Глава 22. Любить - нельзя сдержаться

Я просыпаюсь в его доме. В его кровати. Та самая — белые простыни, чёрное дерево, его запах на подушке. Похоже, я спала весь день, потому что за окном уже вечер — сумерки, золотой свет, тени на стенах. В голове — туман, тело — ватное, руки — связаны? Нет, одна привязана. Я дёргаюсь — металл звенит, запястье ноет. Наручник. Кожаный, мягкий, но надёжный. Он приковал меня к кровати, пока я спала.

Я пытаюсь встать — не могу. Дёргаюсь, бьюсь, кричу — хрипло, слабо, беспомощно.

— Беллами!

Дверь открывается. Он заходит — без футболки, в одних штанах. Татуировки — на груди, на руках, на шее — в тусклом свете кажутся живыми, дышащими. В его руке — стакан виски. Он делает глоток, медленно, не спеша. Подходит ко мне. Садится на край кровати. Смотрит на мои волосы — белоснежные, распутанные, разметавшиеся по подушке.

— Тебе идут оба цвета, — говорит он. В его голосе — усмешка. Или грусть. Я не разбираю.

Я смотрю на него с отвращением. Не скрываю. Не играю. Уже нет сил.

— Что я тут делаю? — спрашиваю я. Голос — чужой, хриплый, срывающийся.

Он не отвечает. Садится рядом — ближе, чем нужно. Гладит моё лицо — пальцами, тыльной стороной ладони, как кошку, как вещь, как куклу. Я замираю. Его прикосновения — холодные, липкие, чужие.

— В какую руку ты колола наркоту? — спрашивает он.

Я смотрю на него с непониманием. В голове — пустота. Или туман. Или просто отказ понимать, о чём он.

— В какую руку, Мэдс? — повторяет он. Голос — мягкий, почти нежный, но я слышу под ним опасность.

Я молчу. Он ждёт. Потом берёт мою правую руку, поднимает, рассматривает — вены, синяки, следы от уколов. Я дёргаюсь — бесполезно. Наручник держит крепко.

— Эту? — спрашивает он.

Я не отвечаю. Отворачиваюсь к стене.

— Я спросил, — он берёт меня за подбородок, поворачивает к себе. — В какую руку?

Мои глаза наполняются слезами. Я указываю на левую. Ту, в которую я вводила иглу. Ту, в которой искала забвение. Ту, которая теперь дрожит в его руках.

Он берёт её — осторожно, нежно. Гладит — пальцами, губами. Целует каждый синяк, каждый след, каждую вену. Я не понимаю. Внутри — страх. И надежда. И что-то ещё, чему я не даю названия.

И ломает.

Хруст — сухой, громкий, оглушающий. Боль — острая, как нож, как та игла, как те символы на моей ляжке. Я кричу — не крик, вой. Звериный, дикий, разрывающий горло. Моя рука — сломанная, бесполезная, висит плетью. Я смотрю на неё, на него, на свои слёзы, которые заливают лицо.

— Зачем? — шепчу я, задыхаясь. — Зачем ты это сделал?

Он смотрит на меня. В его глазах — пустота. Или ненависть. Или любовь. Я не знаю.

— Чтобы ты больше никогда не смогла колоться, — говорит он спокойно. — Чтобы ты жила. Даже если будешь ненавидеть меня за это.

Я плачу. Он встаёт, уходит, не оглядываясь.

Я остаюсь одна — со сломанной рукой, с разбитым сердцем, с его именем на губах, которое я ненавижу. И люблю. И не могу забыть.

*****

Несколько дней я живу так — душ, туалет, кровать, успокоительные, еда. Он приносит её сам — ставит на тумбочку, смотрит, как я глотаю, проверяет, не спрятала ли я под язык. Он не даёт мне никуда выходить, ничего делать. Я превратилась в комнатное растение — поливают, подрезают, удобряют. Только света нет. Только свободы нет. Только меня нет.

Моя рука в бинте — перевязана, ублюдок. Сломана, обездвижена, бесполезна. Я не могу даже расчесать волосы — он делает это сам. Медленно, осторожно, как будто любит. Как будто заботится. Как будто не он превратил мою жизнь в ад.

Я теряю надежду на жизнь. Не сразу — постепенно, с каждым уколом, с каждым днём, с каждым его взглядом. Я смотрю в потолок и не вижу смысла. Я смотрю на свои руки — одну в гипсе, другую в синяках — и не узнаю. Я смотрю на него — и не чувствую ничего. Кроме пустоты.

Сегодня вечером я притворяюсь, что сплю. Закрываю глаза, ровно дышу, не двигаюсь. Он заходит — я слышу его шаги, его дыхание, звон шприца, который он достаёт из тумбочки. Внутри всё сжимается. Я не хочу больше уколов. Не хочу забытья. Не хочу его рук.

— Не хочешь успокоительное, да? — он смеётся. Тихо, ласково, как с ребёнком.

Я открываю глаза. Он стоит рядом, в руке — шприц. Прозрачная жидкость, игла, блестящая в полумраке. Я смотрю на него, на шприц, на свою единственную здоровую руку, которая дрожит. Ползу по кровати — медленно, неловко, одной рукой, отталкиваясь ногами. Спиной к изголовью, к стене, к углу, где он не достанет.

Я качаю головой. Слёзы уже текут — по щекам, по шее, по бинтам.

— Нет, — шепчу я. — Пожалуйста. Не надо.

Он садится рядом. Кровать прогибается под его весом. Он тянет меня на себя — не грубо, но уверенно. Я не сопротивляюсь — сил нет. Падаю на его колени, на его грудь, на его руки, которые держат меня, как когда-то, в другой жизни.

Я плачу. Качаю головой, уткнувшись в его плечо. Шепчу «нет», «не надо», «пожалуйста». Но он не слушает. Я чувствую, как его рука гладит мои волосы, как его дыхание касается моей макушки.

— Тсс... — шепчет он.

Целует меня в макушку. Медленно, нежно, как будто я — его. Как будто я — любимая. Как будто не он сломал мою руку, убил моего друга, разрушил мою жизнь.

Я слышу, как шприц падает на пол. Не выстрел — мягкий стук пластика. Он не стал колоть. Просто держит меня, гладит, целует. Я не понимаю. Внутри — пустота. И боль. И что-то ещё, чему я боюсь дать имя.

— Почему ты не убьёшь меня? — шепчу я в его грудь.

— Потому что я люблю тебя, — отвечает он. — Даже если ты меня ненавидишь.

Я закрываю глаза.

Я не знаю, что чувствую. Ненависть? Любовь? Боль? Или просто усталость, от которой не спасают уколы.

Я лежу в его объятиях, разбитая, сломленная, чужая. И не могу понять — это ад или рай? И есть ли разница?

На утро он уезжает. В казино. Я слышу, как хлопает дверь, как заводится машина, как его жизнь идёт дальше, пока моя застыла в этой комнате. Я остаюсь одна — со сломанной рукой, с разбитым сердцем, с его запахом на подушке. Смотрю в потолок, считаю трещины, жду. Чего? Не знаю.

Спустя несколько часов в мою комнату заходит Зак. Я вздрагиваю — не ожидала. Он редко заходит, обычно стоит в дверях, смотрит, молчит. Но сегодня он садится рядом — на край кровати, тяжело, как старик. Я чувствую его вес, его усталость, его что-то, что он не говорит.

— Тебе идёт блонд, — говорит он. Голос — тихий, мягкий, почти родной.

Я улыбаюсь. Первый раз за много дней. Не фальшиво — по-настоящему, слабо, но искренне. Он напоминает мне Джоша. Те же глаза — усталые, добрые. Та же манера сидеть — чуть ссутулившись, сжав руки в замок. Та же забота, которую я не заслужила.

— Спасибо... — шепчу я. — Ты напоминаешь мне Джоша.

Он замирает.

Я вижу, как его лицо меняется — как он сглатывает, как его глаза становятся пустыми, как он проводит ладонью по лицу, будто хочет стереть что-то. Внутри у меня всё сжимается — от стыда, от боли, от того, что я сказала это вслух. Напомнила ему о том, что он, возможно, хотел забыть.

— Зак, — шепчу я, хватая его за руку — здоровую, дрожащую. — Дай мне уйти отсюда. Умоляю.

Он смотрит на меня — долго, тяжело, изучающе. В его глазах — жалость. И вина. И что-то ещё, чему я не даю названия.

— Я не могу, — говорит он тихо. — Он убьёт меня. И тебя.

— Он и так меня убивает, — отвечаю я. — Медленно. Каждый день. Каждым уколом. Каждым поцелуем.

Зак молчит. Смотрит на мою сломанную руку, на синяки, на бинты. На мои светлые волосы, которые он гладит — осторожно, по-отечески.

— Я попробую что-нибудь сделать, — говорит он наконец. — Не обещаю. Но попробую.

Я киваю. Слёзы текут по щекам — благодарности, надежды, страха.

— Спасибо, — шепчу я. — Ты не представляешь, как много это значит.

Он встаёт. Идёт к двери, останавливается. Не оборачивается.

— Джош был хорошим парнем, — говорит он. — Мне жаль, что так вышло.

И уходит.

Я остаюсь одна. Смотрю на дверь, за которой скрылся Зак, и впервые за долгое время чувствую что-то кроме боли.

Надежду.

Маленькую, слабую, но живую.

— Держись, Мэдс, — шепчу я себе. — Держись.

*****От лица Беллами.

Вечер. Мы с Заком ссоримся. Я кричу на него — за то, что он слишком мягок с ней, за то, что не следит, за то, что смотрит на неё с жалостью. Он молчит — не оправдывается, не спорит, просто смотрит своими усталыми глазами, и меня это бесит ещё больше.

— Ты размяк, Зак! — ору я, скидывая бумаги со стола. — Ты забыл, кто она? Она хотела убить меня! Она врала мне! Она...

Вдруг телефон вибрирует. Сообщение от одного из моих людей.

«Её машину заметили на дороге. Трасса 11, движется на север. Одна. Быстро.»

Я замираю. Сердце пропускает удар. Кровь отливает от лица.

— Что? — Зак поднимает голову, но я уже не слышу. Я уже бегу к выходу, хватаю ключи, куртку, пистолет. Не надеваю — просто сжимаю в руке.

— Беллами! — кричит он вслед. — Что случилось?

— Она уехала!

Я вылетаю из казино, прыгаю в машину, завожу с пол-оборота. Колеса визжат, дым из-под колёс. Я выжимаю газ до упора, вдавливаю педаль в пол. Город проносится мимо — огни, дома, жизнь. Я не вижу ничего. Только дорогу. Только её.

Еду по трассе, вглядываясь в темноту. Фары выхватывают асфальт, разметку, обочину. И вдруг — её машина. Старая, серая, её. Я узнаю её по номерам, по царапине на бампере, по тому, как она виляет — одной рукой, сломанной, перевязанной.

Я нажимаю на газ. Ускоряюсь. Она замечает меня — и тоже ускоряется. Как она водит одной рукой? Я без понятия. Она виляет, её бросает из стороны в сторону, но она не сбавляет скорость. Она хочет уйти. Хочет сбежать. Хочет умереть.

Мы словно играем в гонки. Свет фар, рев моторов, обрыв впереди. Я знаю эту дорогу — она заканчивается ничем. Скала, темнота, смерть. Она не знает. Или знает — и едет туда специально.

Я звоню ей.

Один гудок. Два. Три. Она не берёт.

— Возьми трубку, Мэдс, — шепчу я, сжимая руль.

Четвёртый. Пятый.

— Да, — её голос — хриплый, срывающийся, плачущий.

— Мэдисон, — кричу я, потому что нужно перекричать шум дороги, потому что слова застревают в горле, потому что если я не закричу — я разобьюсь. — Останови чёртову машину! Там в конце обрыв!

— Пусть! — кричит она в ответ. — Я хочу к маме, к папе! Хочу к Джошу! Хочу ко всем, кого ты забрал!

Я смотрю на её машину — она несётся вперёд, и обрыв всё ближе. Считанные метры. Несколько секунд.

— Останови машину! — ору я так, что срываю голос.

— Назови одну причину! — она плачет, я слышу её всхлипы через динамик. — Одну причину!

— Потому что я люблю тебя! — кричу я в трубку.

Слова вырываются сами. Не обдуманные, не отрепетированные, не фальшивые. Просто правда. Та, которую я прятал за ненавистью, за местью, за холодными взглядами. Та, которую убивал каждый день, когда смотрел на неё.

— Я люблю тебя, Мэдс! — повторяю я, уже не крик — шёпот. — Пожалуйста. Остановись.

И я вижу, как её машина тормозит. Колеса визжат, дым из-под колёс, асфальт плавится. Она останавливается — за секунду до падения. За секунду до конца. За секунду до того, как я потерял бы её навсегда.

Я вылетаю из своей машины, бегу к ней, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Открываю дверь — она сидит, уткнувшись лицом в руль. Плачет. Вся дрожит. Светлые волосы разметались, слёзы текут по щекам, губы дрожат.

Я вытаскиваю её из машины, прижимаю к себе. Она не сопротивляется — падает в мои объятия, как тогда, в гараже, как тогда, на обрыве. Как всегда.

— Ты дура, — шепчу я в её волосы. — Чёртова дура.

— Я знаю, — отвечает она. — Я знаю.

Я держу её, а внутри меня разрывается что-то — ненависть, любовь, боль. Всё вместе. Я не понимаю, что чувствую. Я просто знаю: я не могу её потерять. Даже если она никогда не простит меня. Даже если она убьёт меня потом.

Сейчас она жива.

И это всё, что имеет значение.