Глава 19. Никто из нас не прыгнет

Проходит ещё пара дней. Я крашу волосы в свой родной оттенок — блонд. Стою перед зеркалом в ванной, в той самой квартире, где всё ещё пахнет Джошем. Его шампунь на полке. Его зубная щётка в стаканчике. Его полотенце — влажное, хотя он не мылся уже давно. Я не могу убрать его вещи. Не могу. Когда отрастут — перестану красить. Пусть будет тот цвет, который дала мне природа. Пусть будет тот цвет, который видел он. Который помнил он. Который любил он. Это единственное, что я могу вернуть. Волосы. Часть себя, которую я убила первой. И я их возвращаю.

Смотрю на себя в зеркало — на светлые корни, на бледное лицо, на красные глаза. Сдерживаю слёзы, но они всё равно текут. По щекам, по шее, по новой-старой краске, которая въедается в кожу. Я вытираю их тыльной стороной ладони, сжимаю челюсть. Не сейчас. Не сегодня.

Я сажусь в машину. Старую, свою, которую не водила неделями. Включаю двигатель, выезжаю на трассу. Город проплывает за окном — дома, люди, деревья, жизнь. Чужая. Равнодушная.

Я закрываю глаза.

И вижу Джоша.

Он сидит на пассажирском сиденье — как всегда, когда мы ездили за кофе. В своей дурацкой шапке, с вечной улыбкой, с капучино в руках. Он что-то говорит, но я не слышу слов. Только его голос — тёплый, знакомый, живой.

— Саб, ты опять не завтракала. Остановимся, купим булочек.

Я смотрю на него — и плачу. Протягиваю руку, хочу дотронуться до его лица. Он улыбается — ярко, по-мальчишески, как улыбался всегда.

— Не грусти, — говорит он. — Я рядом.

Я вздрагиваю.

Открываю глаза.

Пассажирское сиденье пустое. Только моя куртка, только его любимый диск в магнитоле, который я не могу выбросить.

Я вытираю слёзы, сжимаю руль, еду дальше.

Я приезжаю в какое-то кафе. Не наше — не то, где мы сидели с ним, не то, где он приносил мне кофе по утрам. Чужое. Безликое. Маленький столик у окна, пластиковые стулья, запах жареного лука и растворимого кофе.

Я сажусь, заказываю чёрный чай и круассан. Не потому, что хочу есть. Потому что он любил круассаны. Говорил, что они напоминают ему о Париже, где он никогда не был.

Я отламываю кусочек, кладу в рот. Не чувствую вкуса.

Смотрю в окно. Люди идут — кто-то смеётся, кто-то говорит по телефону, кто-то держит за руку ребёнка. Нормальная жизнь. Та, которой у меня никогда не будет. Та, которую он заслуживал.

— Прости меня, Джош, — шепчу я, сжимая круассан в пальцах. — Прости, что я не уберегла тебя. Прости, что не сказала, как сильно ты значил для меня. Прости, что ты умер из-за моей ненависти.

Я допиваю чай. Оставляю деньги на столе. Выхожу.

На улице — солнце. Яркое, слепящее, ненормальное для такого дня. Я поднимаю лицо к небу, закрываю глаза.

— Я буду жить, — говорю я. — Ради тебя. И я убью его. Ради тебя. Клянусь.

Ветер треплет мои светлые волосы, и на секунду мне кажется, что я слышу его смех.

Но это только ветер.

Только ветер.

*****Я сижу в своем баре. Том самом, грязном, на окраине, где пахнет дешёвым виски и чужими секретами. Люди, с которыми я только что подписал контракт, танцуют на танцполе — пьяные, счастливые, живые. Я смотрю на них и не чувствую ничего. Ни радости от сделки. Ни гордости за себя. Ни предвкушения новых денег. Только пустоту. Только тяжесть где-то в груди.

Я сижу с Заком за барной стойкой. Бармен — старый знакомый, ставит передо мной виски, не спрашивая. Я пью. Медленно, без удовольствия, потому что пить быстро — значит возвращаться домой раньше. А домой я не хочу. Дома — она. Её запах на подушке. Её слёзы на моих руках. Её ненависть, которую я заслужил.

Зак смотрит на меня. Я чувствую его взгляд — тяжёлый, обеспокоенный. Он видит моё состояние. Видит, что я здесь, но не здесь. Что пью, но не пьянею. Что смотрю, но не вижу.

— Эй, — он толкает меня локтем в бок. — Ну что мне сделать? Хочешь, девчонку закажу какую-то?

Я качаю головой.

Перед глазами — её лицо. То, как она стояла на коленях у гроба, обнимая мёртвого друга. То, как она ворвалась в мой дом с мокрыми волосами и разбитым сердцем. То, как она била меня, кричала, плакала. Как я смотрел и ничего не чувствовал. Или чувствовал слишком много — но запретил себе это.

— Одной хватило, — говорю я и тяжело вздыхаю.

Зак молчит. Он не спрашивает, кого я имею в виду. Он знает. Он всегда знает.

— Ты убил её друга, — говорит он тихо, чтобы никто не слышал. — Ты знал, что она не простит.

— Я не хочу, чтобы она прощала, — отвечаю я, сжимая стакан. — Я хочу, чтобы она страдала. Так же, как страдал я.

Зак смотрит на меня. В его глазах — жалость. Или осуждение. Я не разбираю.

— И ты страдаешь, — говорит он. — Смотри на себя. Ты мёртвый внутри. Ты убил не его — ты убил себя.

Я допиваю виски. Ставлю стакан на стойку. Звонко, так, что бармен вздрагивает.

— Может быть, — говорю я. — Но я не остановлюсь.

Зак вздыхает, отворачивается. Тоже заказывает виски. Мы пьём молча — под музыку, под смех танцующих, под чужую жизнь, которая течёт мимо.

Я думаю о ней. О её светлых волосах, которые она, наверное, уже вернула. О её глазах — ненастоящих, зелёных, которые смотрели на меня с такой ненавистью. О том, что она, возможно, ненавидит меня больше, чем когда-либо.

И эта мысль — единственное, что согревает меня сейчас.

Я стал таким же, как она. Полным ненависти. И мне это нравится.

Ночью я еду к тому месту. Откуда когда-то чуть не спрыгнул. Где стоял семнадцатилетним мальчишкой, с пустыми карманами и разбитым сердцем. Где смотрел на огни Лос-Анджелеса и думал, что один шаг — и всё закончится. Теперь я приезжаю сюда снова. Стою возле края, курю сигарету. Ветер треплет волосы, дует в лицо холодом.

Она стоит рядом. Её белые волосы — настоящие, родные — разметались по плечам. Блонд, тот самый, который был у неё до операции. Тот, который она спрятала под чёрной краской. У неё закрыты глаза. Я смотрю на её лицо — спокойное, отрешённое. Знаю, что она там видит. Родителей. Джоша. Всех, кого я забрал. Всех, кого она потеряла. Всех, кого она никогда не вернёт.

Я выдыхаю дым ей в лицо. Медленно, намеренно. Её глаза распахиваются. Смотрит на меня — в упор. Я вижу их — такие родные, но такие чужие. Зелёные — ненастоящие, под цвет линз. В них нет той теплоты, которая была раньше. Только ненависть. Глубокая, чистая, обжигающая. Она смотрит на меня, и я чувствую эту ненависть, как удар в грудь.

Она отворачивается. Подходит к краю. Я не успеваю понять, что происходит — она делает шаг. Шатается, балансирует на грани. Ветер дует сильнее, её волосы развеваются. Внизу — темнота. Огни. Смерть. Я ловлю её — резко, сильно, хватаю за руку, за плечо, за куртку. Тяну назад, втаскиваю на безопасную землю, прижимаю к себе. Она не сопротивляется — стоит, как кукла, как тогда в гробу.

— Что за хрень ты творишь? — рычу я, сжимая её плечи так, что, наверное, оставлю синяки. Внутри — паника. Холодная, липкая, как та сырость в подвале.

Она смеётся. Не радостно — горько, надрывно, с надломом. Я вижу её слёзы — они текут по щекам, смешиваясь с ветром. Сквозь смех — боль. Настоящая, выворачивающая наизнанку. Та, которую невозможно спрятать.

— Отпусти, — шепчет она, и её голос срывается. — Дай. Я хочу к ним. Хочу к тем, кого ты забрал.

Я смотрю на неё — на светлые волосы, на мокрые щёки, на разбитые губы. На ту, кто когда-то пыталась меня убить. На ту, кто разбила мне сердце. На ту, кто теперь хочет умереть.

— Нет, — говорю я. — Я не отпущу тебя. Никогда.

Она смотрит на меня — с ненавистью, с болью, с чем-то ещё, чему я не даю названия.

— Ты не можешь решать за меня, — выдыхает она. — Ты уже всё решил. Ты убил всех, кого я любила. Отпусти меня. Пожалуйста.

Пожалуйста...

Я больно сжимаю её запястья, сжимаю так, что она морщится, но не вырывается. Я заставляю её смотреть на себя — в её глаза, полные слёз, боли, ненависти. В её лицо, которое я знаю лучше своего. В её губы, которые шептали моё имя, а теперь проклинают.

— Я не потеряю девушку, которую люблю, — говорю я, и каждое слово — как порез. — Да, я эгоист. Но не потеряю.

Она плачет. Не сдерживается, не прячет лицо, не отворачивается. Слёзы текут ручьями, и я чувствую, как каждая капля прожигает мне кожу.

— Он тоже кого-то любил, — голос у неё срывается, становится тоньше, выше, почти детским. — Его тоже любили. Мои родители тоже любили друг друга. Так почему? Почему?!

Она кричит. Бьёт меня в грудь — кулаками, ладонями, сжатыми пальцами. Не больно — она слабая, сломленная, уставшая. Но каждый удар — как пощёчина. Каждый крик — как нож.

Я перекрикиваю её. Не потому, что хочу заткнуть. Потому что она должна услышать. Должна понять. Должна перестать винить только меня.

— Потому что я ублюдок! — ору я, и мой голос гремит над обрывом, над огнями, над нашими разбитыми жизнями. — Потому что я — мафия! Потому что не знаю жалости!

Она замирает. Смотрит на меня широко открытыми глазами — испуганными, детскими, теми самыми, карими, которые она прячет за линзами.

— Но ты... — я делаю вдох, пытаюсь успокоиться, но голос всё равно дрожит. — Ты могла жить нормально. Могла остаться в другой стране. Ты могла построить что-то новое. Найти счастье. Забыть.

Она молчит.

— Но тебя сожрала месть, — продолжаю я, уже тише, но жёстче. — Убила тебя. Ты пришла ко мне, залезла в мою душу, влюбила меня. А сейчас — вот. Гляди.

Я отпускаю её запястья. Отступаю на шаг. Смотрю на неё — на её белые волосы, на разбитое лицо, на дрожащие губы.

— Где Джош? — спрашиваю я. — Ты убила его. Не я. Ты. Потому что решила играть в эту игру. Потому что не смогла остановиться. Потому что твоя ненависть была сильнее любви к нему.

Она смотрит на меня. В её глазах — уже не ненависть. Боль. Пустота. Осознание.

— Так что, когда будешь смотреть в глаза той девушке, которую он любил, — я делаю шаг назад, к краю, но не к смерти — к правде, — выставляй виноватой только себя.

Она молчит. Долго. Ветер стихает, огни внизу мигают, как свечи на могилах.

— Ты прав, — шепчет она наконец. — Я убила его. Я убила всех.

Она садится на холодный асфальт, обнимает колени, прячет лицо. Я стою рядом, смотрю на неё, и внутри меня что-то ломается.

— Но и ты, Беллами, — слышу я её приглушённый голос. — Ты не невиновен. Твои руки в крови. И в моей тоже.

Я молчу.

Потому что она права.

Мы оба монстры.

Мы оба убийцы.

Мы оба заслужили этот обрыв.

Но никто из нас не прыгнет.