Глава 18. We were born to die

Она уходит. Дверь закрывается, и я слышу, как её шаги затихают в коридоре. Потом звук входной двери. Потом — тишина.

Я сижу на кровати — голый, с чужой кровью на руках и её запахом на подушке. Смотрю на дверь, за которой её уже нет. И чувствую себя опустошённым. Не потому, что она ушла. А потому, что я видел её лицо — ненастоящее, чужое, но такое умоляющее. Когда я приставил пистолет к её виску. Когда я назвал её Мэдс. Когда я спросил, не сволочь ли она. В её глазах было столько боли, столько правды, столько всего, чего я не хочу помнить.

Внутри меня что-то сжимается. Я не знаю, что это. Жалость? Боль? Тошнота? Мне плевать.

Я встаю, натягиваю штаны, иду в кабинет. Наливаю виски — полный стакан, до краёв. Пью одним глотком, не чувствуя вкуса. Наливаю ещё. Потом ещё.

Я не собираюсь останавливаться. Не сегодня.

Зак заходит без стука. Я слышу его шаги — тяжёлые, неспешные. Он подходит ко мне, останавливается рядом. Смотрит на меня — на мои руки, на стакан, на лицо.

— Беллами, — говорит он тихо.

— Не начинай, — отвечаю я.

Он делает шаг вперёд и обнимает меня.

Я не ожидал. Мы не обнимаемся — не в этом смысле. Хлопаем по плечам, пожимаем руки, но не обнимаем. А сейчас он прижимает меня к себе, как старого друга, как брата, как единственного человека, который знает меня настоящего.

Я не отстраняюсь. Стою, не двигаясь, сжимая стакан в руке. Его рука на моей спине — тяжёлая, уверенная. Я чувствую тепло, которого не чувствовал с тех пор, как она ушла.

— Всё будет хорошо, — говорит он.

— Не будет, — отвечаю я.

Мы отстраняемся. Я смотрю на Зака — на его усталое лицо, на седину в волосах, на шрам над бровью, который я подарил ему десять лет назад. И говорю:

— Джошуа Миллер. Её лучший друг. Хочу, чтобы живого места не осталось. Чтобы убили и поместили труп в её квартиру, пока её не будет дома. Ты понял?

Зак смотрит на меня. Без удивления. Без вопроса «зачем». Он просто кивает.

— Понял, — говорит он.

Он разворачивается, чтобы уйти. Делает шаг, два, три. Останавливается у двери.

— Разлюбил уже? — спрашивает он, не оборачиваясь.

Я усмехаюсь. Горько, надтреснуто, как тот стакан, который я разобью завтра утром.

— Сабрину — нет, — говорю я. — А Мэдс... Мэдс я никогда не любил.

Зак кивает. Выходит.

Я остаюсь один.

Смотрю на стакан в своей руке. На виски, который плещется у краёв. На своё отражение в тёмном стекле — опустошённое, чужое, ненастоящее.

Я лгу. Себе. Заку. Ей.

Мэдс — это и есть Сабрина. И я люблю её. Ненавижу. И люблю.

Но сейчас мне нужна месть. Месть за ложь. За предательство. За разбитое сердце, которое я не хочу признавать.

Я допиваю виски. Наливаю ещё.

И жду рассвета.

******От лица Сабрины.

На следующий вечер я возвращаюсь из казино.

Я уволилась. Сказала Заку, что больше не приду. Он не спросил почему. Просто кивнул, как будто ждал этого. Я отдала пропуск, форму, ключи. Всё, что связывало меня с этим местом — с ним. Вышла на улицу, вдохнула воздух свободы. Но свободы не было. Была только пустота.

Дома я первым делом иду в душ. Включаю воду — горячую, почти кипяток. Стою под струёй, смотрю, как вода стекает по моему телу, смывает грязь, пот, его прикосновения. Я тру себя мочалкой — сильно, до красноты, до боли. Хочу содрать кожу, стереть память, забыть вчерашнюю ночь. Плачу. Часами. В душе, где никто не слышит, где вода смешивается со слезами, где можно выть в голос, не боясь, что кто-то войдёт.

Я выключаю воду, когда в ней больше нет смысла. Заворачиваюсь в полотенце, выхожу.

Захожу в гостиную.

Из моего рта вырывается крик. Не звук — вой. Звериный, дикий, разрывающий горло.

Джош сидит на кресле. Там же, где в первый раз, когда я увидела его в Лос-Анджелесе после долгой разлуки. В той же позе — расслабленный, с лёгкой улыбкой на лице. Тогда он встал и обнял меня. Тогда он сказал: «Не обнимешь лучшего друга?»

Сейчас он не встанет.

Он избит. Его лицо — синяки, ссадины, запёкшаяся кровь. Глаза открыты — остекленевшие, пустые, смотрящие в никуда. На руках — шрамы. Порезы. Следы от верёвок. Они мучили его. Долго. Жестоко. Он мёртв. Нож в сердце — рукоятка торчит из груди, белая рубашка, которую я подарила ему на день рождения, пропиталась кровью. Красной, как та помада, которой я красила губы перед игрой.

Красной, как моя ненависть.

Я падаю на колени. Подползаю к нему — на четвереньках, как тогда, в подвале у Джулиана, как собачка. Только сейчас меня никто не заставляет. Я сама — ниже некуда. Я хватаю его за руку — холодную, мёртвую, безжизненную.

— Джош, — шепчу я. — Джош, не надо. Проснись. Пожалуйста. Проснись.

Он не просыпается.

Я сжимаю его пальцы — те, которые когда-то гладили меня по голове, когда я плакала на диване. Те, которые держали кофе, когда он приносил его мне по утрам. Те, которые обнимали меня в самые тёмные ночи.

— Не оставляй меня, — кричу я, тряся его за плечо. — Ты не можешь! Ты не имеешь права! Ты обещал! Ты сказал, что всегда будешь рядом!

Его голова падает набок. Глаза смотрят на меня — но не видят. Я закрываю их ладонью — тёплой, живой, дрожащей. Провожу по его лицу, по щеке, по губам — разбитым, синим.

— Джош, — уже не крик. Только шёпот. — Я люблю тебя. Ты слышишь? Ты мой единственный друг. Моя семья. Моя жизнь без тебя... не жизнь.

Я ложусь головой ему на колени. Обнимаю его — мёртвого, холодного, чужого. Плачу. Слёзы льются на его штаны, на его руки, на мои руки, которые держат его.

Я ненавижу его. Беллами. Я знаю — это он. Кто ещё? Кто ещё мог сделать это? Кто ещё знает про Джоша? Кто ещё хочет сделать мне больно? Он. Только он. Ублюдок. Тварь. Монстр в человеческом обличье.

Я ненавижу его за каждую секунду, которую он украл у меня. За маму. За папу. За тётю. За Джоша. За себя. За то, что я люблю его — и не могу перестать.

Я ненавижу его за то, что он превратил меня в ту, кто я есть. За то, что я больше не знаю, где кончается ненависть и начинается любовь. За то, что он убил единственного человека, который помнил Мэдисон.

Я умоляю Джоша не уходить. Шепчу ему на ухо слова, которые он уже не слышит. Говорю, что я справлюсь. Что мы справимся. Что я больше не буду мстить. Что я уеду. Что мы уедем вместе. В Париж. В другой город. В другую жизнь.

Но он не отвечает.

Я сижу на полу, обнимая его мёртвое тело, и чувствую, как моя душа разрывается на части.

Я люблю его. Джоша. Моего лучшего друга. Единственного, кто был рядом. Единственного, кто знал меня настоящую. Единственного, кто оставался, когда все ушли.

Мне больно. Так больно, что я не могу дышать. Каждый вдох — нож в груди. Каждый выдох — его имя. Джош. Джош. Джош.

Я не знаю, сколько проходит времени. Час. Два. Ночь. Я сижу, обнимаю его, плачу. Молюсь всем богам, в которых не верю, чтобы они вернули его. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду. Чтобы он сказал: «Не обнимешь лучшего друга?».

Я закрываю глаза.

— Я ненавижу тебя, Беллами, — шепчу я. — Ненавижу.

И в этой ненависти — вся моя любовь. Вся моя боль. Вся моя жизнь.

Я не знаю, как жить дальше.

Но знаю, что отомщу. За него. За всех.

Клянусь.

Я врываюсь в его дом той же ночью. Дверь не заперта — будто он ждал меня. Будто знал, что я приду. Будто специально оставил её открытой, чтобы я могла войти. Чтобы встретиться со мной лицом к лицу. На мне джинсы, кожаная куртка, мокрые волосы — я даже не пыталась собраться. Не красилась, не расчёсывалась, не думала о том, как выгляжу. Я просто выбежала из квартиры, где остался Джош. Где осталась частица моей души.

Он сидит в гостиной. В кресле. Напротив камина — огонь горит, потрескивают дрова. В его руке — бокал с виски. На столике рядом — бутылка, почти пустая. Он не спит. Ждёт. Смотрит на огонь и ждёт меня.

Я подлетаю к нему. Влепляю пощёчину — резко, со всей силы, от души. Его голова дёргается в сторону, но он не встаёт. Не защищается. Только проводит языком по разбитой губе, пробует кровь на вкус. Усмехается.

Я толкаю его — в плечо, в грудь, бью кулаками по его рукам, по его проклятому спокойствию.

— Ты убил его! — кричу я. — Ты убил Джоша! Единственного человека, который был мне дорог! Единственного, кто меня знал! Единственного, кто остался!

Он молчит. Смотрит на меня — пустыми, холодными глазами. В них — ни капли раскаяния. Ни боли. Ни сомнений.

Я кричу. Высказываю ему всё, что думаю. Про родителей. Про тётю. Про операцию. Про Париж. Про подвал. Про то, как он трахал меня, зная правду. Про то, как я ненавижу его. Про то, что он разрушил мою жизнь — дважды. Я кричу, пока не срываю голос. Пока слёзы не заливают лицо. Пока не падаю на колени перед ним, обессиленная, разбитая, пустая.

Он не двигается. Сидит в своём кресле, как король на троне, и смотрит на мою агонию. Ему плевать. Всё, что я говорю, все мои слёзы, вся моя боль — для него просто спектакль. Месть за его разбитое сердце. Месть за ложь.

— Я ненавижу тебя, Беллами, — шепчу я, уже без крика. Голос садится, срывается, превращается в хрип. — Ненавижу за то, что заставил меня полюбить тебя. Ненавижу за то, что я до сих пор не могу убить тебя. Ненавижу за то, что ты отнял у меня всех. И себя.

Он наконец поднимается. Медленно, не спеша. Подходит ко мне, нависает сверху. Я смотрю на него снизу вверх — на его тени под глазами, на разбитую губу, на холодные глаза, в которых нет ничего человеческого.

— Ненавидь, — говорит он тихо. — Мне всё равно.

Мне так больно... Моё сердце разрывается. Я не знаю, как жить с этой болью. Как дышать, как думать, как не сходить с ума. Я потеряла всех. Маму, папу, тётю, Джоша. Себя. И его — хотя его у меня никогда не было.

Я сижу на полу, обняв колени, и плачу. А он стоит рядом. Смотрит на меня — и не двигается. Не утешает. Не уходит. Просто смотрит, как я рассыпаюсь на части.

— Зачем ты это сделал? — шепчу я. — Он не был частью этого. Он ничего не сделал тебе.

— Он был твоим другом, — отвечает Беллами. — Это достаточная причина.

Я закрываю глаза. Внутри — пустота. Только ненависть. И любовь, которую я не могу вырвать.

— Когда-нибудь, — говорю я, не открывая глаз, — ты пожалеешь об этом.

— Возможно, — отвечает он.

— Я убью тебя.

— Попробуй.

Я не знаю, сколько мы так стоим. Он — надо мной. Я — у его ног.

Потом он разворачивается и уходит. Не оглядываясь. Не сказав ни слова.

Я остаюсь одна. На полу его гостиной. Среди его вещей, его запахов, его жизни. И понимаю — я проиграла. Не ему. Себе.

Я проиграла, потому что не могу его ненавидеть так, как должна. Потому что люблю его. Потому что эта любовь — единственное, что у меня осталось. И она убивает меня быстрее, чем любая пуля.

****Спустя пару дней, после похорон Джоша, я пишу ему письмо.

Стол — тот самый, где мы пили кофе по утрам. Ручка — которую он подарил мне на восемнадцатилетие. Бумага — белая, чистая, как саван. Я пишу, и слёзы капают на страницу, размывая буквы, превращая слова в серые пятна.

«Дорогой Джош,

пишу тебе со всей любовью. С той самой, которую никогда не умела выражать при жизни. С той, что росла во мне все эти годы, когда ты сидел рядом на диване, пил мой кофе, носил мою пижаму, спал на моём диване, потому что боялся оставить меня одну.

Ты всегда был рядом. Когда родители умерли — ты пришёл. Когда тётя погибла — ты приехал. Когда я сменила лицо, имя, жизнь — ты смотрел на меня теми же глазами. Не на Сабрину. На Мэдисон. На ту, кого я убила своими руками.

Я очень скучаю по тебе. Каждую секунду. Каждый вздох. Каждый раз, когда захожу в кухню и ожидаю увидеть тебя в пижаме с единорогами. Каждый раз, когда варю кофе на двоих, а пью одна. Каждый раз, когда смотрю на дверь и жду, что ты войдёшь — с булочками, с глупой улыбкой, с вопросом: "Не обнимешь лучшего друга?"

Мне очень жаль. Мне так жаль, что мы встретились. Не потому, что я не хочу тебя знать — а потому, что я принесла в твою жизнь только смерть. Ты был светом, а я — тенью. Ты был добрым, а я — ненавистью. Ты верил в людей, а я — убивала их взглядом.

Мне жаль, что я не смогла тебя защитить. Что я не была рядом. Что думала о мести, когда надо было думать о тебе. Что я променяла твою жизнь на свою ненависть к нему. Что я не сказала тебе главного при жизни.

Мне жаль, что я убила тебя. Не руками — но сердцем. Потому что это я стала причиной. Потому что он хотел наказать меня — и наказал через тебя. Ты умер за мою месть. Твоя кровь — на моих руках. Твоё сердце — в моих кошмарах.

Я так сильно люблю тебя. Не как мужчину — как брата. Как семью. Как часть себя, которую вырвали и выбросили. Ты единственный, кто помнил меня настоящую — с карими глазами, белыми волосами, с наивной улыбкой и верой в чудеса. Ты единственный, кто называл меня Мэдс, когда я сама забыла это имя.

Ты единственный, кого я не заслужила. Но ты был со мной. И я благодарна тебе за каждый день. За каждый смех. За каждое молчание. За каждый раз, когда ты просто сидел рядом и ничего не говорил — потому что знал, что слова не нужны.

Я не знаю, что теперь делать. Как жить в мире, где тебя нет. Как не сходить с ума от тишины в квартире. Как не ждать твоих шагов. Как не искать твои сообщения в телефоне, которого больше нет.

Я не знаю, простишь ли ты меня. За то, что не уберегла. За то, что не остановилась вовремя. За то, что выбрала ненависть вместо жизни.

Но я хочу, чтобы ты знал: ты был лучшим, что случалось со мной. И я никогда — слышишь, никогда — не перестану любить тебя.

Покойся с миром, мой дорогой друг. Я постараюсь жить. Ради тебя. Хотя не знаю, смогу ли.»

Заканчивая письмо, я смотрю вперёд. Я на том самом месте, куда когда-то привёз меня Беллами. Старая смотровая площадка, ржавые перила, ветер, который треплет волосы. Лос-Анджелес внизу — миллион огней, чужая жизнь, равнодушный город.

Была такая же ночь. Тогда он стоял здесь, смотрел на огни и рассказывал, как хотел спрыгнуть в семнадцать лет. Как был нищим, голодным, одиноким. Как решил стать тем, кого будут бояться.

Теперь хочется спрыгнуть мне.

Я сжимаю письмо в руках. Подхожу к краю. Смотрю вниз — темнота, ветер, свобода. Один шаг — и не будет боли. Один шаг — и я увижу Джоша. Один шаг — и всё кончится.

Но я не прыгаю. Не потому, что боюсь. Не потому, что надеюсь. А потому, что я должна отомстить. Не за себя. За него.

Я комкаю письмо, прячу в карман куртки. Разворачиваюсь и ухожу.

Не оборачиваясь.

— Я сделаю это, Джош, — шепчу я в темноту. — Ради тебя.

И ночь не отвечает. Только ветер свистит в ржавых перилах — как будто кто-то плачет.