Глава 23. «Который любит ее» - Я люблю тебя!

Я просыпаюсь связанной. Снова. В каком-то подвале — холодном, сыром, пахнущем плесенью и кровью. Мои руки — за спиной, верёвки впиваются в запястья, та самая сломанная рука ноет, пульсирует, кричит. Ноги — привязаны к ножкам стула, ступни касаются холодного бетона. Голова раскалывается, во рту — привкус металла, в глазах — темнота и слёзы.

По моим щекам льются слёзы. Я не сдерживаю их. Не вижу смысла. Я устала бояться, устала ненавидеть, устала надеяться. Снова подвал. Снова верёвки. Снова он. Только теперь не Джулиан — а тот, кого я люблю. И ненавижу. И не могу забыть.

Он спускается по лестнице — медленно, не спеша. Я слышу его шаги, слышу, как скрипят ступени, как он задерживается на последней, как закуривает сигарету. Свет — тусклый, жёлтый — выхватывает его лицо: усмешка, холодные глаза, татуировки, которые кажутся живыми в этом полумраке.

— Какой же мужчина оставит безнаказанной девушку, что разбила его сердце? — говорит он, и в его голосе — насмешка, боль, что-то ещё.

— Который любит её! — кричу я, срывая голос. — Который любит! А не убивает, не мучает, не ломает руки!

Он подходит ближе. Останавливается в шаге, смотрит на меня — сверху вниз, с той самой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Я люблю тебя, — говорит он. Спокойно, ровно, как будто объясняет ребёнку, что два плюс два — четыре. — И поверь, не любила бы ты меня, моих чувств хватит на нас двоих.

Я сжимаю глаза. Слёзы текут сквозь закрытые веки, заливают лицо, капают на грудь. Я не хочу смотреть на него. Не хочу видеть его глаза, в которых — правда, которую я не могу принять.

— Я схожу с ума, Беллами, — шепчу я. Голос — чужой, сломленный, уставший.

— Да, — он усмехается. — Я тоже.

Он опускается на корточки передо мной. Оказывается так близко, что я чувствую его дыхание — горячее, с запахом табака и виски. Его лицо — напротив моего колена. Мои ноги — грязные, в царапинах, в старых шрамах от Джулиана. Он смотрит на них, проводит пальцами — медленно, почти нежно. Потом наклоняется — и целует мои колени.

Я вздрагиваю. Не от отвращения — от неожиданности, от его губ на моей разбитой коже, от того, что он делает это сейчас, здесь, в подвале, где я снова связана, снова в его власти.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

Но ответа нет.

Проходят несколько кругов ада. Я сбилась со счёта — дни, ночи, уколы, забытьё. Моё тело перестаёт меня слушаться из-за количества препаратов — ноги дрожат, руки не поднимаются, голова кружится даже когда я сижу. Я медленно начинаю сходить с ума. Вижу Джоша — он стоит в углу подвала, улыбается, качает головой. Потом исчезает, оставляя после себя только холод и запах сырости. Потом вижу маму — она плачет, протягивает ко мне руки, но я не могу до неё дотянуться — верёвки держат крепко.

Сегодня он спускается в подвал. Как всегда — медленно, не спеша. Сигарета в зубах, стакан виски в руке. Свет — тусклый, жёлтый — выхватывает его лицо, его татуировки, его руки. Он не смотрит на меня — смотрит на огонёк сигареты, на дым, который поднимается к потолку. Потом переводит взгляд.

Подходит ко мне. Останавливается перед стулом, на котором я сижу — уже не пытаюсь вырваться, не прошу пощады, не плачу. Я просто существую. Жду. Чего — не знаю.

Обходит сзади. Я слышу его шаги за спиной, чувствую его дыхание на своей шее, запах табака и чего-то горького. Он наклоняется, целует меня в висок — медленно, нежно, как будто я не узница, а любимая. Как будто не он превратил меня в тень.

По моим глазам льются слёзы. Они текут сами — я уже не могу их контролировать. Они капают на колени, на верёвки, на холодный бетонный пол. Я не вытираю их — руки связаны. Я не кричу — голос сорван.

Он целует мои плечи — сначала одно, потом другое. Губы — горячие, чуть шершавые, оставляют влажные следы на моей бледной коже. Я чувствую каждое прикосновение, как ожог, как нож, как те символы, которые Джулиан вырезал на моей ляжке.

— Зачем ты это делаешь? — шепчу я. Голос — чужой, слабый, почти неживой.

Он не отвечает. Просто продолжает целовать — плечи, шею, за ушами, туда, где остались шрамы от операции. Я чувствую его губы на старой боли, на новой, на моей сломанной душе.

— Потому что я люблю тебя, — говорит он наконец. — И потому что я ненавижу тебя. И потому что я не знаю, как жить без тебя.

Я закрываю глаза.

Подвал плывёт, темнота сгущается, и я проваливаюсь в забытьё — туда, где нет верёвок, уколов, боли. Где есть только он. И его губы. И мои слёзы, которые всё текут и текут.

Он шепчет мне на ухо — горячо, почти нежно, как будто мы не в подвале, не связанная, не сломанная, не его пленница. Как будто я всё ещё та, кем была. Как будто он всё ещё тот, кого я любила.

— Завтра ставка в казино, — его голос — низкий, вибрирующий, касается моей кожи, заставляет мурашки бежать по спине. — Я бы так хотел, чтобы ты играла. Но я не могу тебе доверять.

Я замираю.

Сердце — то, которое ещё бьётся, которое ещё не умерло — пропускает удар. Внутри — холод, а потом — жар. А потом — что-то, чего я не чувствовала уже много дней.

Надежда.

Она прорастает сквозь боль, сквозь уколы, сквозь верёвки, сквозь его поцелуи, которые пахнут табаком и ложью. Я понимаю — это мой шанс. Единственный. Последний.

Я не открываю глаз. Не дёргаюсь. Не выдаю себя. Только слёзы — они всё равно текут, их не остановить. Но теперь это не слёзы боли. Это слёзы плана.

— Ты прав, — шепчу я, голос срывается, дрожит — специально, потому что он должен верить. — Не доверяй мне. Я предала тебя. Я врала тебе. Я пыталась убить тебя.

Его рука ложится на моё плечо — тяжёлая, горячая, собственническая. Он сжимает пальцы, почти до боли.

— Но ты же не перестала меня любить? — спрашивает он, и в его голосе — не насмешка. Вопрос. Настоящий, как будто от ответа зависит его жизнь.

Я молчу. Долго. Слишком долго.

— Нет, — говорю я наконец. — Не перестала. И ненавижу себя за это.

Он выдыхает — я чувствую его дыхание на своей щеке, его облегчение, его боль, его любовь, которую он не может убить, как и я.

Он целует меня в уголок губ. Встаёт. Уходит — не оглядываясь, как всегда.

Я остаюсь одна в темноте.

Смотрю на потолок, на свои связанные руки, на свои ноги, которые уже не дрожат — только потому, что в них слишком много препаратов.

— Завтра, — шепчу я одними губами. — Завтра, Беллами. Я заберу у тебя всё. И себя. И свою ненависть. И свою любовь.

Я закрываю глаза и начинаю ждать.

На следующий вечер. Я выхожу из душа — на ватных ногах, держась за стены, считая каждый шаг. Моё тело — чуждое, ослабленное, в синяках и следах от уколов — еле слушается. Но я заставляю. Я должна. Это мой единственный шанс. Я включаю воду, смотрю, как грязь и его поцелуи стекают в слив, и шепчу имя Джоша. Он не ответит. Но он там. Где-то. Смотрит. Ждёт.

Одеваюсь в чёрное длинное платье — то самое, в котором когда-то обыграла его людей. Оно помнит мою старую жизнь. Мою старую ненависть. Мою старую любовь. Крашусь — помада «Вдова», стрелки, тени. Укладываю свои белоснежные волосы — они падают на плечи, как когда-то, когда я была другой. Когда у меня были карие глаза и другая жизнь.

Смотрю на себя в зеркало. Уже не вздрагиваю. Привыкла.

Уже через час я оказываюсь в казино. Огни, дым, звон фишек — всё как раньше. Но я уже не та. Я прохожу через зал, мимо знакомых лиц, мимо Зака, который отводит глаза, мимо его людей, которые смотрят с удивлением. Сажусь за стол. Зелёное сукно, колода карт, пустота внутри. Я готова.

За мой стол садится мужчина — лет пятьдесят, с перстнями на пальцах и тяжёлым взглядом. И одна девушка — молодая, красивая, с холодными глазами и идеальной укладкой. Они смотрят на меня как на жертву — сломанную, больную, слабую. Они не знают, что в этой слабости — моя сила.

Партия начинается. Карты летят, фишки звенят, ставки растут. Я чувствую, как мир сужается до этого стола, до этих карт, до этого мгновения.

Она словно эмоциональные качели. Мне то кажется, что я проиграю — руки дрожат, голова кружится, препараты ещё не вышли из крови. То кажется, что я выиграю — внутри просыпается что-то, что я считала убитым. Азарт. Жажда победы. Жизнь.

Я смотрю на свои карты, на их лица, на их ставки. Вспоминаю всё, чему училась. Вспоминаю Париж. Вспоминаю его руки на своих. Вспоминаю, как он учил меня держать пистолет. Вспоминаю, что я — лучшая.

И я побеждаю.

Флеш. Чистый, идеальный, как моя ненависть. Мужчина бледнеет, девушка сжимает губы, крупье объявляет мою победу. Я забираю фишки — целую гору, целую жизнь, целый билет на свободу.

Не улыбаюсь. Не праздную. Просто встаю, поправляю платье и ухожу от стола.

Чувствую на себе его взгляд. Беллами стоит у барной стойки, смотрит на меня — в упор, сквозь дым, сквозь толпу, сквозь всю нашу боль. Я не оборачиваюсь.

— Мэдс, — слышу я его голос за спиной. Тихий, напряжённый, с той ноткой, которую он прячет за сталью. Я чувствую его взгляд — тяжелый, прожигающий спину, заставляющий внутренности сжиматься в узел.

Не поворачиваюсь. Не могу. Если я посмотрю на него сейчас — после победы, после платья, после этого вечера, когда я снова почувствовала себя живой, — я не уйду. Я останусь. И это будет концом.

— Что? — спрашиваю я, и голос мой холоднее, чем я сама ожидала. Словно лёд, который сковал всё внутри за эти дни в подвале, наконец вышел наружу.

— Не делай глупостей, — говорит он.

Я тяжело вздыхаю. Глупости. Смешно слышать это от него. От человека, который приковал меня наручником к кровати. Который сломал мне руку, чтобы я не кололась. Который закопал моего лучшего друга. Глупости.

Я делаю шаг к выходу — медленно, потому что ноги трясутся, потому что препараты ещё не вышли, потому что внутри меня всё кричит: беги. Потом останавливаюсь. Сжимаю кулаки — один в гипсе, второй в синяках. Смотрю на свои белые волосы, упавшие на плечо, и принимаю решение.

— Отвези меня к Джошу на могилу, — говорю я.

Не прошу. Не умоляю. Требую. Потому что он должен. Потому что это единственное, что он может для меня сделать. Потому что если он откажет — я никогда не прощу. Ещё больше, чем уже не простила.

Тишина. Я слышу его дыхание — ровное, но я знаю, что внутри него всё кипит. Он не любит, когда ему приказывают. Особенно она. Особенно сейчас.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Садись в машину.

Я не оборачиваюсь. Иду к выходу, чувствуя, как он движется следом. Как его люди расступаются перед нами. Как Зак провожает меня взглядом — усталым, виноватым, надеющимся.

Мы садимся в его чёрный «Мерседес». Он за рулём, я — рядом. Между нами — подлокотник, который он не занимает. Как тогда, в Париже. Как тогда, когда мы летели домой, и я думала, что ненавижу его. Тогда я ещё не знала, что такое настоящая ненависть. Узнала позже. Когда он убил Джоша.

Мы едем молча. Город проплывает за окном — огни, люди, жизнь. А я смотрю на дорогу и считаю минуты до того момента, когда увижу его могилу. Когда смогу попросить прощения. Когда скажу всё, что не сказала при жизни.

Машина останавливается. Кладбище — тихое, тёмное, с высокими деревьями и старыми памятниками. Я выхожу, не дожидаясь, пока он откроет дверь. Иду по гравийной дорожке — медленно, потому что ноги не слушаются, потому что сердце разрывается. Он идёт следом — не рядом, на расстоянии, давая мне пространство.

Я нахожу могилу. Свежая земля, венки, фотография. Джош. Улыбается, как всегда. В своей любимой шапке. С глазами, которые смотрели на меня с любовью, которой я не заслужила.

Я падаю на колени. Не замечаю боли — холодной земли, сырости, грязи, которая пропитывает моё длинное чёрное платье. Обнимаю надгробие, прижимаюсь щекой к холодному камню. Плачу. Беззвучно, потому что слов нет.

— Прости меня, Джош, — шепчу я. — Прости, что не уберегла. Прости, что не успела. Прости, что ты умер из-за меня. Прости, что я живу, а ты нет.

Я слышу, как Беллами подходит ближе. Останавливается в метре. Не говорит ничего. Просто стоит и смотрит. Я чувствую его взгляд — тяжёлый, виноватый, больной.

— Уйди, — говорю я, не оборачиваясь. — Оставь меня с ним.

Он молчит. Потом — шаги. Удаляющиеся. Он уходит.

Я остаюсь одна. С Джошем. С его фотографией. С его именем, которое я буду носить в сердце всегда.

— Я должна была убить его,когда пустила газ, — шепчу я. — Когда подожгла казино. Мне так жаль,Джош...

Ветер шуршит листьями. Где-то кричит сова. А я сижу на могиле лучшего друга и молюсь, чтобы он меня услышал. И простил.