Глава 24. Мы не можем быть вместе

Я лежу в кровати, пытаясь уснуть. Но мысли пожирают меня быстрее. Джош. Его глаза, когда он умирал. Беллами. Его руки, которые душили меня нежностью. Моя сломанная рука. Мои белые волосы. Моя ненависть, которая стала единственным, что держит меня на плаву.

Я вспоминаю, что в тумбе есть пистолет. Тот самый, который он показывал мне, когда учил стрелять. Тот самый, который он приставлял к моему виску. Тот самый, который я должна была использовать против него.

Во мне что-то просыпается — не надежда, не страх. Инстинкт. Зверь, который хочет жить. Или умереть. Я уже не различаю.

Я встаю, открываю тумбу, беру пистолет. Холодный, тяжёлый, настоящий. Смотрю на него, на свои руки, на дверь. С помощью заколки — той самой, которой когда-то закалывала волосы — открываю замок. Замок щёлкает, и я выхожу в коридор. Тихая, как тень. Как смерть. Как та, кем я стала.

Я иду тихо. Босиком, по холодному полу, в одной футболке, с пистолетом в здоровой руке. Спускаюсь вниз. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые сжимают рукоятку.

И замираю.

Беллами и какая-то девушка целуются. Та же, что в баре — брюнетка, идеальная, чужая. Она прижата к стене, его руки на её талии, его губы на её губах. Он не видит меня. Она не видит. Мир сужается до этой картины, до их дыхания, до моего пульса.

Я пришла сюда, чтобы убить его. Спустилась с пистолетом, с решимостью, с клятвой на губах — «за Джоша». Я думала, что сожгу весь мир, если увижу его с другой. Думала, что выстрелю, не задумываясь. Что ненависть будет сильнее всего.

Но сейчас — я не могу сделать ничего.

Они не видят меня. Я в стороне, в полумраке, с пистолетом в руке. Я смотрю, как он целует другую, и внутри меня что-то умирает. Не ненависть. Не любовь. Надежда. Последняя. Та, что теплилась где-то под рёбрами, что шептала: «а вдруг он правда тебя любит? а вдруг всё можно исправить?»

Она умирает сейчас. С каждым его поцелуем. С каждым её вздохом. С каждым ударом моего сердца, которое разбивается на тысячи осколков.

По моим щекам катятся слёзы. Я даже не вытираю их — зачем? Они всё равно бесконечные, как моя боль. Я смотрю на них, на него, на неё, на то, что могло быть моим. И понимаю — я не выстрелю. Не могу. Не потому, что люблю. А потому, что больше не хочу убивать.

Я захожу в ванную. Закрываю дверь. Включаю свет — тусклый, жёлтый, как в том подвале. Смотрю на себя в зеркало — на светлые волосы, на синяки под глазами, на разбитые губы, на слёзы, которые всё текут и текут. На ту, кто когда-то была Мэдисон. На ту, кто стала Сабриной. На ту, кто теперь никто.

Я поднимаю пистолет. Смотрю на дуло. Чёрное, круглое, обещающее покой. Приставляю к виску — туда, где когда-то были шрамы от операции. Туда, где он целовал меня. Туда, где сейчас пустота.

Моя рука дрожит. Я закрываю глаза. Вижу Джоша — он улыбается, качает головой. Слышу маму — она зовёт меня по имени. Чувствую папину руку на плече.

— Я устала, — шепчу я. — Я так устала.

Палец на спусковом крючке. Секунда. Две.

Я хочу выстрелить. Палец на спусковом крючке, внутри — пустота, такая огромная, что, кажется, если нажать — оттуда вылетит только тишина. Я уже попрощалась. С Джошем. С мамой. С собой. Осталось только нажать. Один миг — и никакой боли. Ни его рук. Ни его поцелуев с другой. Ни этой бесконечной, выматывающей любви, которую я не могу убить.

Но зак толкает меня. Резко, сильно — я даже не слышала, как он вошёл. Моя рука дёргается, пистолет выскальзывает из пальцев, падает на кафель с глухим металлическим звоном. Он подхватывает его быстрее, чем я успеваю моргнуть. Прячет за спину. Смотрит на меня — испуганно, устало, по-отечески.

— Ты с ума сошла?! — шепчет он, почти беззвучно. Закрывает дверь — щёлкает замком, и мы остаёмся вдвоём в этой маленькой ванной, с моими слезами, с его тяжёлым дыханием, с пистолетом, который теперь у него.

Я не отвечаю. Не могу. Сажусь на край ванны — холодный, белый, чужой. Ноги дрожат, руки трясутся, слёзы текут ручьём, заливая лицо, футболку, пол. Я смотрю в одну точку — на свои босые ступни, на грязную воду в раковине, на свою жизнь, которая рассыпается на куски.

Зак тяжело вздыхает. Садится рядом — на корточки, чтобы быть на одном уровне. Его рука — шершавая, тёплая, пахнущая табаком — касается моего лица. Он вытирает мои слёзы большим пальцем — осторожно, как ребёнку.

— Это не выход, — говорит он тихо. — Слышишь меня, солнце?

Солнце. Джош называл меня так. Когда я плакала. Когда смеялась. Когда ненавидела весь мир. Солнце. Потому что я была для него светом. А теперь я — тьма.

— Я не могу больше, Зак, — шепчу я, и голос срывается. — Я не могу. Он убил Джоша. Он сломал меня. Он целуется с другой, пока я сижу в его доме, с пистолетом в руке. Я не могу.

Зак молчит. Смотрит на меня — своими усталыми, мудрыми глазами, в которых столько боли, что мне становится стыдно за свою.

— Знаешь, — говорит он наконец, — я тоже кого-то терял. Жену. Дочь. Их убили, когда я был в деле. Я не успел. Не смог защитить. Я хотел выстрелить себе в голову — как ты сейчас. Каждый день. Долгие годы.

Я смотрю на него. Впервые он говорит об этом. Впервые его маска спокойствия падает, и я вижу — внутри него та же боль. Та же пустота. Тот же ад.

— Но я не выстрелил, — продолжает он. — Потому что понял: смерть — не наказание. Это освобождение. А они не заслужили, чтобы я освобождался. Они заслужили, чтобы я жил. Ради них.

Он берёт мою руку — здоровую, дрожащую — сжимает в своих ладонях.

— Джош не хотел бы, чтобы ты умирала, — говорит он. — Он хотел, чтобы ты жила. Счастливо. Свободно. Без него. Без Беллами. Без этой ненависти, которая тебя сжирает.

«Он любит её?» — спрашиваю я. Голос — чужой, срывающийся, почти детский. Я смотрю на Зака, на его усталое лицо, на его руки, которые всё ещё держат мои. Внутри — ни надежды, ни страха. Только вопрос. Самый главный. Тот, который я боялась задавать себе все эти дни.

Зак молчит. Долго. Очень долго. Я слышу, как капает вода из крана, как бьётся моё сердце, как за дверью — его жизнь, которая идёт без меня.

— Нет, — говорит он наконец. Тихо, но твёрдо. — Не любит. Он пытается забыть тебя. У него не получается.

Я закрываю глаза. Слёзы текут снова — но уже другие. Не от боли. От облегчения? Отчего-то, чему я не даю названия.

— Тогда зачем? — шепчу я. — Зачем он целует её? Зачем приводит в дом? Зачем делает мне больно?

Зак вздыхает. Отпускает мои руки, проводит ладонью по лицу — устало, по-стариковски.

— Потому что он не умеет по-другому, — говорит он. — Он не умеет любить без боли. Не умеет прощать. Не умеет забывать. Он думает, что если сделает больно тебе — станет легче ему. Но нет. Ему не легче. Ему хуже. Намного.

Я смотрю на свои руки — сломанную, в гипсе, и здоровую, в синяках. На пистолет, который лежит на полу между нами — чёрный, холодный.

******От лица Беллами.

Утром я выхожу из комнаты. Та, вчерашняя, ещё спит — разметавшись по постели, с чёрными волосами на подушке. Я даже не помню её имени. Не хочу помнить. Она — пустота. Заполнитель. Способ не думать о той, кто снится мне каждую ночь. Я иду в коридор, потягиваюсь, тру лицо — не брился второй день, щетина колется. В голове — туман. Виски, сигареты, бессонница. И она. Всегда она.

Зак стоит у двери в ванную. Я не сразу замечаю его — он обычно не приходит так рано. Но сегодня здесь. Ждёт. Лицо — красное, напряжённое, кулаки сжаты.

— Ты чего? — спрашиваю я, не останавливаясь.

Он бьёт меня по лицу.

Резко, сильно, со всей дури. Моя голова дёргается в сторону, в ушах звенит, на губе — кровь. Я не успеваю увернуться. Не ожидал. Зак никогда не бил меня.

— Ты охренел? — рычу я, хватаясь за скулу. В глазах темнеет, но я держусь.

Он смотрит на меня — с такой ненавистью, с такой болью, что я отступаю на шаг.

— Сабрина пыталась убить себя, — говорит он. Голос — ровный, но я слышу, как он дрожит. — Сегодня ночью. С твоим пистолетом. В твоём доме. Пока ты трахал очередную шлюху.

Мир рушится.

Я не помню, как хватаю его за грудки. Как прижимаю к стене. Как кричу — что-то про то, что он врёт, что не может быть, что она не стала бы.

— Она жива, — Зак не сопротивляется. Смотрит мне в глаза — спокойно, устало, с жалостью. — Я успел. Выбил пистолет. Она сидит в ванной, плачет. И спрашивает, любишь ли ты ту, другую.

Я отпускаю его. Отшатываюсь. Прислоняюсь к стене, сползаю на пол. Смотрю на свои руки — те, которые ломали ей руку. Те, которые целовали её шрамы. Те, которые обнимали чужую женщину, пока она хотела умереть.

— Где она? — спрашиваю я. Голос — чужой, срывающийся.

— В ванной, — говорит Зак. — Я запер дверь. Она не выйдет, пока не успокоится.

Я встаю. Иду к ванной.

Я сажусь перед дверью и прислоняюсь к ней спиной. Холодный кафель, щель, из которой тянет сквозняком, её дыхание — я слышу его, тихое, прерывистое. Она по ту сторону. Метр бетона, пара замков и целая пропасть между нами. Я закрываю глаза. Упираюсь затылком в дверь, смотрю в потолок, считаю трещины.

— Я не люблю её, — говорю я. Голос — чужой, хриплый, как будто не мой. — Я не могу любить никого, кроме тебя.

Слышу её плач. Не тот, громкий, который разрывает уши. Тихий, сдавленный, когда человек задыхается от боли, но не хочет, чтобы это слышали. Так плачут, когда надежды больше нет. Так плакал я, когда узнал правду.

— Ты не имеешь право на это чувство, — говорит она. Голос — дрожит, но слова — как ножи.

Я смеюсь. Горько, надтреснуто, как тот стакан, который я разбил вчера.

— Ты залезла в мою жизнь, — говорю я, и каждое слово — как порез. — В моё сердце. В мою душу. Ты была первой, кому я доверился. Кого я полюбил. По-настоящему. Не за деньги, не за власть, не за постель. Просто... тебя.

Она молчит. Я слышу, как она всхлипывает, как трёт глаза, как её дыхание сбивается.

— И ты предала меня, — продолжаю я. Уже не зло — устало. Без обвинения. Просто факт. — Ты врала мне с первой минуты. Ты хотела убить меня. Ты играла с моими чувствами, как с картами в казино. Разве ты лучше хоть чем-то?

Тишина. Такая, что звенит в ушах. Даже вода в трубах затихла.

— Я не лучше, — слышу я её шёпот. — Я хуже. Но я не притворялась, когда... когда полюбила тебя.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь лбом к двери. Я чувствую её — по ту сторону. Такая же разбитая, такая

«И поэтому мы не можем быть вместе», — говорю я. Слова выходят глухо, как будто я выдавливаю их через силу. Как будто каждое из них — камень, который я складываю на свою грудь, чтобы не дышать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не развернуться и не сделать ещё больнее.

Я встаю. Колени ноют, спина затекла — сидел долго, слишком долго. Но я не чувствую боли. Есть только она — по ту сторону двери. Её дыхание, её слёзы, её молчание, которое говорит больше, чем любые слова.

Я открываю дверь.

Она сидит на краю ванны — белая, как те простыни, на которых я держал её в своей кровати. Волосы спутаны, слёзы высохли, остались только дорожки на щеках. Глаза — красные, пустые, смотрят сквозь меня. Футболка — моя, старая, растянутая — висит на ней, как на вешалке. Она кажется такой маленькой. Сломанной. Чужой.

Я протягиваю руку. Она смотрит на неё — на мою ладонь, широкую, шершавую, с татуировками на пальцах. Ту самую, которая держала пистолет у её виска. Ту, которая ломала ей руку. Ту, которая гладила её волосы, когда она спала.

Она берёт. Не потому, что хочет — потому что сил нет отказаться. Я помогаю ей встать — осторожно, как будто она из стекла. Она шатается, держится за меня, но не смотрит в глаза.

В моей другой руке — ключи от её машины. Те самые, которые я забрал, когда привёз сюда. Теперь я возвращаю их. Как свободу. Как прощание. Как приговор себе.

— Уходи, — говорю я.

Слово — короткое, как выстрел. Оно повисает в воздухе, между нами, в этой ванной, где пахнет её слезами и моей ненавистью. Она поднимает на меня глаза. В них — всё. Боль, которую я причинил. Любовь, которую не могу убить. Надежда, которая умерла последней.

— Ты правда меня отпускаешь? — шепчет она.

— Да, — говорю я. — Пока я не передумал.

Она забирает ключи. Наши пальцы касаются — последний раз. Я чувствую её холод, её дрожь, её жизнь, которая теперь будет без меня.