Глава 17. Такая же сволочь

Неделю спустя меня выписывают из больницы.

Врач говорит, что раны заживают хорошо, шрамов не останется, нога больше не болит. Я киваю, улыбаюсь, благодарю. Внутри — ни одной эмоции. Я научилась отключать их за эти дни. Смотреть на белые стены, слушать писк мониторов, чувствовать запах антисептиков и ничего не чувствовать.

Беллами забирает меня сам. Приезжает на чёрной машине, открывает дверь, помогает сесть. Не смотрит в глаза. Не касается дольше, чем нужно. Мы едем молча. Я смотрю в окно, он — на дорогу. Между нами — стена. Выше, чем когда-либо.

Мы приезжаем к нему домой.

Я здесь была один раз — когда устраивала газ в его машине. Тогда я пряталась в тени, ждала, планировала. Теперь я захожу через парадный вход, и он ведёт меня в спальню.

— Отдыхай, — говорит он. — Я в казино, вернусь вечером.

И уходит. Не прощаясь. Не глядя.

Я остаюсь одна в его доме.

Чувствую напряжение в воздухе. Оно висит надо мной, как туча — тяжёлое, липкое, душное. Стены давят. Мебель смотрит. Его запах преследует меня из каждой комнаты.

Мой телефон разбит — он сказал, что купит новый. Компьютер чёрт знает где — остался в подвале у Джулиана или в машине, или его забрали его люди. У меня ничего нет. Ни связи с Джошем, ни планов, ни доски с его фотографией. Только я и он. В его доме.

Я очень испугана и напряжена. Каждый шорох заставляет вздрагивать. Каждый скрип половиц — замирать. Я не знаю, что он знает. Не знаю, что он чувствует. Не знаю, чего ждать.

Но стараюсь не показывать этого.

Я хожу по дому, как привидение. Пью воду из его стаканов. Смотрю в его окна. Жду.

Вечером он возвращается из казино.

Я слышу, как открывается дверь. Его шаги — тяжёлые, уверенные. Он поднимается по лестнице. Заходит в комнату.

— Привет, — говорю я.

Сижу на кровати, поджав ноги. В чужой футболке, которую он дал мне утром. Без макияжа, с заживающими шрамами на лице.

Он кивает. Молча. Снимает пиджак, бросает на кресло. Расстёгивает манжеты, закатывает рукава. Его движения — размеренные, спокойные. Слишком спокойные.

— Я уже тоже могу выйти на работу, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Я в порядке, правда.

Он усмехается. Коротко, без тепла. Подходит ко мне.

Я замираю. Сердце начинает биться чаще. Он останавливается в шаге, смотрит сверху вниз. Потом делает ещё шаг — зажимает меня между собой и шкафом. Я прижимаюсь спиной к дереву, чувствую холод через тонкую ткань футболки.

Он кладёт руки на мою талию.

Его пальцы — горячие, тяжёлые — ложатся на мою кожу через ткань. Я чувствую их вес, их власть. Они не двигаются — просто лежат, как клеймо.

— Выйдешь на днях, — говорит он. Голос — низкий, ровный, без интонаций. — Пока... пока иди сюда.

Он тянет меня к себе.

Внутри меня всё кричит. Нет. Нет, только не это. Не сейчас. Не после всего.

Мне страшно. До дрожи, до холодного пота, до кома в горле. Мне противно. Его руки, его запах, его близость — всё вызывает тошноту. Я не хочу, чтобы он касался меня. Не хочу чувствовать его тепло. Не хочу видеть его глаза, которые смотрят на меня так, будто я — вещь. Будто я — та, кто принадлежит ему.

Но я не двигаюсь. Не отстраняюсь. Позволяю притянуть себя.

Потому что я всё ещё играю роль.

Потому что если он узнает, что я знаю, что он знает — я умру. Не физически. Нет. Я умру как Сабрина. И останусь никем.

Я кладу руки ему на грудь. Чувствую, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Не так, как моё.

— Беллами, — шепчу я. — Что-то случилось?

Он смотрит на меня. Долго. Слишком долго.

— Всё хорошо, — говорит он. — Ты просто... скучала.

Его руки сжимаются на моей талии сильнее. Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей шее.

Я закрываю глаза. Сжимаю кулаки за его спиной.

И молюсь, чтобы он не заметил, как я дрожу.

Его пальцы скользят по моему лицу — от виска к подбородку, медленно, почти нежно. Я чувствую каждый миллиметр его прикосновения, и каждый миллиметр моей кожи покрывается мурашками. Не от возбуждения. От страха. От отвращения. От того, что я не могу дышать.

Он останавливается на моём подбородке, приподнимает моё лицо, заставляя смотреть в глаза. В его взгляде — холод. Тот самый, который я видела, когда он впервые заметил меня в казино. Только теперь в нём нет интереса хищника к новой игрушке. Теперь в нём — приговор.

— Разденешься для меня, снежная королева? — его голос тихий, почти ласковый, но я слышу под ним сталь. Требование под маской просьбы. Власть под маской нежности.

Снежная королева.

Он знает. Он знает про белые волосы. Про корни, которые я красила каждые три недели. Про то, кем я была до операции. Он дразнит меня. Играет. Проверяет, как далеко я готова зайти.

Внутри меня всё замирает.

Моё сердце бьётся где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Мне страшно. Не так, как в подвале у Джулиана — там был дикий, животный ужас перед смертью. Здесь страх другой. Липкий. Тягучий. Страх перед тем, что он знает. Что он может сделать. Что он сделает, когда я откажусь.

Мне противно. Его пальцы на моём лице, его дыхание, его близость — всё вызывает тошноту. Я чувствую, как к горлу подступает ком, как желудок сжимается в узел. Я хочу оттолкнуть его. Хочу закричать. Хочу сбежать.

Но я не могу.

Я смотрю на него. В его глаза — холодные, стальные, без капли той теплоты, которая была раньше. Он ждёт. Он знает, что я не откажусь. Потому что если я откажусь — я проиграю. Если я откажусь — он поймёт, что я знаю, что он знает. Игра закончится. А вместе с игрой закончится моя жизнь.

Мои руки дрожат, когда я тянусь к подолу футболки. Медленно. Очень медленно. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не при нём.

Я снимаю футболку через голову. Она падает на пол — белый комок ткани, в котором я пыталась спрятаться.

Я стою перед ним в одном белье — чёрном, кружевном, которое надела утром, думая, что сегодня будет обычный день. Мои руки опущены, голова чуть наклонена.

Он ухмыляется. Я вижу это краем глаза — кривую, холодную усмешку, которая раньше казалась мне притягательной, а теперь вызывает только тошноту. Он наклоняется, и я чувствую его губы на своей шее — влажные, горячие, собственнические. Они движутся медленно — от ключицы к уху, от уха к плечу. Я замираю. Не дышу. Пытаюсь отвлечься, думать о чём-то другом. О Джоше. О его дурацкой пижаме с единорогами. О том, как мы пили кофе на кухне и смеялись над чем-то глупым. О маме. О её улыбке. О запахе ванили.

Но у меня не выходит. Каждое прикосновение его губ — как удар током. Каждый поцелуй — как клеймо. Я чувствую его руки на своей талии, его пальцы, которые сжимаются, впиваются в кожу. Я чувствую его дыхание — горячее, тяжёлое, прерывистое. И меня мутит. Меня мутит от него, от себя, от того, что я позволяю этому случиться.

Он расстёгивает мои джинсы. Я слышу щелчок пуговицы, шорох ткани, его дыхание у своего уха. Потом он тянет их вниз — медленно, не спеша. Джинсы падают на пол, обхватывают лодыжки. Я не двигаюсь. Стою, как каменная статуя, как та кукла, которой меня называл Джулиан. Только теперь я в руках другого монстра. Он отбрасывает джинсы в сторону — они падают на пол, на футболку, на мою старую жизнь. Я слышу, как тлеет внутри меня последняя искра гордости. И гаснет.

Я закрываю глаза. Не хочу видеть его лицо. Не хочу видеть свои руки, которые безвольно висят вдоль тела. Не хочу видеть этот чёртов шкаф, к которому он меня прижал, в котором, возможно, до сих пор висит его одежда — та самая, в которой он обнимал меня, когда я дрожала от страха.

— Открой глаза, — говорит он. Голос — тихий, но я слышу в нём приказ. Я подчиняюсь. Потому что я всегда подчинялась.

Я смотрю на него. В его глаза. Там — пустота. Или ненависть. Или боль. Или всё вместе. Я не умею читать его, как раньше. Между нами — стена. Между нами — трупы моих родителей. Между нами — правда, которую он узнал. Между нами — нож, который я так и не всадила.

— Беллами, — шепчу я. Не просьба. Не мольба. Просто имя. Может быть, последнее, что я произнесу сегодня.

Он не отвечает. Он снова наклоняется, целует меня в шею. Выше. Ниже. Я не чувствую ничего. Ничего, кроме холода.

Я закрываю глаза снова. И позволяю этому случиться.

Он тоже раздевается до белья. Я слышу, как падает на пол его рубашка, как звякает ремень. Не смотрю. Не могу. Смотрю в потолок — белый, чистый, равнодушный. Он толкает меня на кровать — не грубо, но уверенно. Я падаю на спину, пружины скрипят под моим весом. Он нависает надо мной — горячий, тяжёлый, чужой. Целует меня. Я отвечаю — механически, потому что должна. Потому что если не отвечу — он поймёт. Потому что моя жизнь зависит от того, насколько хорошо я сыграю сейчас.

Его губы — жёсткие, требовательные. Я чувствую вкус табака и виски, чувствую его язык, его дыхание. Я целую его в ответ — и ненавижу себя за каждое движение губ, за каждый вздох, за то, что не вырываюсь. Он сжимает меня в своих руках — сильно, почти до боли. Я чувствую его пальцы на своей спине, на рёбрах, на талии — везде. Они горячие. Моя кожа — ледяная.

Я так ненавижу его. Ненавижу за то, что он знает. За то, что он играет со мной. За то, что он забрал мою семью, моё лицо, моё имя, мою жизнь. За то, что даже сейчас, когда я лежу под ним, голая и сломленная, он не говорит мне правду. Он просто берёт.

И люблю одновременно. Эту проклятую, невозможную любовь, которая живёт где-то под рёбрами, там, где боль. Я люблю его голос, когда он шептал моё имя. Люблю его руки, когда он обнимал меня в гараже. Люблю его глаза, когда он смотрел на меня в Париже. Люблю того Беллами, которого придумала. Того, который не убивал моих родителей. Того, который любил меня.

Но он не настоящий.

Настоящий — здесь. Надо мной. Внутри меня. Сдирает с меня последнюю одежду, как кожу.

Он стягивает с меня бельё — медленно, небрежно, как будто открывает подарок, в котором уже разочаровался. Я слышу, как кружево рвётся под его пальцами. Не специально — просто ему плевать. Я чувствую холод на своей коже — воздух, стыд, свободу, которой у меня нет.

Я закрываю глаза.

И понимаю: он всё знает. Он знает, кто я. Он знает, зачем пришла. Он знает, что я пыталась его убить. И всё равно делает это. Не потому, что хочет меня. А потому, что хочет наказать.

Мне хочется выть. Кричать. Взять пистолет, который, возможно, лежит в тумбочке, и выстрелить себе в висок. Пулями. Много. Чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить. Чтобы не любить.

Но я не двигаюсь. Лежу, смотрю в потолок, чувствую его руки на своём теле, и не двигаюсь.

— Сабрина, — шепчет он.

Я знаю, что он хочет сказать — "Мэдисон". Но не говорит. Игра продолжается.

— Да, — отвечаю я.

Он берёт моё лицо в свои руки, заставляет смотреть на него.

— Ты моя, — говорит он.

Не вопрос. Утверждение.

— Твоя, — шепчу я.

Ложь.

Правда.

Я ненавижу его.

Я люблю его.

Я хочу умереть.

Он целует меня снова. Я позволяю.

Потому что нет выбора.

Потому что я всё ещё играю.

И потому что, возможно, эта роль — единственное, что у меня осталось.

Это происходит. Он входит в меня, и мир взрывается — не яркими красками, не оргазмом, не страстью. Боль. Пустота. Отвращение. Я чувствую себя так, будто мне только что пустили пулю в лоб. Только пуля — это миг, а это длится. Бесконечно. Невыносимо.

Мне хочется выть. По-звериному, громко, навзрыд. Но я кусаю губу, сдерживаюсь. Нельзя. Не сейчас. Я сжимаю простыни в кулаках, белые костяшки, красные следы от ногтей. Я считаю до ста. До двухсот. До тысячи. Я пытаюсь уйти в себя, в ту тёмную комнату, где меня нет. Но он не пускает. Каждым движением, каждым дыханием он возвращает меня обратно.

Он двигается во мне — жёстко, уверенно, собственнически. Без нежности, без той теплоты, которая была раньше. Теперь это не любовь. Это наказание. Это демонстрация власти. Он берёт меня не как женщину — как трофей. Как вещь, которую он нашёл и теперь использует.

Целует меня — глубоко, по-хозяйски. Я отвечаю, потому что должна. Мои губы двигаются в такт его, язык переплетается с его, и меня тошнит. Меня тошнит от его вкуса, от его запаха, от того, что я делаю вид, будто мне это нравится.

Но он видит.

Он всё видит — по моим глазам, по дрожи, по тому, как я сжимаюсь под ним, как отворачиваю лицо, когда он пытается смотреть в глаза. Он видит, насколько мне противно. Я чувствую это по его улыбке — той самой, кривой, холодной, которая теперь будет сниться мне в кошмарах.

И ему это нравится.

Он становится жёстче. Быстрее. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать — от боли, от стыда, от ненависти. Внутри меня всё разрывается. Я ненавижу его. Я ненавижу себя. Я ненавижу каждую секунду, каждое движение, каждый его вздох у моего уха.

Он проводит пальцами по моему животу — медленно, от груди к лобку. Я чувствую его прикосновение как ожог. Каждый миллиметр моей кожи кричит.

Он наклоняется к моему уху, шепчет — горячо, почти ласково, с той интонацией, которая раньше заставляла моё сердце биться чаще:

— У тебя ноги дрожат.

Я не отвечаю. Смотрю в потолок. Сжимаюсь внутри.

Он смеётся. Тихо, довольно.

Продолжает.

А я просто лежу и жду, когда это закончится.

Моё тело живёт своей жизнью — дрожит, выгибается, сжимается вокруг него. Предаёт меня. Я ненавижу своё тело за то, что оно реагирует. За то, что не может остаться мёртвым, как я внутри.

Я закрываю глаза. Представляю, что это не он. Что это кто-то другой. Что меня нет.

Но он здесь. Он внутри меня. И никуда не уйдёт.

— Открой глаза, — говорит он.

Я открываю.

Смотрю на него — на его лицо, на его глаза, на его губы, которые целуют меня сейчас.

И хочу умереть.

Он замирает надо мной. Его дыхание — тяжёлое, горячее — касается моего лица. Пот стекает по его вискам, капает на мою шею. Я смотрю на него снизу вверх — израненная, сломленная, голая, чужая. А он смотрит на меня — и в его глазах нет страсти. Только холодный, спокойный допрос.

— Почему ты боишься меня? — спрашивает он, и его голос — тихий, ровный — заставляет мою кровь застыть в жилах.

Я молчу. Не потому, что не хочу отвечать. Потому что не могу. Ком в горле, язык прилип к нёбу, сердце колотится где-то в ушах.

Словно сам знает ответ.

Он знает. Он всё знает. Моё имя, моих родителей, мою операцию, мои попытки убить его. И сейчас он просто играет со мной — как кошка с мышью, как Джулиан с куклой, как я играла с ним все эти месяцы.

Он проводит пальцами по моей щеке — нежно, почти ласково. Я чувствую его прикосновение, как порез. Как нож. Как те символы, которые Джулиан вырезал на моей ляжке.

— Я делал тебе больно, Мэдс? — шепчет он, и это имя — моё настоящее, похороненное имя — звучит в его устах как приговор.

Я не плачу. Слёзы кончились неделю назад, в том гробу, под землёй. Но внутри меня всё кричит. Внутри меня — маленькая девочка с карими глазами и белыми волосами, которая стоит в луже крови и смотрит на тело матери.

— Ты убил моих родителей, — шепчу я. Голос — чужой, хриплый, не мой. — Ты убил их, а потом искал меня. Чтобы убить тоже.

Он не отрицает. Не удивляется.

Он не выходит из меня. Остаётся внутри — тяжёлый, горячий, чужой. Я чувствую каждое его движение, каждый вздох, каждый удар сердца, который бьётся в такт моему. Но теперь между нами нет близости. Есть только холод. Только ненависть. Только правда, которая наконец выползла наружу.

Он тянется к тумбочке — медленно, не спеша, не выходя из моего тела. Я слышу, как открывается ящик, как звякает металл. Моё сердце замирает. Он достаёт два пистолета. Чёрные. Тяжёлые. Одинаковые. Один протягивает мне — рукояткой вперёд, как будто приглашает поиграть. Второй держит сам, сжимает пальцами, пробует на вес.

Я плачу. Слёзы текут по щекам, по шее, смешиваясь с потом и его поцелуями, которые ещё не остыли на моей коже. Моё тело дрожит — крупной, судорожной дрожью, которую я не могу контролировать. Мои руки трясутся так, что я не могу взять пистолет.

Он берёт мою руку сам — вкладывает оружие в мои пальцы, сжимает их поверх своих, помогает удержать.

— Тсс... — шепчет он, и его голос — ласковый, нежный — звучит как издевательство. — Чтобы всё было справедливо. Убьём друг друга? Ты ведь не лучше меня.

Я замираю. Смотрю на него сквозь пелену слёз, не веря своим ушам. В его глазах — никакого безумия. Он спокоен. Абсолютно. Как будто предлагает не убийство, а очередную игру в казино. Ставка — наши жизни. Банк — наша ненависть.

— Я убил твоих родителей, — говорит он, и каждое слово — как гвоздь в мою душу. — Ты обманула меня. Разбила моё сердце. Разве ты не такая же сволочь?

Произнося последнее слово, его глаза становятся холоднее. Лёд. Сталь. Пустота, в которой я когда-то искала тепло. Он прижимает пистолет к моему виску — дуло холодное, круглое, обещающее смерть.

— Ну, что скажешь? — шепчет он.

Я смотрю на него. На мужчину, которого ненавижу. На мужчину, которого люблю. На убийцу моих родителей. На того, кто вытащил меня из гроба.

Мои губы дрожат. Я не хочу умирать. Не сейчас, когда я выжила. Не сейчас, когда я впервые за одиннадцать лет почувствовала, что живу.

— Я не хочу умирать... — шепчу я.

— Повтори, — говорит он.

— Я не хочу умирать...

— Повтори, — его голос становится жёстче.

— Я не хочу умирать! — кричу я, срывая горло.

Он смеётся.

Громко, от души, запрокинув голову. Его смех отражается от стен, от моих костей, от моей разбитой души. Он убирает пистолет от моего виска, но не убирает свой от моей груди. Его дуло смотрит мне в сердце.

— Идиотка, — говорит он, и в его голосе — нежность. Странная, изломанная, опасная. — Я тоже не хочу умирать. Поэтому мы не умрём.

Он вынимает пистолет из моей руки — я даже не заметила, как сжала его. Кладет оба на тумбочку. Возвращается ко мне — нависает, входит снова, двигается.

— Но ты будешь страдать, — шепчет он мне в губы. — Как страдал я. Узнав правду. Узнав, что ты — ложь.

Я закрываю глаза.

И позволяю этому случиться.

Потому что я не хочу умирать.

Но жить — тоже не хочу.

*****

Спустя несколько часов я выхожу из его дома.

Ноги дрожат. Всё тело дрожит — мелкой, судорожной дрожью, которую я не могу остановить. Мои лёгкие горят, будто я надышалась дымом в том проклятом Париже. В горле — ком, который я не могу проглотить. По моим щекам текут слёзы — горячие, солёные, бесконечные. Но мои глаза — холодные. Пустые. Как у куклы, которую сломали и выбросили.

Я не оборачиваюсь. Не смотрю на его окна, не смотрю на дверь, за которой осталась часть меня. Я просто иду — вперёд, к своей машине, к своему прошлому, к той, кем я была до него. И к той, кем стала после.

По пути я вижу Зака.

Он стоит у своей машины, курит, смотрит куда-то в сторону. Услышав мои шаги, поворачивает голову. Я вижу, как его лицо меняется — как он сжимает ладони в кулаки, как его челюсть каменеет, как он сглатывает — тяжело, с усилием, будто проглатывает что-то, что не лезет.

Он знает. Зак всегда знал. Он знал, кто я. Знал, зачем пришла. Может быть, даже знал, чем всё кончится. И сейчас он смотрит на меня — на разбитую, сломленную, идущую на дрожащих ногах — и отворачивается.

Не выдерживает. Не может смотреть.

Мне кажется, или в его глазах мелькнуло что-то — жалость? Вина? Стыд? Я не знаю. И не хочу знать. Я просто сажусь в свою машину — ту самую, старую, которую не водила уже недели — и завожу двигатель.

Выезжаю. Прочь от его дома. Прочь от него. Прочь от всего, что я сделала и чего не сделала.

Я еду по ночному Лос-Анджелесу — мимо огней, мимо людей, мимо жизни, которая идёт своим чередом, пока я разваливаюсь на куски. Смотрю на дорогу, на красные огни светофоров, на белые разметки, которые сливаются в одну линию.

Я знаю, что это не конец. Не конец моих страданий. Не конец этой истории. Он не отпустит меня. Я не отпущу его. Мы будем мучить друг друга, пока один из нас не сломается окончательно. Пока не умрёт. Пока не исчезнет.

Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. Смотрю на свои руки — красные, дрожащие, пустые.

— Что дальше, Мэдс? — спрашиваю я себя.

Ответа нет. Как всегда.

Я просто еду. В никуда. В надежде, что когда-нибудь этот путь закончится.