Глава 12. Ты первая,помни об этом

Он влетает в мой номер на утро.

Я даже не успеваю испугаться — только вздрагиваю, когда дверь с грохотом ударяется о стену. Беллами переступает порог, и я сразу понимаю: что-то не так. Его глаза — бешеные, красные, как будто он не спал всю ночь. Волосы растрёпаны, на рубашке пятна — сажа? кровь? я не разбираю. Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют, и смотрит на меня так, будто я — его личный враг.

Я сижу на кровати с ноутбуком на коленях. Сердце пропускает удар. Палец сам собой нажимает на крышку — еле успеваю закрыть экран до того, как он подходит ко мне.

— Что за игру ты ведёшь? — его голос — низкий, хриплый, срывающийся на крик. — А? Объясни мне!

Он хватает меня за запястья — сильно, почти до боли — и рывком заставляет встать с кровати. Я оказываюсь на ногах раньше, чем успеваю понять, что происходит. Его пальцы сжимают мои руки, и я чувствую, как он трясётся — от злости, от страха, от чего-то, чему я не знаю названия.

Внутри — паника. Холодная, липкая, как тот газ в его машине. Он знает? Догадался? Кто-то сказал? Записали камеры? Я прокручиваю в голове всё, что сделала вчера, каждую секунду, каждый шаг. Нет. Не мог узнать. Не мог.

Я смотрю на него, расширив глаза. Играю испуг — но за испугом прячу тот самый ужас, что он узнал правду. Пытаюсь не показывать, как бьётся моё сердце — так сильно, что, кажется, он слышит. Как дрожат мои руки — не притворно, от страха, что он обо всём догадался.

— Что ты несёшь, Беллами?! — кричу я в ответ, дёргая запястья. Он не отпускает.

Он толкает меня — не сильно, но достаточно, чтобы я спиной ударилась о стену. Голова звенит, в глазах темнеет на секунду. Я смотрю на него снизу вверх, а он нависает надо мной, как стена огня.

Он подходит ближе. Зажимает меня между собой и стеной — я чувствую его дыхание, запах гари, слышу, как бешено колотится его сердце.

— Где ты была вчера вечером? — его голос становится тише, но от этого только страшнее.

— С подругой в кафе! — выплёвываю я. — Где мне ещё быть?

Он смеётся — горько, надтреснуто.

— Быстро ты находишь подруг в Париже, — он наклоняет голову, и в его глазах — холодная сталь. — Всего один день, а у тебя уже есть подруга?

— А что мне нужно было делать? Сидеть в номере и ждать тебя? — я повышаю голос, переходя в атаку. Лучшая защита — нападение. — Ты уехал по делам, не сказал куда, не сказал когда вернёшься. Я не обязана отчитываться перед тобой за каждый шаг.

Он молчит. Смотрит на меня — рентгеновским взглядом, сканирует каждую эмоцию, каждую морщинку на моём лице.

Я вырываю одну руку, хватаю телефон с тумбочки. Он не мешает. Смотрит.

Я открываю переписку. С контактом «Анна».

«Ооо, ты в Париже наконец? Я отпрошусь с работы, встретимся в восемь?»«Давай, соскучилась»

Я показываю ему экран — тычу пальцем так, будто доказываю что-то важное.

— Вот. Смотри. Хочешь — звони. Хочешь — проверяй. Но не смей обвинять меня в том, чего я не делала.

Он смотрит на экран. Долго. Очень долго.

Переписка — фейк, конечно. Я подделала её прошлой ночью, когда вернулась в отель после пожара. На всякий случай. На случай, если он спросит. Я знала, что он спросит. Знала, что он начнёт подозревать. Я умею готовиться.

Он возвращает мне телефон. Замирает. Его плечи опускаются — напряжение уходит, как вода из прорванной плотины.

— Я... — он проводит рукой по лицу, выдыхает. — Ничего.

Он разворачивается и уходит. Не смотрит на меня. Не прощается. Дверь закрывается за ним с тихим, почти виноватым щелчком.

Я стою у стены. Сердце колотится так, что, кажется, рёбра трещат. Ноги дрожат. В ушах — звон.

Я жду тридцать секунд. Сорок. Минуту.

Он не возвращается.

Я выдыхаю.

Медленно сползаю по стене на пол, обнимаю колени и закрываю глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Пронесло, — шепчу я одними губами.

Я спасла себя. Снова. Очередная ложь, очередная роль, очередной день.

Но надолго ли?

Я смотрю на закрытый ноутбук, на телефон, на дверь, за которой он ушёл.

И понимаю: он не успокоится. Он будет искать дальше. Он найдёт.

Вопрос только — когда.

А у меня осталось время только на один удар.

Я должна успеть первой.

*****Спустя несколько часов мы уже в аэропорту.

Париж остаётся за стеклянными стенами терминала — серый, мокрый, чужой. Я смотрю на взлётную полосу и чувствую странную пустоту. Не облегчение. Не тоску. Просто... ничего. Как будто город выжег из меня последние эмоции.

Беллами идёт рядом. Молчит. Не смотрит на меня. Мы не разговаривали с самого утра — после той сцены в номере он просто сказал: «Собирайся, вылетаем». Я не спорила. Собралась за десять минут, даже не позавтракав. Кофе налила в термос, взяла с собой. Круассан, который он просил, засунула в пакет и бросила ему на кровать, когда он был в душе. Не знаю, съел он его или нет. Не спрашивала.

Мы проходим контроль — паспорта, билеты, рамки металлоискателя. Я снимаю куртку, кладу в лоток, прохожу — ничего не пикает. Беллами идёт следом, и я краем глаза вижу, как охранник косится на его татуировки, но не говорит ни слова.

До посадки — двадцать минут. Мы стоим у выхода на посадку, среди толпы — семьи с детьми, бизнесмены в костюмах, парочки, которые обнимаются и целуются перед расставанием. Мы с ним стоим в метре друг от друга, и между нами — стена, которую я построила, и стена, которую построил он.

Я смотрю в сторону, рассматриваю табло с рейсами. Думаю о том, что дома, в Лос-Анджелесе, меня ждёт Джош. Ждёт доска с его фотографией. Ждёт план, который я не могу закончить.

И вдруг он берёт меня за запястье.

Резко — но не больно. Разворачивает к себе. Я смотрю на него снизу вверх — на его уставшее лицо, на тени под глазами, на то, как нервно пульсирует жилка на его шее.

— Не смотри на меня так, будто я твой враг, Саб, — говорит он тихо.

Я усмехаюсь.

— Прости меня, — продолжает он. — Я знаю, я облажался.

Я смеюсь. Коротко, горько, без капли веселья.

— Прости? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Ты издеваешься? Ты теперь за всё будешь меня обвинять? За каждую свою проблему? За каждый пожар?

Я специально говорю про пожар. Смотрю на его реакцию. Он не вздрагивает. Не отводит взгляд.

— Нет, — говорит он. — Я просто... — он замолкает, проводит рукой по лицу, как тогда, в гараже. Потом смотрит на меня прямо, в глаза. — Ты первый человек, перед которым я извиняюсь. Не знаю, важно ли это для тебя, но запомни это.

Я смотрю на него.

В моей голове — пустота. Не потому, что я не знаю, что сказать. А потому, что я знаю слишком много. Знаю, что он никогда не извинялся. Знаю, что он убивал за меньшие провинности. Знаю, что это его способ приблизить меня — показать слабость, которую он никому не показывает.

И я почти ведусь.

Почти.

— Запомнила, — говорю я сухо, выдёргивая запястье из его руки. — Пойдём, самолёт скоро.

Он кивает, и мы идём к выходу на посадку. Сначала он, потом я. Как всегда.

Внутри меня всё клокочет.

Первый человек, перед которым он извиняется.

И этот человек — я.

Та, кто пыталась его убить. Дважды.

Ирония, которую оценила бы даже тётя.

Мы садимся в самолёт. У нас бизнес-класс — он заплатил за билеты, даже не спросив. Я сажусь у окна, он — рядом, у прохода. Между нами — подлокотник, который он не занимает, оставляя мне пространство.

Самолёт взлетает.

Париж остаётся внизу — золотые огни, Эйфелева башня, которая мигает на прощание.

Я смотрю в окно, пока город не превращается в точку, а потом в темноту. Беллами сидит рядом, закрыв глаза, но я знаю — он не спит. Его дыхание — слишком ровное для сна. Его руки — не расслаблены. Он думает. О чём — я не знаю.

Я думаю о его словах.

«Ты первый человек, перед которым я извиняюсь.»

Почему я? Почему сейчас? Почему он вообще решил, что я достойна извинений?

Или это не извинение, а ловушка? Его способ обезоружить меня? Заставить поверить? Растворить мою ненависть в его искусственной уязвимости?

Я не знаю.

****На следующее утро я влетаю домой.

Ключи застревают в замке — руки дрожат от усталости, от адреналина, от того, что я наконец-то дома. Не в Париже, не в отеле, не в его машине, не в его казино. Дома. В своей маленькой, тесной, дешёвой квартире, которая пахнет старым деревом и моими духами.

Джош уже там.

Он сидит на диване в моей пижаме — той самой, с единорогами — смотрит какой-то дурацкий сериал и жуёт чипсы. Увидев меня, он вскакивает, рассыпая крошки по всему дивану, и я бросаюсь к нему, как в пропасть.

— Саб! — орёт он, когда я врезаюсь в него всем телом, обхватываю за шею и сжимаю так, что он хрипит. — Ты меня задушишь!

— Молчи, — шепчу я в его плечо. — Просто молчи.

Мы стоим так посреди гостиной — я в чёрной куртке, с дорожной сумкой на плече, он в пижаме и носках с динозаврами. Я чувствую тепло его тела, слышу, как бьётся его сердце — живое, настоящее, моё. Единственное, что осталось от нормальной жизни.

Он не спрашивает, как прошёл рейс. Не спрашивает, почему я вернулась на день раньше. Просто гладит меня по голове, и я позволяю себе это — быть слабой, быть уставшей, быть почти собой.

Потом мы садимся на кухню, я варю кофе, он достаёт печенье. И я рассказываю всё. Всё-всё-всё.

Про Париж. Про то, как мы гуляли по городу, и я ненавидела каждый его шаг. Про тир, где я стреляла лучше, чем он думает. Про пожар. Про то, как я стояла со спичкой в руке и не могла бросить — а потом бросила. Про его крик в отеле. Про то, как он извинился. Первый раз в жизни.

— Он сказал, что никогда ни перед кем не извинялся, — говорю я, сжимая кружку руками. — А передо мной — извинился.

Джош смотрит на меня. Молчит. Жуёт печенье.

— И ты что? — спрашивает он наконец.

— А что я? — я усмехаюсь. — Улыбнулась. Сыграла обиженную девочку. Сделала вид, что принимаю извинения.

Он качает головой.

— Ты — психопатка, Саб. Ты это знаешь?

— Знаю, — киваю я. — Но он хуже.

Мы смеёмся. Потом ссоримся — из-за того, что Джош съел все мои любимые чипсы, пока меня не было. Я кидаю в него прихваткой, он — полотенцем. Мы ругаемся, как дети, как в старые времена, когда я была Мэдисон, а он просто Джош — мальчишка из соседнего подъезда.

Потом он уходит спать на диван, а я сижу на кухне одна. Пью остывший кофе, смотрю в окно на ночной Лос-Анджелес и думаю о том, что никогда не смогу вернуться в ту жизнь. Ту, где не было Беллами. Где не было плана мести. Где не было ненависти, которая стала моим вторым именем.

Ночью я сижу за доской.

В комнате темно — только свет от ноутбука и маленькая лампа, которую я прикрутила к стене над картой. Доска — мой алтарь. Моё сердце. Моя совесть.

На ней — его лицо. Беллами Джонсон. Улыбающийся на официальном фото. Холодный. Чужой.

Вокруг — стрелки, фотографии, заметки. Его привычки, его слабости, его маршруты, его люди. Кровати, где он спит, казино, где он работает, бары, где он пьёт. Я знаю о нём всё. И ничего.

Я открываю компьютер. Печатаю. Ищу. Копаюсь в базах данных, в старых статьях, в закрытых чатах, о которых обычные люди даже не слышали.

Ничего нового.

Он чист — для внешнего мира. Для полиции. Для журналистов. Для Анны, которая не существует.

Я откидываюсь на спинку стула, смотрю на доску, на его лицо, и думаю о том, что сказал Джош:

— Ты убьёшь его, Саб? Серьёзно? Ты уверена?

Я была уверена. Одиннадцать лет. А теперь...

Я смотрю на свои руки. На те самые, которые держали спичку в Париже. На те, которые выжимали газ в его машине.

Я не знаю, кто я теперь.

Охотница? Жертва? Или просто девушка, которая слишком долго играет роль, чтобы вспомнить, где заканчивается спектакль и начинается жизнь?

Я закрываю ноутбук. Задуваю лампу. В темноте остаётся только доска — его лицо, освещённое уличным фонарём из окна.

— Кто ты, Беллами? — шепчу я. — И кто я рядом с тобой?

Ответа нет.

Тишина.

Я иду спать. Но не сплю. Смотрю в потолок и считаю до ста.

Сто. Двести. Тысяча.

Он в моей голове. Его голос. Его извинение.

Я засыпаю под утро, и мне снится мама. Она улыбается. Протягивает руку.

Я просыпаюсь в слезах.

Джош приносит кофе.

— Опять? — спрашивает он.

Я киваю.

Мы пьём кофе молча. И это — самый честный разговор за последние дни.

Вечером я иду на работу.

Лос-Анджелес встречает меня жарой и запахом бензина. После парижской прохлады город кажется раскалённой сковородой — душно, серо, и каждый выхлоп заставляет морщиться. Я иду в казино пешком — мне нужно проветрить голову, собраться с мыслями, оставить дом за порогом.

Захожу через служебный вход — так быстрее, меньше лишних глаз. Охранник кивает, пропускает. Своя. Я поправляю платье — сегодня красное, короткое, вызывающее. Волосы распущены, помада — алая, под цвет платья.

Здороваюсь с Заком.

Он стоит у барной стойки, пьёт виски и разговаривает с кем-то по телефону. Увидев меня, бросает короткое: "А, вернулась", кивает и отворачивается. Мы не друзья. Он не любит меня — за то, что я слишком много знаю, слишком близко к Беллами, слишком опасна. Но он терпит. Потому что Беллами сказал.

Я прохожу в зал.

Сегодня пятница — много народу, шум, дым, звон фишек. Я сажусь за стол, играю несколько партий. Побеждаю. Потом ещё одну. Ещё. Рука не дрожит, карты слушаются, удача на моей стороне — или мастерство. Четыре партии подряд. Мои противники — мужчины в дорогих костюмах — пожимают плечами, улыбаются, но в глазах — злость. Их обыграла девчонка в красном платье.

Заканчивая одну из партий, я встаю.

Иду к бару.

Сажусь на высокий табурет, скрещиваю ноги. Бармен — знакомый, Марк — уже тянется за бутылкой виски. Не спрашивает, какой. Я пью одно и то же уже несколько месяцев — "Macallan 18". Его любимый. Я ненавижу этот виски. Но пью. Потому что это часть роли.

Делаю глоток. Жидкость обжигает горло, скатывается горячим комком. Я смотрю на зал — огни, лица, суета. Мои глаза ищут Беллами. Его нет. Хорошо. Я хочу побыть одна — насколько это возможно в казино, где каждый второй знает моё имя.

И тут я слышу разговор соседнего столика.

Двое мужчин — в костюмах, с бокалами, расслабленные. Я их не знаю. Возможно, клиенты. Возможно, свои. Не важно.

— Кто это? — спрашивает один из них, кивая в мою сторону.

Я делаю вид, что не слышу. Пью виски.

— Сабрина, — отвечает второй, усмехаясь. — Горячая штучка. Но одна из лучших. Мужиков делает на раз-два.

— Подстилка Джонсона? — первый кривит губы.

Я сжимаю бокал сильнее. Подстилка. Какое мерзкое слово.

— Скорее он её подстилка, — усмехается второй. — Ты видел, как он на неё смотрит? Как щенок.

Они смеются.

Внутри меня всё переворачивается.

Не от обиды — чёрт с ними, пусть говорят что хотят. А от того, что это правда. Он смотрит на меня как щенок. Он извиняется. Он платит за ужины, дарит телефоны, возит в Париж. Он стал моей марионеткой.

А я — его куклой.

Я делаю ещё один глоток. Ставлю бокал. Встаю. Поправляю платье. Прохожу мимо их столика — медленно, так, чтобы они меня заметили. Один из них поднимает голову, встречается со мной взглядом, бледнеет.

— Хорошего вечера, джентльмены, — говорю я, улыбаясь своей ледяной улыбкой.

И ухожу. Не оглядываясь.

В голове — их слова. "Подстилка Джонсона". "Скорее он её подстилка".

Кто я для него? Любовница? Игрушка? Удобная девушка, которая умеет играть и молчать?

И кто он для меня? Враг? Жертва? Или просто мужчина, который случайно разрушил мою жизнь?

Я иду в комнату для персонала. Закрываю дверь. Смотрю на себя в зеркало.

Красное платье. Алая помада. Чёрные волосы.

Чужая.

Я больше не знаю, за кого я играю. И во что.

Но завтра — новый день.

А сегодня — просто доживём до утра.