Глава 26. Ради него - хоть под пули!

Зак заходит в мой кабинет без стука. Я уже привык — за два года он перестал церемониться. На его лице — усталость, злость, что-то ещё, чего я не могу прочитать. В руке — конверт. Толстый, потрёпанный, с пятнами — то ли кофе, то ли кровь.

— Полюбуйся, — бросает он и кидает снимки на стол. Они разлетаются веером — чёрно-белые, цветные, крупные планы, общие.

Я не сразу беру их. Допиваю виски, закуриваю сигарету. Смотрю на Зака, на его сжатые кулаки, на напряжённую челюсть. Он зол. Не на меня — на ситуацию. Уайты. Задница в заднице. Наша конкурирующая семья. В последнее время они активизировались — перестрелки, нападения, смерти.

— Уайты. Заноза в заднице. Перестрелка с нашими людьми. Сегодня утром. Трое раненых, один в реанимации, — говорит Зак, садясь в кресло напротив.

— Я должен удивиться, что мои враги стреляют в моих друзей? — отвечаю я, не поднимая глаз. — Это бизнес, Зак. Они хотят то, что у меня есть. Я не даю.

— На пятую фотку посмотри, — его голос становится тише. И я слышу в нём то, чего не слышал два года. Страх. Или предчувствие.

Я закатываю глаза. Беру пачку снимков, перебираю — первые четыре: лица убитых, наши машины, гильзы, кровь на асфальте. Пятая — крупный план.

Я замираю.

Девушка с белоснежными волосами, собранными в высокий хвост. Стоит спиной, вполоборота. Чёрная тактическая форма, бронежилет, пистолет в руке — идеально ровная стойка, идеальное попадание в цель. Профессиональный снайпер. Метр сантиметров, лёгкая, гибкая. Знакомая даже со спины.

Я не дышу.

— Ну и? — выдавливаю я, хотя уже всё понял. Сердце колотится где-то в горле, виски, кончиках пальцев.

— На тату посмотри, — говорит Зак.

Я приближаю снимок. Вижу её руку — ту самую, которую когда-то сломал. Сейчас она цела, сильна, уверенно сжимает оружие. На запястье — татуировка. Я узнаю её. Даже отсюда. Даже сквозь годы.

Memento mori. Помни о смерти.

Я замираю. Сигарета догорает до фильтра, обжигает пальцы, но я не чувствую. Смотрю на это фото, на её спину, на её волосы, на её тату, и мир рушится во второй раз.

— Она работает на Уайтов? — спрашиваю я, голос — чужой, срывающийся.

— Она работает на Адама, — Зак делает паузу, смотрит на меня с жалостью. — Уайт — это его отец. Адам Уайт. Младший сын. Она его личный снайпер.

Я откидываюсь на кресле и тяжело вздыхаю. Голова раскалывается, перед глазами всё ещё стоит её фото — белые волосы, идеальная стойка, татуировка, которую я видел на её коже, когда целовал её шрамы.

— Его личный снайпер? — переспрашиваю я, и голос звучит глухо, как будто не мой. — Как это понять?

Зак садится в кресло напротив, устало трёт лицо. Он выглядит на десять лет старше — седина, морщины, вечные синяки под глазами. Война с Уайтами вымотала всех, но его — особенно. Он переживает за каждого нашего человека. Он — единственный, кто ещё помнит, зачем мы всё это начали.

— Она прикрывает его во всех перестрелках, прочей херни, — объясняет он, и в его голосе — усталость, злость, что-то ещё. — Профессиональнее её ему не найти. Поэтому носит на руках. Все, кто пытаются ему навредить, мертвы. Её рук дело.

Я усмехаюсь. Криво, горько, без капли веселья.

— Моя девочка, — шепчу я. — Всегда была лучшей.

Зак закатывает глаза — так, как умеет только он, когда я говорю глупости.

— О боже, Джонсон, у нас люди в реанимации, а он опять о своём, — он встаёт, подходит к бару, наливает себе виски — не спрашивая, не предлагая мне. — Откуда я знаю, вместе ли они. Но я знаю, что у Адама переговоры с Рыжим через неделю. И я знаю, что он не пойдёт туда без своего лучшего снайпера.

Я смотрю на Зака. На его спину, на его руки, которые дрожат — от усталости, от злости, от того, что он не может защитить всех. На виски, который он пьёт большими глотками, как воду.

— Переговоры? — переспрашиваю я. — Где?

— В старом складе на окраине. Там, где мы раньше встречались с курьерами, — Зак поворачивается ко мне. — Я хочу её оттуда вытащить.

— Нет, — говорю я, и это слово выходит твёрже, чем я планировал.

Зак поднимает бровь.

— Нет?

— Ты не вытащишь её оттуда. Она не пойдёт с тобой. Она не доверяет никому, кроме него.

— Тогда что ты предлагаешь? — он ставит стакан на стол, смотрит в упор. — Смотреть, как она убивает наших людей? Как она защищает ублюдка, который хочет нас уничтожить?

Я молчу. Смотрю на её фото — оно всё ещё лежит на столе, среди крови, гильз, чужих лиц. На её спину, на её тату, на её жизнь, которая теперь принадлежит другому.

— Я сам её вытащу, — говорю я. — Когда придут на переговоры. Я встречусь с ней.

Зак смеётся — сухо, надтреснуто.

— Она в тебя выстрелит, Беллами. Не задумываясь. Ты для неё никто.

— Возможно, — я беру сигарету, закуриваю, смотрю на дым, который поднимается к потолку. — Но я должен попробовать.

Зак молчит. Потом вздыхает, кивает.

— Ты идиот, — говорит он.

— Знаю, — отвечаю я. — Но это мой единственный шанс.

Я смотрю на её фото, на её белые волосы, на её руку, которая когда-то лежала в моей.

Зак смотрит на меня долго, слишком долго. В его глазах — усталость, недоверие, жалость. Он знает меня лучше, чем кто-либо. Он видел, как я рассыпался два года назад. Как собирал себя по кускам. Как строил это казино, назвал в её честь. Как не спал ночами, глядя на её фото.

— Попытаешься переманить на нашу сторону? — спрашивает он, и в голосе — не вопрос, почти утверждение. Он уже знает ответ.

Я киваю.

— Как снайпера, — говорю я, и слова падают холодно, ровно, как пули. — Больше она для меня ничего не значит.

Зак усмехается. Криво, горько, по-стариковски.

— Врёшь, — говорит он. — Как всегда. Но дело твоё.

Он допивает виски, ставит стакан на стол. Поворачивается, идёт к двери. Останавливается на пороге.

— Только смотри, Беллами, — бросает он, не оборачиваясь. — Не дай прошлому снова сломать тебя. Потому что второй раз я тебя собирать не буду.

Он уходит. Дверь закрывается за ним — тихо, почти неслышно.

Я остаюсь один.

Смотрю на её фото — на белые волосы, собранные в хвост, на идеальную стойку, на татуировку, которую я видел на её коже, когда целовал её шрамы. В голове — её голос. "Беллами, я ненавижу тебя". "Беллами, я люблю тебя". "Беллами, отпусти меня".

Я провожу пальцами по снимку — по её спине, по её руке, по её жизни, которую я разрушил.

— Как снайпера, — повторяю я шёпотом. — Только как снайпера.

Но внутри — внутри я знаю, что лгу. Себе. Заку. Ей. Мне нужно не её умение стрелять. Мне нужна она. Её слёзы. Её смех. Её ненависть, которую я принимал за любовь.

Я забираю фото, прячу в ящик стола. Закуриваю новую сигарету, смотрю на дым, который поднимается к потолку.

Я гашу сигарету и иду к двери. У меня есть неделя. Неделя, чтобы подготовиться. Неделя, чтобы придумать план. Неделя, чтобы понять, что я готов на всё. Даже на то, чтобы она снова разбила мне сердце.

*****От лица Сабрины / Мэдисон.

Я еду в машине, заряжая оружие. Пальцы двигаются привычно, автоматически — магазин, патроны, затвор. Я могла бы делать это с закрытыми глазами. И иногда делаю. В темноте, когда никто не видит, когда в голове — его лицо, и единственный способ не сойти с ума — это работа.

Я подтягиваюсь, поправляю бронежилет, проверяю глушитель. Адам сидит рядом, смотрит в окно, кусает губу. Я вижу, какой он нервный — пальцы барабанят по колену, дыхание частое, взгляд бегает. Он боится. Не показывает, но я чувствую. За два года я научилась читать его так же хорошо, как цели.

— Расслабься, — говорю я, заряжая второй пистолет. — У тебя снайперов больше, чем людей в городе. Ничего не случится.

Он тяжело вздыхает, поворачивается ко мне. В его глазах — страх, усталость, что-то ещё, чему я не даю названия.

— Это человек из круга Джонсона, Саб, — его голос тише, чем обычно. — Как мне быть спокойным?

Я закатываю глаза. Джонсон. Это имя я слышу каждый день. В приказах, в разговорах, в новостях. Оно преследует меня, как тень. Но я научилась не вздрагивать. Не показывать. Не чувствовать.

— Если они попытаются причинить тебе вред, — я смотрю на Адама, в упор, холодно, уверенно, — я убью их. Ты знаешь это.

Он смотрит на меня. Долго. Потом его лицо смягчается — напряжение уходит, плечи опускаются, и он почти улыбается.

— Знаю, — говорит он. — Поэтому ты со мной.

Он тянется ко мне, гладит по щеке — пальцами, тыльной стороной ладони, как кошку. Я не отстраняюсь. Не потому, что хочу. Потому что должна. Он мой спаситель. Мой работодатель. Мой...

— Не подведи меня, Саб, — шепчет он.

— Никогда, — отвечаю я.

Машина останавливается. Я выхожу, проверяю оружие, поправляю хвост. Белые волосы собраны высоко, чтобы не мешали. Чёрная форма, бронежилет, берцы. Я готова.

Я поднимаюсь на позицию — на крышу старого склада, откуда видно всё. Укладываюсь, прицеливаюсь. В голове — пустота. Только цель. Только работа. Только он — Адам, который идёт на переговоры. Если кто-то дёрнется — я нажму.

— Саб, ты на месте? — голос в наушнике.

— Да, — отвечаю я. — Я на месте. Вас не вижу, но держу под прицелом. Всё чисто.

Я жду. Смотрю на пустую дорогу, на старые здания, на серое небо. Жизнь застыла. Только ветер шуршит в проводах.

Я не знаю, что сегодня случится. Но знаю одно: если кто-то попытается навредить Адаму — они умрут. Я не промахнусь. Я никогда не промахиваюсь.

Потому что это единственное, что у меня осталось.

Спустя около часа снайпер рядом получает команду спуститься в склад. Я слышу её в наушнике — чужой голос, сухой, приказной: «Вторая группа, на позиции. Первая остаётся на крыше». Мы киваем — молча, без слов. Снайперы не разговаривают лишнего. Снайперы работают.

Часть остаётся на крыше — я вижу их силуэты, замершие у перил, винтовки наготове, дыхание, которое не выдать. Мы спускаемся — я и двое моих людей. Тихие, как тени. Шаги — неслышные, оружие — на предохранителе, глаза — вперёд. Мы находимся на втором этаже склада, у лестницы. Место — идеальное: нас не видно, но мы видим всё. Старые ящики, ржавые трубы, пыль, которая поднимается при каждом шаге. И внизу — они. Две стороны. Два врага. Одна сделка, которая может превратиться в ад.

Я смотрю на Адама. Он сидит за столом, напротив Рыжего — толстого, потного, с золотыми зубами и вечно бегающими глазами. Адам напряжён — я вижу это по его плечам, по тому, как он сжимает ручку стула, как его взгляд мечется от Рыжего к его людям. Ему страшно? Боже, слабак. Он боится, хотя у него лучшие снайперы в городе. Хотя я здесь. Хотя я никогда не промахиваюсь.

Люди Рыжего сидят на правой стороне — трое, с каменными лицами, с руками под столами. У них есть оружие. Я знаю. Я вижу по тому, как они сидят — напряжённо, готовые рвануть. Люди Адама — на левой. Четверо. Тоже с оружием. Тоже готовые. Атмосфера — как натянутая струна. Ещё минута — и порвётся.

Я держу оружие, ожидая. Палец на спусковом крючке, дыхание — ровное, сердце — спокойно. Внутри — пустота. Только цель. Рыжий. Если он дёрнется — я уберу его. Мгновенно. Чисто. Адам получит то, зачем пришёл.

Голоса становятся громче. Я слышу, как Рыжий повышает тон — что-то про деньги, про неуважение, про то, что Адам забыл, с кем имеет дело. Адам не отвечает — смотрит на него, сжимает зубы. Я вижу, как его рука тянется к поясу — туда, где пистолет.

— Не надо, — шепчу я одними губами. Но он не слышит.

Я прицеливаюсь. Голова Рыжего — в перекрестии. Ожидаю команды.

— Саб, не стреляй, — голос Адама в наушнике. — Пока не стреляй.

Я опускаю ствол на сантиметр. Жду.

Что-то идёт не так — я чувствую это по тому, как напряжение в зале становится почти физическим. Рыжий встаёт. Его люди — тоже. Адам остаётся сидеть — бледный, но спокойный.

— Ещё слово, и ты труп, — говорит Рыжий.

— Ты первый, — отвечает Адам.

Я прицеливаюсь снова. Голова Рыжего. Сердце — ровно. Пальцы — на спуске.

— Адам, — шепчу я. — Дай команду.

Он молчит. Я вижу, как его рука ложится на пистолет.

— Адам, — повторяю я.

Тишина. Потом — выстрел. Не мой. Чей-то с правой стороны. Пуля вонзается в стену в сантиметре от головы Адама.

— Всем огонь! — кричит кто-то.

И начинается ад.

Я стреляю. Резко, без сомнений, без дрожи. Палец на спусковом крючке — одно движение, короткое, как выдох. Пуля вылетает из ствола, и я уже знаю, куда она попадёт. Голова Рыжего. Идеальное попадание — в лоб, между глаз. Он падает, даже не успев понять, что умер. Его тело грохается на стол, опрокидывает стаканы, бутылки, кровь заливает бумаги, которые он не успел подписать.

В наушнике — тишина. На секунду. Потом я даю команду — спокойно, ровно, как учили. Как учил он. Как я учила себя сама.

— Займитесь людьми Рыжего, — говорю я, не повышая голоса. — Мне нужно вытащить Адама.

Снайперы кивают — молча, без лишних слов. Они привыкли. За год они научились доверять мне. Потому что я всегда права. Потому что я никогда не промахиваюсь. Я слышу, как они перезаряжаются, как занимают новые позиции, как открывают огонь по тем, кто пытается бежать. Выстрелы — один за другим, сухие, короткие. Крики, маты, звон разбитого стекла.

Я спускаюсь вниз. Бегом, но бесшумно — как тень, как смерть. Оружие наготове, глаза — вперёд, дыхание — ровно. Я выхожу в зал, и все, кто видят меня, сжимаются. Я вижу страх в их глазах — смесь ужаса и уважения. Они знают, кто я. Знают, что я не промахиваюсь. Кто-то бежит — бросает оружие, сдаётся, прячется за ящиками. Кто-то пытается стрелять — но руки дрожат, пули летят мимо. Я уворачиваюсь — легко, как в танце. Пуля свистит у виска, вжимается в стену за моей спиной. Я даже не моргаю.

Адам встаёт из-за стола — бледный, дрожащий, но живой. В его глазах — облегчение, смешанное со страхом. Он смотрит на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на ту, кто вытащит его из этого ада.

Я подхожу к нему, хватаю за плечо — резко, чтобы пришёл в себя.

— Иди через чёрный вход, — говорю я, чётко, быстро, без лишних эмоций. — Поднимаешься наверх и идёшь направо по коридору. Там будет дверь, лестница. Спускаешься и выходишь. Понял?

Он кивает. Не задаёт вопросов. Не спорит. Просто разворачивается и бежит — туда, куда я сказала. Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает в темноте. Потом возвращаюсь к своим.

Я присоединяюсь к снайперам — мы закрываем территорию, прячась за ящиками, за стенами, за бетонными перекрытиями. Работаем чисто, быстро, профессионально. Я даю команды — одним жестом, одним взглядом, одним словом.

Я стреляю. Резко, без сомнений, без дрожи. Палец на спусковом крючке — одно движение, короткое, как выдох. Пуля вылетает из ствола, и я уже знаю, куда она попадёт. Голова Рыжего. Идеальное попадание — в лоб, между глаз. Он падает, даже не успев понять, что умер. Его тело грохается на стол, опрокидывает стаканы, бутылки, кровь заливает бумаги, которые он не успел подписать.

В наушнике — тишина. На секунду. Потом я даю команду — спокойно, ровно, как учили. Как учил он. Как я учила себя сама.

— Займитесь людьми Рыжего, — говорю я, не повышая голоса. — Мне нужно вытащить Адама.

Снайперы кивают — молча, без лишних слов. Они привыкли. За год они научились доверять мне. Потому что я всегда права. Потому что я никогда не промахиваюсь. Я слышу, как они перезаряжаются, как занимают новые позиции, как открывают огонь по тем, кто пытается бежать. Выстрелы — один за другим, сухие, короткие. Крики, маты, звон разбитого стекла.

Я спускаюсь вниз. Бегом, но бесшумно — как тень, как смерть. Оружие наготове, глаза — вперёд, дыхание — ровно. Я выхожу в зал, и все, кто видят меня, сжимаются. Я вижу страх в их глазах — смесь ужаса и уважения. Они знают, кто я. Знают, что я не промахиваюсь. Кто-то бежит — бросает оружие, сдаётся, прячется за ящиками. Кто-то пытается стрелять — но руки дрожат, пули летят мимо. Я уворачиваюсь — легко, как в танце. Пуля свистит у виска, вжимается в стену за моей спиной. Я даже не моргаю.

Адам встаёт из-за стола — бледный, дрожащий, но живой. В его глазах — облегчение, смешанное со страхом. Он смотрит на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на ту, кто вытащит его из этого ада.

Я подхожу к нему, хватаю за плечо — резко, чтобы пришёл в себя.

— Иди через чёрный вход, — говорю я, чётко, быстро, без лишних эмоций. — Поднимаешься наверх и идёшь направо по коридору. Там будет дверь, лестница. Спускаешься и выходишь. Понял?

Он кивает. Не задаёт вопросов. Не спорит. Просто разворачивается и бежит — туда, куда я сказала. Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает в темноте. Потом возвращаюсь к своим.

Я присоединяюсь к снайперам — мы закрываем территорию, прячась за ящиками, за стенами, за бетонными перекрытиями. Работаем чисто, быстро, профессионально. Я даю команды — одним жестом, одним взглядом, одним словом.

«У меня тут ещё работа есть, домой вали», — говорю я в наушник, перебивая его на полуслове. В голосе — сталь. Холодная, тяжёлая, как свинец. Адам пытается сказать ещё что-то — я слышу его сбивчивое дыхание, обрывки слов про осторожность, про то, что он пришлёт подмогу. Я отключаюсь. Не отвечаю. Выдёргиваю наушник из уха, прячу в карман разгрузки. Теперь я одна. Как всегда. Как мне нравится.

Пули свистят над головой, крошат бетон, сбивают штукатурку со стен. Перестрелка в самом разгаре — и я в её эпицентре. Люди Беллами наседают, наши не отступают. Кровь, крики, мат. Знакомая симфония ада.

И вдруг — я замечаю Зака. Старого Зака, с сединой в волосах, с вечно усталыми глазами. Он среди снайперов Беллами — стреляет, уворачивается, прикрывает своих. Он не видел меня два года. Я смотрю на него, и внутри что-то сжимается. Не сердце — слишком поздно. Что-то другое, давно забытое. Он тогда спас мне жизнь. В ванной. С пистолетом у виска.

Один из моих людей прицеливается в Зака. Я вижу, как он выдыхает, как плавно нажимает на спуск. Времени на раздумья нет. Я делаю шаг — в сторону, под линию огня. Вскидываю руку — зачем? Не знаю. Не думаю. Просто делаю.

Пуля попадает в моё плечо. Взрыв боли — горячая волна, от которой темнеет в глазах. Я падаю на колено, закусываю губу, чтобы не закричать. Моя кровь — тёплая, липкая — заливает рукав, капает на асфальт.

Мой человек замирает. Глаза округляются, лицо бледнеет.

— Ты как так промазала? — шепчет он, хватая меня за здоровую руку, таща к стене, под укрытие. Он думает, что я сделала это случайно. Ну и пусть.

Я вырываюсь. Смотр пею на него в упорлен, сквозь дым,у сквозь боль, сквозь красную, которая застилает глаза.

— Линзы забыла надеть сегодня, — голос ровный, спокойный, как будто я говорю о погоде. — Думала, там кто-то из наших. Я в порядке, просто рана.

Мой человек кивает — верит. Или делает вид, что верит. Неважно. Главное — Зак жив. Он успел уйти. Я видела, как он нырнул за машину, как его люди прикрыли отход.

Я сажусь к стене, зажимаю рану рукой.

*****От лица Беллами.

От лица Беллами.Я выдыхаю.В машине — тишина. Такая плотная, что можно резать ножом. Водитель ведёт уверенно, не спрашивая, куда — знает адрес. Мои снайперы остались прикрывать отход, их голоса в наушнике — редкие, короткие команды. Всё спокойно. Всё под контролем.

Кроме меня.

Зак забирается на заднее сиденье, хлопает дверью. Грузно выдыхает — так, словно бежал марафон. Закатывает рукав, трогает царапину на предплечье — поверхностная, неопасно, но кровь капает на кожаную обивку. Он не замечает.— Ты чего? — спрашиваю я, глядя в окно. Город проплывает мимо — чужие огни, чужие жизни.

— Меня чуть не убили, — голос у Зака глухой, не его.

— Ну выжил же, — бросаю я, закуривая. Сигарета дрожит в пальцах, но я не подаю виду.

— Саб прикрыла меня.

Я замираю. Дым застревает в лёгких. Я не кашляю — давно разучился.

— Что? — выдыхаю я.

— Саб, — Зак поворачивается ко мне, и я вижу его лицо — не в зеркале заднего вида, вживую. Постаревшее, осунувшееся, с глазами, которые видели слишком много. — Она встала под пулю. Своих людей. Чтобы я остался жив.

Я молчу. Внутри — шторм. Только что была тишина, пустота, привычное за два года ничто. А теперь — всё. Ненависть, боль, надежда, страх. И её имя.

— Зачем? — спрашиваю я. Голос — чужой, севший.

— Не знаю, — Зак трёт лицо ладонью. — Может, совесть проснулась. Может, память. Я тогда её остановил. В твоём доме. Когда она хотела выстрелить.

Я закрываю глаза.

— Она жива?

— Ранена. В плечо. Неопасно, но кровит. Её увели — скорее всего, к Адаму.

Адам. Это имя режет слух, кожу, сердце.

— Ты должен её забрать, — говорит Зак. Без команды. Просто факт.

— Я и так её заберу, — открываю я глаза.

«Просто не сейчас», — говорю я и сам не верю в эти слова. Они звучат пусто, как выстрел в молоко. Как оправдание перед самим собой. Зак смотрит на меня — долго, тяжело, с той усталой мудростью, которая всегда меня бесила. Но сейчас он молчит. Отворачивается, сжимает челюсть, смотрит в окно. Мы уезжаем. Перестрелка заканчивается — я слышу, как в наушнике снайперы докладывают: противник отступает, территория чиста, потерь нет, только раненые. Раненые. Она среди них.

Всю ночь я думаю о ней. Сижу в кабинете — в том самом, где два года не менял ничего. Её фото в ящике стола, её запах выветрился давно, но иногда, когда ветер дует с определённой стороны, мне кажется, что он возвращается. Я пью виски, курю, смотрю в потолок. Не сплю. Не могу.

Она — профессиональный снайпер моего врага. Лучший стрелок в городе. Человек, который убивал моих людей, срывал операции, рушил планы. Её руки в крови — моей крови. Я должен ненавидеть её. Хотеть её смерти. Но вместо этого — сижу в темноте и прокручиваю в голове момент, когда она встала под пулю. Ради Зака. Ради меня? Не знаю. Не уверен.

Она спасла моего лучшего друга. Зака, который вытащил её с того света. Который держал её за руки в ванной, когда она хотела пустить себе пулю в лоб. Который сказал ей: «Ты нужна этому миру». Она помнит. Несмотря на всю ненависть, на всю боль, на все два года, которые я превратил в ад, — она помнит.

Она — та, кто мне нужен. Потому что она лучшая. Не только как женщина — как человек. Как снайпер. Как та единственная, кто заставляет меня восхищаться.

Я допиваю виски, ставлю стакан на стол. Смотрю на телефон — на её номер, который не удалил. На её фото, которое ношу в бумажнике, хотя говорю себе, что это для дела. Вру. Всегда врал себе.

— Скоро, Саб, — шепчу я в темноту. — Я приду за тобой.