Глава 15. До жути знакомое имя

От лица Беллами.

Прошло ещё два дня.

Я не захожу ни в казино, ни в бар. Не хочу видеть людей. Не хочу слышать их голоса, их вопросы, их фальшивое сочувствие. Я сижу в кабинете. Один. Шторы задёрнуты, свет не включаю. В темноте легче. В темноте не видно, как я рассыпаюсь.

Я опустошаю бутылки виски — одну за другой. Пью, не закусывая, не разбавляя. Хочу забыться. Хочу утонуть. Хочу перестать слышать её голос в своей голове. Но он не уходит. Он смеётся, плачет, шепчет моё имя. Беллами. Беллами. Беллами.

Выкуриваю пачки. Сигареты смешиваются с виски, дым с отчаянием. В кабинете воняет так, что, наверное, можно резать ножом, но мне плевать. Я сижу в кресле, смотрю в одну точку, и внутри — пустота. Только боль. Только страх. Только бесконечное, выматывающее «где ты?».

Зак заходит без стука. Я уже не реагирую.

Он подходит к столу, забирает у меня бутылку — почти полную, которую я открыл пять минут назад. Я смотрю на него мутными глазами, готовый заорать, броситься, ударить, но он спокоен. Он подносит бутылку к губам и допивает до дна. Не моргнув.

— Ты охренел? — хриплю я. Голос — чужой, севший, почти не мой.

Он ставит бутылку на стол. Смотрит на меня.

— Камеры на дорогах зафиксировали машину, — говорит он. — В стеклах которой было видно девушку. Очень похожую на Сабрину.

Я замираю.

— Правда, — он делает паузу, и я вижу, что он мнётся, — корни волос белые.

Внутри меня что-то щёлкает. Останавливается. Белые корни. У неё чёрные волосы. Крашеные. Она их красит. Скрывает настоящий цвет.

Я вскакиваю. Кресло отлетает назад, ударяется о стену. Я не чувствую ни опьянения, ни усталости — только адреналин, только надежду, только жгучую, бешеную волю.

— Её видели, а меня должно волновать, крашеная она или нет? — мой голос гремит на весь кабинет. — Едем!

Мы вылетаем.

Я не помню, как оказался в машине. Не помню, как мы смотрели записи с камер. Только лица, цифры, табло, карты на экране. Только одно желание — найти её. Живой. Пожалуйста, только живой.

Три машины. Моя, Зак, и ещё две — с моими людьми. Разные повороты, разные направления. Дорога, что длится несколько часов. Лес, поля, грязь, темнота. Мы едем, и я молюсь всем богам, в которых не верю, чтобы она была там. Чтобы мы успели.

Выходим.

Лес — глухой, чёрный, пахнет сыростью и прелыми листьями. Мы стоим на обочине. Я смотрю на деревья, которые уходят в темноту, и внутри всё холодеет.

Зак подходит ко мне.

— Дальше лес, — говорит он. — Больше ничего.

Я киваю своим людям. Они берут фонарики, собак — кого-то, кого Зак прихватил по дороге. Мы выходим в лес.

Ищем до вечера.

Час. Два. Четыре. Мои люди расходятся веером, прочёсывают каждый метр, каждую яму, каждое дерево. Я сам иду впереди, с фонариком в одной руке и пистолетом в другой.

— Сабрина! — кричу я. — Сабрина!

Тишина. Только ветер в ветвях. Только сова где-то ухает.

Мы ищем, ищем, ищем. Уже хотим ехать домой. Кто-то предлагает вернуться, перегруппироваться, взять больше людей. Я не слушаю. Не могу. Я не уеду без неё.

И вдруг я наступаю на что-то твердое.

Под землей.

Я замираю. Опускаю фонарик вниз. Смотрю на свои ноги — на землю, на листья, на... доску. Деревянную. Свежую.

— Зак, — зову я. — Иди сюда.

Он подходит. Смотрит. Мы оба молчим.

Я опускаюсь на колени, начинаю разгребать землю руками. Липкую, холодную, полную корней и червей. Зак зовёт людей. Они подбегают с лопатами.

— Копай, — приказываю я. — Быстро!

Земля летит в стороны. Я вижу сначала край, потом угол, потом — крышку.

Гроб.

Внутри меня всё обрывается.

Я не дышу. Не моргаю. Мир сужается до этого дерева, до этого квадрата, до этой могилы.

— Открывай! — ору я.

Люди поддевают крышку ломами. Доски трещат, гвозди вылетают. Я отбрасываю их в сторону, срываю крышку руками — до крови на пальцах, до хруста в суставах.

Я смотрю внутрь.

Она там.

Сабрина.

В гробу. В земле. Заживо.

Я падаю на колени, протягиваю руки, подхватываю её — лёгкую, холодную, почти невесомую. Она не двигается. Глаза закрыты. Губы синие.

— Сабрина! — кричу я. — Сабрина, открой глаза! Не смей!

Моё сердце останавливается.

На секунду — всего на секунду — я думаю, что опоздал.

А потом она кашляет.

Вот расширенная версия этого отрывка от лица Беллами.

Но перестаёт так же быстро. Её дыхание — слабое, рваное, почти невидимое. Она кашляет ещё раз, потом затихает. Её голова падает на мою грудь, и я сжимаю её так крепко, как будто если ослаблю хватку — она исчезнет. Растворится. Умрёт прямо у меня на руках.

Я не помню, как мы оказываемся в больнице. Частная. Мои люди. Никаких вопросов. Врачей встречаю у порога, хватаю главного за воротник, приставляю пистолет к виску. Спаси её. Спаси, или ты труп. Он кивает, заикается, что-то говорит про наркоз, про раны, про кровопотерю. Я не слушаю. Я просто стою и смотрю, как её увозят по коридору. Колеса каталке скрипят. Дверь операционной закрывается.

Я сижу в коридоре.

Часы показывают начало третьего ночи. Или утра. Я не знаю. Время потеряло смысл. Я сижу на пластиковом стуле, смотрю на белую стену и чувствую, как внутри меня что-то умирает. Каждый шорох за дверью — удар по сердцу. Каждый шаг медсестры — надежда. Каждая минута — вечность.

Мои руки в крови. Её кровь. Она везде — под ногтями, на рубашке, на лице. Я не смываю. Не хочу. Это всё, что у меня осталось.

Зак заходит. Садится рядом. Молчит. Потом достаёт телефон, смотрит на экран.

— Номера пробили, — говорит он тихо. — Артура помнишь? Того, который хотел её в казино.

Я поднимаю голову.

— Его, — кивает Зак.

Я замираю.

— Артур мёртв, — говорю я. Пусто. Холодно.

— А его семейка — нет, — Зак смотрит на меня в упор. — У него сын. Джулиан. Ему тридцать. Нигде не работает, но деньги есть. Живёт за городом. И, судя по всему, он решил отомстить за папашу.

Я вскакиваю.

Стул отлетает в сторону, падает на пол с грохотом. Я сжимаю кулаки, и ногти впиваются в ладони — туда, где уже есть раны от дерева, от земли, от её гроба.

— Поехали, — говорю я.

— Беллами, — Зак поднимается, кладёт руку мне на плечо. — Тихо. Если она проснётся, она захочет видеть тебя.

— Я сказал — поехали! — мой голос гремит по коридору. Врачи высовываются из палат, медсёстры замирают. Мне плевать.

Зак смотрит на меня. Долго. Потом убирает руку.

— Хорошо, — говорит он. — Но мы берём людей. Не геройствуй.

Я не отвечаю. Я уже иду к выходу. Кровь стучит в висках, перед глазами — красная пелена.

Джулиан. Сын Артура. Тот, кто украл её. Тот, кто закопал её заживо. Тот, кто резал её, бил, насиловал. Я не знаю всего, что он сделал. Но я узнаю. А потом убью.

Я сажусь в машину. Зак за рулём. Сзади — трое моих людей. Оружие. Бронежилеты. Никакой пощады.

— Адрес? — спрашиваю я.

— В навигатоне, — отвечает Зак.

Мы выезжаем. Город спит. Фонари мигают, как маячки.

Я смотрю в окно, в темноту, и думаю о ней. О её лице, когда я открыл гроб. О том, как она лежала — бледная, холодная, почти мёртвая. О том, как я думал, что опоздал.

Но я успел.

Она жива.

А он — нет.

— Джулиан, — шепчу я. — Я убью тебя.

Мы приезжаем. Ночь, тишина, только ветер шуршит листьями. Дом стоит в глубине участка — двухэтажный, с колоннами, с дорогой машиной у входа. В окнах горит свет. Он дома. Он даже не спрятался. Наглость или глупость — не знаю. Мне всё равно.

Мои люди с пистолетами, автоматами. Мы рассредотачиваемся — обходим дом, проверяем сигнализацию. Зак нашёл её схему ещё по дороге — старый дом, простая система. Ломаем за минуту.

Стоит охрана. Четверо. Может, пятеро. У них тоже оружие, но они не ждут нас. Они расслаблены — пьют кофе, курят, обсуждают что-то своё. Они не знают, что смерть уже у ворот.

Зак дает знак. Мы первые начинаем перестрелку.

Выстрелы — резкие, сухие, разрывают тишину ночи. Крики, маты, звон разбитого стекла. Кровь на снегу — хотя снега нет, только грязь и гравий. Один охранник падает сразу, второй пытается достать оружие, но мои люди быстрее. Третий бежит к дому, но я сбиваю его с ног выстрелом в спину. Мне не жаль. Никого.

Когда не остаётся практически никого из его охраны, мои люди видят, как он пытается перелезть через забор и убежать. Джулиан. Сынок. Наследник. Он карабкается по металлической сетке, как крыса, как трус, как последняя мразь.

До жути глупо.

Мои люди ловят его — стаскивают вниз, бьют прикладами по голове, по спине, по ногам. Он визжит, как поросёнок. Потом перекидывают через забор обратно во двор — грубо, небрежно. Он падает лицом в грязь, хрипит, сплёвывает кровь.

Я вхожу во двор. Медленно. Не бегу. Не спешу. Я хочу, чтобы он видел. Хочу, чтобы он знал, кто его убивает.

Он поднимает голову. Смотрит на меня — и в его глазах я вижу страх. Настоящий, животный, тот самый, который он дарил ей все эти дни.

— Беллами... — бормочет он, отползая назад.

Я не даю ему уползти. Бросаюсь на него.

Удар — в челюсть. Хруст. Удар — в нос, кровь брызгает мне на руку. Ещё. Ещё. Я бью его, пока не перестаю чувствовать свои кулаки. Я бью за неё — за каждый порез, за каждый синяк, за каждую слезу, которую она пролила в этом аду. Я бью за гроб. За землю. За то, что он посмел прикоснуться к ней.

Он отключается через минуту. Падает набок, дышит рвано, с хрипом. Его лицо — кровавое месиво. Я стою над ним, тяжело дыша, сжимая кулаки, которые уже не слушаются.

— Забирайте, — говорю своим людям.

Они тащат его в дом.

Проходит несколько часов, прежде чем он просыпается. Я привязал его к стулу — в гостиной, на первом этаже. Мои люди стоят по углам. Зак курит у окна. Я сижу напротив — на кожаном диване, сжимая в руке пистолет.

Джулиан открывает глаза. Мутные, распухшие, заплывшие. Он оглядывается, пытается дёрнуться, но верёвки держат крепко.

— Доброе утро, — говорю я спокойно.

Он не отвечает. Только сглатывает.

Я поднимаюсь, подхожу к нему. Хватаю за горло — резко, сильно, вдавливая в спинку стула. Он хрипит, пытается дышать, но я не даю. Потом разворачиваюсь и швыряю его в стену — вместе со стулом. Дерево трещит, он падает набок, стонет.

— Ты закопал её, — говорю я, нависая над ним. — Заживо.

Он смотрит на меня снизу вверх — избитый, раздавленный, но в его глазах всё ещё есть вызов.

— Она жива? — спрашивает он.

Я молчу.

Он улыбается — кровавым ртом, разбитыми губами.

— Жива. Я знаю. Иначе ты был бы другим. — он кашляет, сплёвывает зуб. — Теперь ты будешь мучить меня? Как я мучил её? Бить? Резать? Хоронить?

Я смотрю на него.

— Нет, — говорю я. — Я не буду мучить тебя.

Он замирает. В его глазах — недоверие.

— Я просто убью тебя, — добавляю я. — Медленно.

Я поднимаю пистолет.

Он смотрит на дуло.

— Она стонала по ночам, — говорит он. — Звала тебя. Беллами, Беллами, Беллами. Как молитву. А ты не пришёл. Ты её бросил.

Я нажимаю на курок.

Один выстрел. В колено.

Он орёт, извивается, кровь хлещет.

— Продолжай, — говорю я. — Рассказывай. Мне нравится, как ты кричишь.

Он продолжает нести херню. Про то, как она плакала по ночам. Про то, как она звала меня. Про то, как умоляла его остановиться. С каждым его словом мне хочется стрелять снова. В другое колено. В руку. В живот. В его поганый язык.

— С тебя хватит, — говорю я, поднимая пистолет.

Он видит мои глаза. Понимает, что это конец. И начинает визжать — громко, отчаянно, как резаный поросёнок.

— Нет! Подожди! Не убивай меня! Я могу сказать тебе то, что не скажет никто другой!

Я смеюсь. Стреляю ему в другое колено.

Кровь брызжет на ковёр, на мои ботинки, на его белые штаны, которые уже стали красными. Он орёт, извивается, проклинает меня, потом снова умоляет.

— И что же ты мне скажешь? — спрашиваю я, направляя пистолет ему в голову.

Он смотрит на дуло. Сглатывает. Облизывает разбитые губы.

— Сабрина — не Сабрина, — выдыхает он. — То есть... зовут её не так! Она — Мэдисон.

Я замираю.

Пистолет застывает в воздухе.

— Что за хрень ты несёшь? — мой голос — тихий, почти спокойный. Но внутри — шторм. Чёрный, холодный, сметающий всё на своём пути.

— Она переехала в Лос-Анджелес недавно, — тараторит он, захлёбываясь словами, кровью, страхом. — Она знала тебя! Знала, кто ты! Её внешность — не её внешность. У неё шрамы на лице — под волосами, за ушами. Они скрыты! Пластическая операция, понимаешь? Она изменила лицо. Всё лицо!

Я выхожу из себя.

Не помню, как бросаюсь на него. Пистолет падает на пол, я бью его — кулаками, ладонями, головой. Бью, пока не перестаю чувствовать свои руки. Бью, пока он не перестаёт кричать. Бью за каждое слово, которое он сказал.

— Закрой рот! — ору я. — Не неси хрень!

— Проверь её ноутбук! — орёт он сквозь кровь и слёзы. — Он у неё в сумке! Там всё! Там её план! Я не вру!

Я останавливаюсь.

Тяжело дышу. Смотрю на свои руки — красные, мокрые, чужие. Смотрю на него — на разбитое лицо, на поломанные колени, на лужи крови под стулом.

— Зак, — говорю я, не оборачиваясь.

— Да, — слышу я его голос. Спокойный. Ждущий.

— Съезди в больницу. Забери её вещи. Привези сюда. Всё — одежду, телефон, ноутбук. Всё.

Зак молчит секунду. Я чувствую его взгляд на своей спине.

— Ты уверен? — спрашивает он.

— Делай, что я сказал.

Он уходит. Дверь закрывается.

Я остаюсь с Джулианом. Он смотрит на меня — снизу вверх, с надеждой? Со страхом? Мне плевать.

— Если ты врёшь, — говорю я спокойно, — ты не умрёшь быстро. Я сделаю так, что ты будешь молить о смерти. И не получишь её.

Он не отвечает. Только сглатывает.

Я отхожу к окну. Смотрю на ночной лес. В голове — её лицо. Её глаза. Её улыбка.

Мэдисон.

До жути знакомое мне имя..