари ещё не зажглись, и я иду по гравийной дорожке почти на ощупь. Но я знаю этот путь. Я прошла его сотни раз за два года. Каждый камень, каждый поворот, каждое дерево.

Могила Джоша — в самом конце, под старым дубом. Я сама выбрала это место. Он любил тень. Любил, когда ветер шуршит листьями. Говорил, что это похоже на шёпот. Я ставлю цветы — белые хризантемы, его любимые. Он говорил, что они пахнут детством. Сажусь на корточки, провожу пальцами по холодному камню, читаю его имя. Джошуа Миллер. Лучший друг. Сын. Брат. Человек, которого я убила.

— Привет, — говорю я. Голос — тихий, срывающийся. Таким он бывает только здесь. Только с ним.

Я сажусь на землю — прямо на траву, не боясь испачкать чёрную форму. Обнимаю колени, смотрю на его фотографию. Он улыбается. В своей дурацкой шапке, с вечной улыбкой, с глазами, которые смотрели на меня с любовью. Он был единственным, кто знал меня настоящую. Кто помнил Мэдисон с карими глазами и белыми волосами. Кто не боялся моей тени.

— Мне много чего нужно тебе рассказать, — продолжаю я. Внутри — ком, который я не могу проглотить. — Я спасла Зака. Представляешь? Зака.

Я усмехаюсь — горько, надтреснуто, как тот стакан, который я разбила в первый день без него.

— Он просто... я увидела его, Джош. Он был там, среди стрельбы, среди всего этого ада. И я вспомнила, как он держал меня в ванной. Как вытирал мои слёзы. Как назвал меня солнцем. Я видела в нём тебя, малыш. Я не могла поступить иначе.

Ветер шуршит листьями — мне кажется, он отвечает. Я закрываю глаза, прижимаюсь щекой к холодному камню.

— Я так скучаю, Джош. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда варю кофе на одного. Когда слышу глупую шутку и хочу рассказать тебе. Когда вижу пижаму с единорогами в магазине. Ты не представляешь, как мне тебя не хватает.

Слёзы текут по щекам — я не вытираю их. Здесь можно. Здесь я не снайпер. Не убийца. Не Сабрина. Просто Мэдс. Девушка, которая потеряла лучшего друга.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — И я обещаю: я буду жить. Ради тебя. Даже если это трудно. Даже если каждый день — борьба. Я буду.

Я сижу на могиле, пока не темнеет совсем. Пока не зажигаются звёзды. Пока не замерзают пальцы. Потом встаю, целую холодный камень и ухожу.

Не оглядываясь. Как всегда.

— Пока, Джош, — шепчу я. — Я вернусь.

*****От лица Беллами.

Зак заходит в мою комнату, когда я трахаюсь с девушкой. Без стука. Без предупреждения. Просто открывает дверь и входит, как к себе домой. Девушка — кажется, её зовут Лорен, или Лора, или Лилит, мне всё равно — вскрикивает, натягивает простыню, закатывает глаза. Я замираю. Выхожу из неё, не глядя. Натягиваю штаны, застёгиваю ремень. Лицо — каменное, внутри — бешенство.

— Вон, — говорю девушке. Она не спорит — хватает платье, туфли, вылетает в коридор, даже не оглянувшись.

Я выхожу за Заком, закрываю дверь. Ору — на весь коридор, на весь этаж, на всю эту гребаную жизнь, которая идёт не так.

— Ты охренел?! — голос срывается, но мне плевать. — Я мог кончить в неё, и ты бы...

— Ладно, ладно, успокойся, — Зак поднимает руки, как перед взбесившимся псом. Его глаза смеются — старый хрен, он всегда получает удовольствие, когда выводит меня из себя. — У меня есть идея.

— Валяй, — цежу я, закуривая.

— Извинись перед Уайтом, — говорит он.

Я замираю. Сигарета застывает в воздухе.

— С ума сошёл?

— Пригласи на партию в казино, — продолжает Зак, не обращая внимания на мой тон. — Dear Sab. Она будет с ним, я уверен. Посмотрим на её реакцию. Если сможем — заберём.

Я смотрю на него. На его усталое лицо, на седину в волосах, на шрам над бровью, который я подарил ему десять лет назад. Он не шутит. Он никогда не шутит про неё.

— Ты думаешь, она придёт? — спрашиваю я.

— Она — его тень, Беллами, — Зак вздыхает. — Где он, там и она. Если он придёт — она придёт. А он придёт. Он не упустит шанс унизить тебя на твоей же территории.

Я молчу. Курю. Дым поднимается к потолку, как мои мысли — туда, где она. Где её белые волосы, где её холодные глаза, где её ненависть, которую я заслужил.

— Хорошо, — говорю я наконец. — Организуй встречу. Напиши ему. Скажи, что я хочу перемирия.

Зак кивает.

— И Беллами? — он уже уходит, но останавливается у лестницы.

— Что?

— Надень костюм. Тот, в котором она тебя любила.

Я не отвечаю. Он уходит.

Я остаюсь один в коридоре. Смотрю на дверь своей комнаты, где ещё пахнет чужой женщиной. Докуриваю сигарету, бросаю окурок в пепельницу.

— Скоро, Саб, — шепчу я. — Совсем скоро.