Глава 14. Как собачка

От лица Беллами.

Я ищу её. Уже пять дней.

Пять дней ада. Пять дней без сна, без еды, без мыслей ни о чём, кроме неё. Я перевернул весь Лос-Анджелес. Был у неё дома — дверь взломали, внутри беспорядок, но не похоже, что она возвращалась. Её ноутбук на столе, доска на стене с моей фотографией — я заметил, но не успел рассмотреть, потому что Зак утащил меня оттуда. Следил за её другом — Джошем, этим мальчишкой, который приходил к казино. Он ничего не знает. Или притворяется. Я не уверен.

Я поставил на уши всех своих людей. Каждое утро, каждый вечер, каждый час — доклады, отчёты, ничего. Зак слышит её имя из моих уст слишком часто. Он не говорит, но я вижу, как он смотрит на меня — с жалостью. Я не хочу его жалости. Я хочу её.

Я не нахожу себе места.

Не могу сидеть — хожу по кабинету, как зверь в клетке. Не могу стоять — опираюсь на стены, на стол, на подоконник. Не могу думать — в голове только её лицо. Её улыбка. Её голос: «Ты первый человек, перед которым я извиняюсь». Её усмешка. Её ненависть — которую я принимал за любовь.

Я стою у окна и курю сигарету. Пятую за час. Город внизу — чужой, холодный, равнодушный. Где-то там она. Живая? Я не знаю. Боюсь знать.

Зак заходит в кабинет. Без стука. Я уже перестал его ругать.

— Ничего, — говорит он, и я слышу в его голосе усталость. — Никаких следов. Камеры в переулке не работали. Соседи ничего не видели. Телефон разбит, последний сигнал — оттуда. Она словно... испарилась.

Я закрываю глаза. Сжимаю подоконник так, что пальцы белеют.

— Ты найдёшь мне Сабрину, — говорю я. Голос ровный, но внутри — шторм. — Чего бы тебе это ни стоило.

Зак кивает.

Я знаю, он сделает всё, что в его силах. Но я боюсь, что даже этого будет мало. Потому что тот, кто забрал её, не дурак. Он не оставляет следов. Он знает, что делает. Он знает, что она — моё слабое место.

Я вижу, что Зак хочет что-то сказать, но молчит. Стоит, переминается с ноги на ногу, смотрит в пол. Я жду. Ненавижу, когда он мнётся.

— Что? — спрашиваю я. — Говори.

Он поднимает на меня глаза. В них — то, чего я боялся всё это время.

— Ты любишь её, — говорит он.

Не вопрос. Утверждение.

Я молчу.

Не отпираюсь. Не злюсь. Просто... молчу. Потому что не могу сказать «нет». Потому что это было бы ложью. А я не лгу.

— Да, — говорю я тихо. — Люблю.

Зак вздыхает. Тяжело, по-отцовски.

— Тогда найди её. Быстро. Пока не стало поздно.

Он выходит.

Я остаюсь у окна.

Сигарета догорает до фильтра, но я не замечаю.

— Сабрина, — шепчу я в стекло. — Где ты?

Тишина.

Я закуриваю новую. И жду.

Ждать я умею. Но с каждым часом ждать становится всё больнее.

---От лица Сабрины.

На следующий день он заходит в подвал.

Я слышу его шаги за минуту до того, как открывается дверь. Я уже знаю эту походку — тяжёлую, уверенную, с лёгким прихрамыванием на правую ногу. Я знаю, как он дышит. Как паузит перед тем, как войти. Как щёлкает зажигалкой, закуривая на лестнице. Я знаю его слишком хорошо для человека, которого хочу убить.

Сегодня он спускается без сигареты.

В одной руке — нож. Тот самый, охотничий, с лезвием, которое уже побывало в моей плоти. В другой — верёвка. Я смотрю на него, и внутри всё сжимается. Я уже боюсь. Не показываю — давно научилась не показывать, — но боюсь. Каждый его визит — новый круг ада. Новый способ сломать меня.

Он подходит. Я не дёргаюсь.

Но он не бьёт. Не режет.

Он наклоняется и — перерезает верёвки.

Я не верю своим глазам. Смотрю, как падают на пол обрывки верёвки, как мои запястья — синие, в кровоподтёках, чужие — наконец-то свободны. Мне становится легче. Только на секунду. Потому что он тут же поднимает пистолет. Направляет мне в лицо.

— Иди за мной, — говорит он. — Сделаешь глупость — убью.

Я киваю. Я научена не спорить. Научена молчать. Мои ноги меня не слушаются — затекли, онемели, потеряли привычку стоять. Я поднимаюсь, держась за стену, шатаясь, как новорождённый жеребёнок. Нога — та, в которую стреляли, — пульсирует болью, повязка пропиталась кровью.

Я делаю шаг. Второй. Третий. Иду за ним, смотрю в его спину, в его затылок, в его руки, которые держат оружие так уверенно.

Вдруг он замирает.

Я останавливаюсь тоже. Сердце колотится где-то в горле.

Он поворачивается ко мне. На его лице — улыбка. Не добрая. Та, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Хотя нет, — говорит он, качая головой. — Не иди. Ползи.

Я смотрю на него.

— Как собачка, — добавляет он, и его глаза блестят в полумраке.

Ползи.

Я стою. Внутри — пустота. Холодная, выжженная пустота, в которой не осталось ничего — ни гордости, ни ненависти, ни желания жить.

Он ждёт. Пистолет смотрит мне в грудь.

Я опускаюсь на колени. Потом на четвереньки.

Ползу.

По бетонному полу, холодному, грязному, усыпанному пылью и моей собственной кровью. Ползу за ним, как собачка. Как кукла. Как вещь, у которой нет имени.

Я не плачу. Слёзы кончились два дня назад.

Я просто ползу. Смотрю на его ботинки и считаю шаги. Раз. Два. Три.

Когда-нибудь, Джулиан. Когда-нибудь ты заплатишь.

Но не сегодня.

Сегодня я просто ползу.

Мы доходим до верха. Мне приходится ползти по лестнице — ступенька за ступенькой, бетон впивается в колени, раздирает кожу до мяса. Я чувствую, как кровь течёт по ногам, оставляя за мной тёмный, липкий след. Джулиан идёт впереди, даже не оборачивается. Ему плевать, успеваю я или нет. Он знает — я не сбегу. Мне некуда бежать.

Он поднимает меня, хватая за горло. Пальцы смыкаются на шее — не сильно, не чтобы задушить, а чтобы показать: он может. Он — хозяин. Я — вещь. Я даже не замечаю, как оказываюсь в машине. Просто секунду назад была на земле, на этой проклятой лестнице, а следующую — сижу на заднем сиденье чёрного внедорожника, между двумя его людьми, с кляпом во рту и с руками, снова связанными за спиной.

Меня везут куда-то. Куда? Я не знаю. За окном — деревья, лес, глушь. Дорога трясёт, и каждый удар отдаётся в моих ранах, в моих сломанных рёбрах, в моей разбитой голове. Я не вижу указателей. Не вижу солнца. Я вижу только спину Джулиана на переднем сиденье. Он спокоен. Он даже улыбается.

Мы приезжаем. Какой-то глухой лес — сосны, темнота, запах сырой земли и прелых листьев. Джулиан выходит первым, открывает мою дверь, хватает за волосы и вытаскивает наружу. Я падаю на колени — на те самые, разбитые, и кричу, но кляп приглушает звук. Его люди держат меня за плечи, за руки, не дают подняться.

Другие его люди копают яму. Глубокую.

Я смотрю на эту яму, и внутри меня всё обрывается. Я знаю, что это. Я знаю, зачем. Я не хочу верить, но вижу своими глазами — они не играют. Они делают это всерьёз.

Проходит полчаса, прежде чем они заканчивают. Лопаты отброшены в сторону, люди вытирают пот. Джулиан подходит к краю ямы, заглядывает внутрь, кивает.

— Тащите, — говорит он.

Они тащат гроб.

Деревянный. Дешёвый. Такой, в котором хоронят бедняков или жертв, которых никто не будет искать. Я смотрю на этот гроб, и меня начинает трясти. Нет. Нет, только не это. Только не так.

Я плачу. Кричу. Вырываюсь. Бью ногами, царапаюсь, кусаю руку, которая держит меня за плечо. Я даже не чувствую боли — только животный, первобытный ужас перед тем, что меня закопают заживо.

Но они сильнее. Их пятеро.

Они поднимают меня и бросают в гроб. Я падаю на дно, ударяюсь головой, и мир плывёт на секунду. А потом — крышка. Тяжёлая, дубовая, закрывается надо мной, отрезая свет, воздух, надежду.

Запирают. Я слышу щелчок засова.

Я бью по крышке — кулаками, ладонями, головой. Кричу — громко, отчаянно, до хрипоты. Мне трудно дышать. Воздуха мало, он спертый, пахнет деревом, землёй и страхом. Я задыхаюсь — от истерики, от паники, от того, что земля сыпется сверху, я слышу, как лопаты вонзаются в грунт, как комья падают на дерево — глухо, тяжело, неумолимо.

Я плачу. У меня истерика.

Я кричу имя Беллами, но он не слышит. И никогда не услышит. Я чувствую, как меня хоронят заживо. Каждый ком земли — ещё один шаг к смерти. Сначала темнота, потом тишина, потом нечем дышать.

И в этот момент я думаю: как я ненавижу Беллами.

Если бы он не убил того человека в казино — его сын не мстил бы сейчас. Если бы я не встретила Беллами — меня бы не похитили. Если бы я не пошла на эту работу, не согласилась играть, не втерлась в доверие — я была бы жива. Свободна. Дома.

Я ненавижу его. Ненавижу за всё — за родителей, за тётю, за Джоша, за себя, за этот гроб, за эту землю, которая сейчас похоронит меня заживо.

Я ненавижу тебя, Беллами.

Я ненавижу тебя больше, чем смерть.

И если я выживу — я убью тебя.

А если нет — я прокляну тебя.

Навсегда.