Глава 21. Все будет хорошо

Из за некоторых проблем с ваттпадом,я потеряла всю 21 главу,что писала,но основной момент сохранился,поэтому она очень короткая.Прошу прощения.

Ночь. Я закинулась снотворными, пытаясь уснуть. Две таблетки, три, пять — я сбилась со счёта. Они растворяются на языке, горчат, как та жизнь, которую я живу. В голове — вата, в теле — тяжесть, в сердце — пустота. Я закрываю глаза и жду забытья. Того самого, где нет Джоша. Нет Беллами. Нет меня.

Посреди ночи я слышу мужской голос. Не во сне — наяву. Хриплый, низкий, знакомый до боли. Он говорит моё имя — не Мэдс, не Сабрина. Просто тихий, почти ласковый выдох в тишине.

Открываю глаза.

Беллами сидит на краю моей кровати. В темноте я вижу только силуэт — широкие плечи, напряжённую спину, руки, которые лежат на моём одеяле. Он смотрит на меня — в упор, сквозь полумрак, сквозь мои сонные ресницы. Проводит пальцами по моим венам — от запястья к локтю, медленно, почти нежно. Я чувствую его прикосновение, как ожог, как нож, как те символы на моей ляжке.

Я замираю.

Пистолет упирается мне в плечо — холодный металл, круглая дула, обещание смерти. Я не дышу.

— Ты употребляешь? — шепчет он. Голос — тихий, но я слышу в нём сталь. Приказ под маской вопроса.

Я замираю. Внутри — паника. Холодная, липкая, как та сырость в подвале. Я закрываю глаза — и вижу себя. Ту, которая кололась. Ту, которая употребляла, чтобы видеть Джоша. Ту, которая вводила в вену иглу, чтобы он пришёл — во сне, в бреду, в агонии. Я вижу своё лицо — бледное, осунувшееся, с пустыми глазами. Вижу свои руки — дрожащие, в синяках, в следах от уколов. Вижу, как я сижу на полу в ванной, сжимая шприц, и молюсь, чтобы доза была последней. Или смертельной. Неважно.

Открываю глаза.

— Мне страшно, — шепчу я. Не притворяюсь. Не играю. Правда.

Он прижимает пистолет сильнее — дуло впивается в плечо, оставляя след, который я буду чувствовать ещё долго. Ведёт им по моему телу — к шее, к груди, к сердцу. Останавливается.

— Ответь, — тихо, но жёстко.

Я нехотя киваю. Глаза уже мокрые, дыхание сбивается.

— С того момента, как Джош умер, — шепчу я. — Как ты убил его.

— Заткнись, — говорит он, и в его голосе — ярость, которую он сдерживает. — Мы уже обсудили это. Не я убил его — ты.

Он встаёт. Я слышу его шаги — идущие по комнате, открывающие ящики, шуршащие пакетами. Он ищет иглы. Успокоительное. Находит всё — в тумбочке, в ванной, под кроватью. Мои тайники. Мою боль. Мою слабость.

Я не понимаю, что он делает, пока не вижу в его руках шприц — наполненный, готовый, блестящий иглой в тусклом свете уличного фонаря. Он набрал всё. Всё, что я прятала. Всё, что убивало меня.

Я качаю головой. Пытаюсь встать — дёргаюсь, отползаю к изголовью, но он быстрее. Хватает меня за плечо, прижимает к кровати.

— Не надо, — шепчу я. — Пожалуйста. Не надо.

Он выключает свет.

Кричу. Громко, отчаянно, как тогда, в гробу. Но он не слушает. Садится на кровать, берёт мою голову в свои руки, кладёт на колени. Я чувствую тепло его бёдер через ткань джинсов, чувствую его пальцы в своих волосах — светлых, родных, которые он когда-то любил.

Я плачу. В темноте. В его руках. В своей беспомощности.

Он вводит иглу. Сначала в плечо — резко, быстро, профессионально. Я чувствую укол, потом тепло, потом онемение. Потом — в вену, ту самую, по которой он водил пальцами минуту назад. Я чувствую, как препарат растекается по телу — липкий, тяжёлый, чужой. Потом — в ногу. Я не вижу — только чувствую. И плачу. Плачу, потому что тело перестаёт слушаться, потому что слёзы текут сами, потому что я не могу пошевелиться.

Он гладит мои волосы. Медленно, нежно, как когда-то. Шепчет успокаивающие слова — бессмысленные, тихие, ласковые.

— Тсс... — говорит он. — Всё будет хорошо. Я рядом. Я не дам тебе умереть.

Я хочу ответить. Хочу сказать, что уже умерла. Хочу закричать, что он не имеет права. Но язык не слушается. Веки тяжелеют. Сознание уплывает.

Последнее, что я чувствую — его губы на моём лбу.

— Спи, Мэдс, — шепчет он. — Я буду здесь.

Я закрываю глаза. И проваливаюсь в темноту, где нет боли, нет ненависти, нет Джоша. Есть только он. И его руки. И его голос, который обещает, что всё будет хорошо.

Я знаю, что он врёт.

Но мне всё равно.