Глава 13. За свою месть тоже нужно платить

Проходит около двух дней.

Два дня обычной жизни — если жизнь, полная лжи, игры и ненависти, вообще может быть обычной. Я хожу на работу, играю в казино, возвращаюсь домой, смотрю на доску с его лицом, планирую. Джош ночует у меня, на диване, потому что "у него там соседи шумные". Я знаю, что он врет — он просто боится оставлять меня одну. Я позволяю ему остаться.

Сегодня я решила прогуляться после работы.

Отказалась от такси, от водителя, от машины, которую Беллами предлагал мне "на всякий случай". Хочу пройтись пешком. Ночь тёплая, Лос-Анджелес сверкает огнями, а в голове — план. Внутри горит месть. Ненависть. План. Я думаю о нем. О Беллами. О том, как он смотрел на меня в Париже, когда извинялся. О том, как его голос дрожал. О том, как я сделала вид, что принимаю извинения, а внутри смеялась.

Я усмехаюсь, наслаждаюсь каждой секундой. Каждым шагом, каждым глотком ночного воздуха. Я иду по улице, сворачиваю в переулок — короткий путь к дому, через тихий район, где почти нет людей.

Телефон вибрирует. Зак.

Странно. Он никогда мне не звонит. Только пишет.

— Да, Зак? — отвечаю я, прижимая трубку к уху.

— Саб, иди в казино. — Голос у него странный — напряжённый, быстрый. Он не говорит, он почти выдыхает слова.

— Чего? Я только вышла. Партия есть?

— Нет никаких партий. — Он замолкает на секунду. — Саб, слушай. За Беллами следят. За тобой — тоже. Он переживает. Возвращайся в казино.

Я замираю посреди переулка. Оглядываюсь. Вокруг — тишина. Старые здания, припаркованные машины, тусклый свет фонарей. Ни души.

— Ладно, ладно, я иду. — Я пытаюсь говорить спокойно, но внутри всё сжимается. — А кто... кто следит?

Зак не успевает ответить.

Потому что громкий, резкий звук — хлопок, вспышка — разрывает тишину. Моё тело дёргается, ногу пронзает острая, обжигающая боль. Я падаю на колено, телефон вылетает из рук, ударяется об асфальт, и экран разбивается вдребезги — прямо как в тот раз, когда я врезалась в Беллами.

Я не успеваю закричать.

Чья-то тень нависает надо мной. Я пытаюсь поднять голову, увидеть лицо, но темнота сгущается, и в шею впивается игла. Острая. Холодная. Я чувствую, как что-то вливается в мои вены — липкое, чужое, убивающее сознание.

Мир начинает плыть.

Последнее, что я вижу — асфальт, усеянный осколками моего телефона, и чьи-то ботинки. Чёрные. Дорогие.

— Бел... — пытаюсь сказать я.

Язык не слушается.

Темнота.

Беспамятство.

Пустота.

*****Я просыпаюсь в сыром подвале.

Сознание возвращается толчками — сначала звуки: капает вода, где-то далеко гудит вентиляция, скребут крысы. Потом запахи: плесень, сырость, железо и что-то сладковатое, тошнотворное — моя кровь? Или чья-то чужая? Потом боль. Голова раскалывается так, будто кто-то засунул внутрь отбойный молоток. Нога — та, в которую стреляли — пульсирует глухой, тянущей болью, перевязана кое-как, но из-под тряпки сочится кровь.

Я сижу на стуле. Связана. Верёвки впиваются в запястья, лодыжки примотаны к ножкам скотчем — толстым, строительным, не порвёшь. Я дёргаюсь — бесполезно. Только больно.

Прошло уже много времени. Я не знаю, сколько. Часы? Дни? Моё тело одеревенело, в горле пересохло, губы потрескались. Они не давали мне воды. Или я была без сознания слишком долго. Похоже, что долго — судя по тому, как сильно болят все мышцы, будто меня били. Или не били, просто время сделало своё дело.

Я пытаюсь вырваться. Развязаться. Дёргаю запястья, вращаю кистями, пытаюсь найти слабое место в верёвках. Ничего. Они затянуты профессионально — не в первый раз. Я не первая, кто сидит на этом стуле.

— Куда я ввязалась... сука, — шепчу я, и голос звучит чужим — хриплым, слабым, срывающимся.

Я закрываю глаза. Вспоминаю. Переулок. Звонок Зака. Выстрел. Игла в шее. И чьи-то ботинки. Чёрные. Дорогие.

Их обладатель спускается в подвал через минуту.

Я слышу шаги — тяжёлые, уверенные. Скрип лестницы. Потом свет — он включает лампу, висящую под потолком, и жёлтая, больная лампочка раскачивается, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Мужчина. Лет тридцать, не больше. Высокий, худой, с острыми чертами лица и глазами, которые не улыбаются, даже когда улыбаются губы. На нём дорогой чёрный свитер — тонкая шерсть, идеальная посадка — и брюки. Однодневная щетина. Волосы тёмные, зачёсаны назад.

Он усмехается.

Подходит ко мне. Я не дёргаюсь — смотрю на него снизу вверх, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным. Но внутри — холод. Липкий, как та сырость, которая пропитала этот подвал.

Он приподнимает мой подбородок двумя пальцами — так же, как делал Беллами когда-то. Но в его прикосновении нет тепла. Только власть. Только насмешка.

— Проснулась, кукла? — его голос — тихий, ласковый, как у человека, который не торопится. Ему некуда спешить. Я у него.

Я замираю. Молчу.

Он усмехается, наклоняясь ближе. Я чувствую запах его одеколона — дорогого, резкого, чужого. Он смотрит на меня так, будто я — вещь. Игрушка. Трофей.

— А мой отец уже не проснётся, — говорит он, и его голос становится ниже, темнее. — Ты знала моего отца, кукла? Он выиграл тебя в казино. А твой любовник... этот Беллами... он застрелил его. Как собаку. На глазах у всех.

Я смотрю на него. И вдруг — вижу.

Чертова семейная похожесть. Та же линия скул. Те же холодные глаза. Тот же изгиб губ, когда он усмехается. Мужчина, который выиграл меня в казино и хотел прикоснуться. Тот самый. Которого Беллами застрелил в тот вечер.

Его сын.

— Ты... — выдыхаю я, и ненависть поднимается во мне — не к нему, нет. К себе. За то, что я не поняла раньше. За то, что не увидела связи. За то, что позволила себе быть пойманной.

— Я, — кивает он. — Джулиан. Сын Артура. Ты помнишь моего отца, кукла? Он хотел тебя. Так хотел, что поставил на кон особняк. А Беллами его убил.

Он убирает пальцы с моего подбородка. Отходит на шаг. Достаёт сигарету, закуривает — медленно, смакуя. Выдыхает дым в потолок.

— Теперь я хочу тебя, — говорит он спокойно. — И я получу. Беллами убьёт меня? Возможно. Но сначала он посмотрит, как я забираю то, что ему дорого.

Я смотрю на него. Внутри — не страх. Не ненависть. Холодная, ясная решимость.

— Ты не знаешь меня, Джулиан, — говорю я тихо. — Я не игрушка.

Он дает мне пощечину.

Резко, сильно — моя голова дергается в сторону, и на секунду мир гаснет. Звон в ушах, искры перед глазами. Я чувствую вкус крови на губе — прикусила щеку о зубы. Я замираю. Не двигаюсь. Не дышу.

А потом он смеется.

Не тихо, не сдержанно — в голос, откинув голову, обнажая шею, кадык. Его смех отражается от бетонных стен подвала, множится, возвращается эхом, и я слышу в нем себя. Свою ненависть. Свою злость. Свою боль.

Он кричит — не слова, а звуки, звериные, рваные. Бьет кулаком по стене рядом с моей головой, и я чувствую, как вибрирует бетон. Он кричит, и в его крике — обида. Обида на мир, на судьбу, на Беллами, который когда-то забрал у него отца.

Я смотрю на него, и мне почти... почти жаль его. Потому что я знаю эту боль. Я тоже теряла отца. Я тоже была одиннадцатилетней девочкой, которая стояла в луже крови.

Но мой отец был хорошим человеком. Он не убивал, не насиловал, не торговал людьми. А его отец — конченный убийца. Такой же, как Беллами. Такие же руки в крови. Такие же глаза без жалости.

Джулиан опускается передо мной на корточки.

Его дыхание тяжелое, прерывистое — он успокаивается, берёт себя в руки. Пальцы, ещё дрожащие от гнева, тянутся к карману. Он достает нож.

Не маленький перочинный — нет. Охотничий. С широким лезвием, с рукоятью из чёрного дерева. На лезвии — тусклый отсвет лампы, и этот свет скользит по металлу, как змея.

Моё сердце начинает биться быстрее. Чаще. Громче. Я слышу его в ушах, чувствую в горле, в груди, в каждом сантиметре тела.

Страх.

Настоящий. Липкий. Холодный.

Джулиан вертит нож в руках — играет им, как кошка с мышкой. Перекидывает из ладони в ладонь. Проводит пальцем по лезвию — медленно, почти нежно. На его губах — улыбка. Такая же, как у отца.

Потом он указывает ножом на меня.

— Ты думала, это будет больно? — шепчет он. — Сейчас узнаешь.

Он опускает мои штаны.

Я дёргаюсь. Всё тело напрягается, верёвки впиваются в запястья, скотч на лодыжках трещит, но не рвётся. Я кричу — громко, отчаянно, как тогда, одиннадцать лет назад, когда споткнулась о труп отца.

— Не трогай меня! Убери руки! Отпусти!

Он не слушает. Он занят — смотрит на мою ногу, выбирает место. Ляжка. Внутренняя сторона. Там, где кожа тонкая, нежная, где шрамы будут видны всегда.

— Беллами любит тебя? — спрашивает он, не поднимая глаз. — Хорошо. У него будет возможность смотреть на это каждый раз, когда он захочет тебя.

Первый надрез.

Я не ожидала, насколько это больно. Острый, ослепительный взрыв — словно кто-то влил расплавленный металл под кожу. Я выгибаюсь на стуле, крик разрывает горло — хриплый, нечеловеческий.

Джулиан не останавливается.

Он вырезает на моей ляжке какие-то символы — я не вижу, не могу разобрать. Может быть, буквы. Может быть, знаки. Может быть, просто бессмысленные узоры, чтобы унизить. Чтобы пометить. Чтобы сделать своей.

Я не понимаю, достаточно ли глубоко он режет, чтобы остались шрамы. Чувствую только, как лезвие входит в плоть, как рассекает кожу, как кровь течёт — тёплая, обильная, заливает ногу, капает на пол.

Это настолько больно, что я не могу остановиться кричать.

Крик становится моим единственным голосом. Я ору — от боли, от страха, от бессилия. По моим глазам льются слёзы — горячие, солёные, смешиваясь с кровью, которая течёт по щеке из разбитой губы.

Я не плакала одиннадцать лет. С того самого дня.

Сейчас я плачу.

Джулиан заканчивает. Поднимается, вытирает нож о мою рубашку — белую, которая теперь красная. Прячет его в карман.

Смотрит на меня — сверху вниз, как на вещь, которую только что подписал.

— Теперь ты моя, — говорит он. — Не Беллами. И когда он увидит это... он сойдёт с ума.

Он уходит. Шаги на лестнице. Хлопок двери.

Темнота.

Я остаюсь одна.

Боль. Кровь. Слёзы.

Я опускаю голову, закрываю глаза и шепчу в пустоту:

— За свою месть тоже нужно платить.

Это превращается в мой личный ад.

День за днём он приходит. Я сбилась со счёта — сколько прошло? Три дня? Пять? Неделя? В подвале нет окон, нет времени, есть только он. Его шаги на лестнице. Его усмешка. Его руки.

Он бьёт меня. Каждый день. По лицу, по рёбрам, по животу. Я перестала считать удары, перестала кричать — голоса почти нет, только хрип. Я научилась уходить внутрь себя, в ту тёмную комнату, где меня нет. Где он не может достать.

Он режет меня. Каждый день новые порезы — на руках, на животе, на ногах. Он не хочет убивать — он хочет мучить. Он хочет, чтобы Беллами нашёл меня изуродованной, сломанной, чужой. Он хочет, чтобы Беллами страдал.

С каждым разом его действия становятся всё более омерзительными. Вчера он заставил меня смотреть, как он писает на мою фотографию — ту, что сделал в первый день, когда я была в красном платье. Сегодня он спустился с пистолетом.

Я слышу шаги. Знакомые. Тяжёлые. Я поднимаю голову — сил почти нет, веки слипаются, губы потрескались до крови. Он стоит в свете лампы, и я вижу его улыбку.

В его руке — пистолет. «Глок-17». Такой же, каким Беллами учил меня стрелять в Париже.

Он подходит ко мне. Медленно. Наслаждаясь каждым шагом. Останавливается передо мной, смотрит сверху вниз. Потом берёт пистолет за ствол и проводит дулом по моим губам — медленно, нежно, словно красит их помадой.

Металл — холодный, шершавый, пахнет порохом и маслом. Я чувствую его вкус на языке. Меня тошнит, но я сдерживаюсь.

— Открой ротик, кукла, — говорит он. Голос — тихий, ласковый, почти нежный.

Я замираю.

Не открываю.

Он повторяет — но уже криком. Громко, так, что отскакивает от стен.

— ОТКРОЙ, Я СКАЗАЛ!

Я открываю.

Он вставляет пистолет в мой рот.

Холодный ствол касается нёба, языка, зубов. Я чувствую его вес, его присутствие, его смерть. Сейчас. Один нажатие — и меня нет. Одна секунда — и вся боль закончится.

Никогда. Никогда мне не было настолько страшно.

Не тогда, когда я нашла маму. Не тогда, когда Беллами держал меня у стены. Не тогда, когда я стояла со спичкой в Париже.

Сейчас. С пистолетом во рту, со связанными руками, с кровью, которая течёт по ногам, с мольбой, застрявшей в горле.

Я смотрю на Джулиана. В его глазах — безумие. Он наслаждается. Он счастлив.

— Тихо, — шепчет он, наклоняясь ближе. — Я просто хочу, чтобы ты его пососала.

Я не двигаюсь. Слёзы текут по щекам — сами, я не могу их остановить. Мои губы смыкаются вокруг ствола — не потому, что я хочу. А потому что если я не сделаю это, он выстрелит.

Я ненавижу себя. Я ненавижу его. Я ненавижу Беллами, который не ищет меня, не пришёл, не спас. Я ненавижу всех.

Джулиан смеётся.

— Хорошая кукла, — говорит он. — Беллами повезло.

Он вынимает пистолет из моего рта. Вытирает ствол о мои волосы. Убирает в карман.

— Продолжим завтра, — бросает он и уходит.

Я остаюсь одна.

В темноте.

В боли.

В ненависти.

— Беллами, — шепчу я, и голос срывается. — Я ненавижу тебя....