Глава 11. Я - твое спасение!

Я не знаю, что со мной.

Столько лет я контролировал всё — эмоции, людей, города, жизни. Я был тем, кто держит руку на пульсе мира, кто не позволяет себе слабостей, кто не смотрит назад, потому что назад — только пепел и трупы. А теперь я сижу на краю кровати в парижском отеле, смотрю на стену, за которой она спит, и не могу заснуть.

Потому что в голове — только она.

Я не знаю, почему просыпаюсь и засыпаю с мыслями об этой девушке. Это не укладывается ни в один план, не вписывается ни в одну схему. Она — ошибка в моём идеально выстроенном мире. Глюк. Вирус, который я не могу уничтожить, потому что... потому что не хочу.

Она пробралась в мой дом. В ту ночь, когда я задыхался в машине, она была там. Пришла — будто знала, что мне понадобится помощь. Слишком вовремя. Слишком удачно. Моя паранойя кричит: проверь её. Найди связь. Убедись, что это не ловушка.

Но другая часть меня — та, которую я похоронил много лет назад, — шепчет: она спасла тебя. Без неё ты был бы мёртв.

Она подслушивала мой разговор. В том баре, в первый раз. Я знаю. Зак подтвердил. Она сидела за барной стойкой, пила виски, делала вид, что не слушает. Но я видел — краем глаза, боковым зрением, чутьём хищника, который не доверяет никому. Я должен был вышвырнуть её тогда. Или придушить. Или забыть.

Но я не забыл. Я пригласил её на ужин.

Она стреляет как профи. Сегодня в тире я заметил. Её стойка, её хват, её дыхание — всё было идеальным. Слишком идеальным для дебютантки. А потом она вдруг расслабилась, сделала вид, что запуталась, и попала в восьмёрку. Специально. Я уверен. Она специально промахнулась, чтобы я не заподозрил.

Но я уже заподозрил.

Кто она?

Я не знаю. И это бесит. И притягивает. Я хочу узнать. Хочу разобрать её на части, как механизм, как карты в колоде. Хочу знать, о чём она думает, когда смотрит на меня. Чего боится. Что прячет. Хочу знать её всю — до последней чёрточки, до последнего шрама, до последней лжи.

Мне нравится, как она ставит на место моих людей. Без крика, без угроз — просто взглядом, фразой, улыбкой. Они съёживаются перед ней, хотя она вдвое младше и втрое легче. В ней есть что-то, что заставляет даже Зака замолкать на полуслове.

Мне нравится, как она смеётся. Не той фальшивой улыбкой, которую надевает перед игрой. А настоящей — когда забывает, кто я, и просто смеётся, запрокинув голову, как девчонка. В такие моменты я готов отдать всё, чтобы этот смех звучал только для меня.

Мне нравится, как она постоянно сжимает ладони в кулаки. Я заметил это в первый день — когда она сидела напротив меня в казино, когда делала ставку, когда говорила, что не боится. Это жест — сдерживания. Она постоянно что-то сдерживает. И я хочу знать, что именно.

Мне нравится, как она находит выходы из неловких ситуаций. Тот ужин, когда она отказалась от устриц, — я знал, что она врёт. Но она выкрутилась так гладко, так естественно, что я почти поверил. Почти. Она не просто умная — она опасная. Её ум — оружие. И я хочу, чтобы это оружие работало на меня.

Мне нравится, как она любит выигрывать. В ней нет той противной жадности, которая свойственна моим партнёрам. Она не радуется деньгам, не празднует победу, не унижает проигравших. Она просто... побеждает. И в этом есть что-то чистое, почти детское. Как будто каждый выигрыш доказывает ей, что она чего-то стоит.

Вся она мне нравится.

И это пугает больше, чем любой враг.

Потому что я не привык нравиться. Я привык владеть, приказывать, забирать. Но она не забирается. Она сама пришла. И я не знаю, как с этим быть.

Я ложусь на кровать, смотрю в потолок. За стеной — тишина. Она спит.

Я закрываю глаза.

— Кто ты? — шепчу я в темноту.

Ответа нет.

Но завтра я продолжу искать. Потому что теперь у меня есть цель важнее, чем деньги, власть или месть.

Я хочу разгадать её.

Даже если эта загадка убьёт меня.

******— Твою мать.

Я вылетаю из кровати, даже не понимая, где нахожусь. Париж. Отель. Она — за стеной. Сообщение от Зака, которое пришло три минуты назад, горит на экране, как сигнал тревоги.

«Работа ждёт, босс. Есть клиент один, в Париже живёт. Хочет встретиться через два часа. Адрес скинул. Не опаздывай, он нервный.»

Я смотрю на время. Шесть утра. Через два часа — восемь. В Париже, в чужом городе, где мои люди не везде, где каждая встреча — риск. Но клиент есть клиент. А в моём бизнесе отказы не принимают.

— Чёрт, чёрт, чёрт.

Я натягиваю джинсы, на ходу застёгивая ремень. Футболку, свитер, куртку — всё летит в чемодан, хотя я не собираюсь уезжать, просто нервы. Зубы ещё не чищены, кофе не выпит, голова не проснулась. Но деваться некуда.

Я хватаю телефон, пишу Заку:

«Через час буду. Скинь адрес.»

Он отвечает мгновенно — карта, пометки, фотография дома, имя клиента, которого я не узнаю, но это неважно. В моём мире имена часто ничего не значат.

Я выбегаю из номера, даже не закрыв дверь.

На ресепшене — заспанный портье. Я говорю по-английски, потому что французский знаю только на уровне "мерси боку", и тычу пальцем в свой номер:

— Передайте персоналу на моём этаже: девушка в сто двенадцатом. Скажите ей, что у меня срочные дела. Я вернусь к вечеру. Она может завтракать в номере, обедать в ресторане, гулять по городу — всё за мой счёт. И пусть никто её не беспокоит.

Портье кивает, что-то бормочет про "уверенность", но я уже разворачиваюсь и выбегаю на улицу.

Париж встречает меня серым утром, моросящим дождём и запахом круассанов из ближайшей пекарни. Я ненавижу этот город. Слишком красивый, слишком спокойный, слишком... не мой. Но сейчас не до эстетики.

Я сажусь в такси, называю адрес, и мы едем.

За окном проплывают улицы — старые дома, узкие переулки, маленькие кафе, где люди уже пьют кофе и читают газеты. Нормальная жизнь. Та, которой у меня никогда не было.

Я смотрю на телефон. На сообщение, которое не отправил.

«Проснулась? Прости, что ушёл без прощания. Надеюсь, ты не злишься. Увидимся вечером.»

Стираю. Набираю снова.

«Приятного дня. Не скучай.»

Стираю.

«Я скоро.»

Стираю.

Что я вообще делаю? Пишу смс, как влюблённый подросток. Мне тридцать четыре года, я держу в страхе половину Лос-Анджелеса, у меня руки по локоть в крови, а я сижу в парижском такси и боюсь написать девушке слишком мало или слишком много.

Я убираю телефон в карман.

Потом достаю снова.

Печатаю:

«Уехал по делам. Не вздумай улететь без меня.»

Отправляю.

Смотрю на экран, пока не появляется галочка — доставлено.

Потом ещё одна — прочитано.

Она не отвечает.

Я улыбаюсь.

— Идиот, — говорю я себе вслух. Таксист косится в зеркало, но молчит.

Я смотрю на проплывающие мимо дома и думаю о ней. О том, как она спит сейчас, свернувшись калачиком, как её чёрные волосы разметались по подушке. О том, как она удивится, когда портье передаст ей мои слова. О том, что она, наверное, назовёт меня "напущенным индюком" — и это почему-то делает меня счастливым.

Я хочу вернуться.

Сейчас. Немедленно.

Но сначала — работа.

Машина останавливается у нужного дома. Я плачу, выхожу, поправляю куртку. Достаю пистолет из кобуры — проверяю магазин. Вставляю обратно.

— Игра началась, — шепчу я.

И захожу внутрь.

*********От лица Сабрины.

Утром меня достигает нервный срыв.

Я не знаю, с чего это началось. Может быть, с его сообщения — «Не вздумай улететь без меня». Может быть, с тишины парижского утра, которая напомнила мне, как одиноко внутри. Может быть, с того, что я проснулась в чужой постели, в чужом городе, с чужим лицом и чужим именем, и на секунду забыла, как меня зовут на самом деле.

Я сижу на кровати, сжимая простыни в кулаках, и чувствую, как внутри что-то ломается. Трещина. Потом ещё одна. Потом — взрыв.

Я не помню, когда в последний раз плакала. Я не помню, когда в последний раз разрешала себе быть слабой. Но сейчас слёзы текут сами — горячие, солёные, бесконечные. Я зажимаю рот ладонью, чтобы никто не услышал, но звуки всё равно вырываются — хриплые, звериные.

А потом слёзы переходят в крик.

Я кричу в подушку, в одеяло, в пустоту. Я рву свои волосы — чёрные, чужие, ненавистные. Я выдираю их с корнями, чтобы почувствовать боль, чтобы хоть что-то почувствовать, кроме этой выжигающей пустоты. Я бью всё вокруг — подушку, будильник, стакан с водой, который стоит на тумбочке. Стекло разлетается осколками, и я смотрю на них, как на своё отражение.

Разбитая. Расколотая. Несобранная.

Я хочу вернуть себя. Себя. Свои карие глаза, которые смотрели на мир с надеждой. Свои белые волосы, которые мама заплетала в косички. Свою улыбку — настоящую, не фальшивую. Своё имя — Мэдисон, которое я сожгла вместе со старыми фото.

Где? Где всё это?

Умерло. Сгорело. Убито.

Им.

Я чувствую такую злость и ненависть, что никак не описать. Слова не вмещают этого. Это как пожар внутри, который жрёт лёгкие, сердце, мозг. Это как тысячи игл, которые вонзаются в кожу с каждым его «доброе утро», с каждой его улыбкой, с каждым его «ты мне нравишься».

Я ненавижу тебя, Беллами. Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня сомневаться. За то, что я больше не знаю, кто я.

Я перевожу дыхание. Встаю. Иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало — красные глаза, растрёпанные волосы, размазанная тушь. Я напоминаю себе призрака. Того, кто уже умер, но забыл упасть.

Я умываюсь. Холодной водой. Смываю слёзы, ненависть, слабость. Привожу себя в порядок — расчёсываю волосы, заплетаю их в косу. Крашу губы помадой «Вдова». Поправляю платье — чёрное, короткое, убийственное.

В зеркале — Сабрина.

Холодная. Идеальная. Пустая.

Я выхожу из номера.

Спускаюсь в холл. Портье протягивает мне конверт — белый, дорогой, с тиснением отеля. Я открываю. Внутри — записка от него.

«Уехал по делам. Вернусь к вечеру. Завтрак в номере, обед в ресторане — всё оплачено. Не скучай. И не вздумай улететь. P.S. Ты мне должна круассан. Беллами.»

Я сжимаю бумагу в кулаке.

По делам уехал, значит?

Будут тебе дела. За то, что убил моих родителей. За то, что из-за тебя я потеряла себя. За каждую слезу, которую я вытирала в подушку. За каждую ночь, когда я просыпалась с криком. За твои грёбаные комплименты. За твою нежность, которую я ненавижу.

За всё.

---

Уже вечер.

Я гуляю по Парижу одна — без цели, без карты, без мыслей. Ноги несут меня сами, и я не сопротивляюсь. Улицы сменяют одна другую, фонари зажигаются, город переодевается в вечернее платье.

Я останавливаюсь возле какого-то казино.

Вывеска — старая, неоновая, с буквами, которые перегорели наполовину. Не французское — явно не для туристов. Для своих. Для тех, кто знает правила.

Я смотрю внутрь через грязное окно.

И замираю.

Беллами.

Он сидит за столом в окружении незнакомых мужчин. Все в костюмах, все напряжены. Что-то обсуждают — жесты, кивки, стаканы с виски. Он не улыбается. Он в своей стихии — жёсткий, опасный, чужой.

Я прячусь за столб. Сердце колотится где-то в горле.

Я не знаю, что мне делать. Не знаю, зачем я вообще сюда пришла. Не знаю, почему не развернулась и не ушла.

Я так ненавижу его. Так ненавижу. Так...

В мою голову приходит план.

Не план — озарение. Тёмное, липкое, как нефть. Я не думаю — я просто чувствую, что должна. Должна сделать это. Сейчас. Здесь.

Я захожу в казино через чёрный вход.

Охрана куда-то делась — похоже, очень важная встреча, раз все в зале. Все смотрят туда. Никто не смотрит по сторонам. Никто не ждёт девушку в чёрном платье, которая скользит по коридору, как тень.

Нахожу кладовую. Не заперто. Захожу, закрываю за собой дверь. Темнота, запах пыли и хлорки. Стеллажи с коробками, бутылками, тряпками.

Мой глаз находит бензин.

Красные канистры в углу. Полные. Тяжёлые.

А рука — спички в кармане. Всегда со мной. Старая привычка — курить, когда нервы. Но сегодня они пригодятся для другого.

Я смотрю на канистры. Потом на стену, за которой — он. Его голос — я слышу его даже сквозь бетон.

— Я всё сказал. Или вы соглашаетесь, или я ухожу.

Он спорит с ними. Спорит о деньгах. О власти. О земле, которая ему не принадлежит.

Я открываю канистру.

Бензин пахнет резко, тошнотворно. Я выливаю его на пол — на доски, на стены, на коробки. Жидкость растекается быстро, жадно, как ненависть в моей груди.

Я смотрю на свою работу.

В голове — голос мамы: «Мэдс, ты не такая. Ты добрая девочка».

Я была доброй. Была. Пока он не убил её.

Я достаю спички. Чиркаю.

Огонь — маленький, почти игрушечный — пляшет на кончике моей руки.

Я смотрю на него.

И не могу бросить.

Что-то внутри меня кричит: «Остановись. Не делай этого. Ты станешь такой же, как он».

А другой голос — холодный, тихий, Сабрины — говорит: «Сделай это. Пусть горит. Пусть сгорит. Всё. И он, и этот город, и твоя ненависть».

Я стою с зажжённой спичкой. Пламя уже почти дошло до моих пальцев.

Секунда. Две.

Вот расширенная версия этого отрывка от лица Сабрины.

Секунда. Две.

Пламя лижет мои пальцы — горячо, почти нестерпимо. Я смотрю на этот маленький, дрожащий огонь, и в моей голове проносится тысяча мыслей. Мама. Папа. Кровь на стенах. Его улыбка. Его руки, которые обнимали меня в гараже. Его голос: «Ты мне должна круассан».

Я бросаю спичку.

Она падает на пол, пропитанный бензином, и в ту же секунду огонь взрывается — жёлто-оранжевой стеной, с шипением и треском. Жар ударяет в лицо, заставляя отшатнуться. Я быстро отлетаю в сторону, пригибаюсь, заслоняю лицо рукой.

Пламя пожирает кладовую. Коробки вспыхивают, как спичечные. Пластик плавится, стекая по стенам чёрными слезами. Дым заполняет коридор — едкий, чёрный, удушающий.

Я не смотрю назад. Я бегу.

Выхожу через тот же чёрный вход, откуда пришла. Дверь тяжелая, металлическая — я толкаю её плечом, вываливаюсь на улицу, в прохладный вечерний Париж.

На секунду я замираю, прислонившись к стене. Лёгкие горят — от дыма, от бега, от того, что я только что сделала. Я смотрю на свои руки — они дрожат. Не от страха. От того, что я опять нажала на спуск и не смогла дожать.

Я быстро шагаю по улице.

Прочь от казино. Прочь от пожара. Прочь от него.

Я пытаюсь не думать. Пытаюсь стараться не думать. Забиваю голову счётом — раз, два, три, четыре — пока шаги не сливаются в один ритм. Смотрю на мостовую, на свои туфли, на лужи, в которых отражается пламя — далеко позади.

Но мысли всё равно лезут.

Что я сделала? Подожгла здание, где он находится? Где люди? Где невинные, которые просто работают? Что, если огонь распространится быстрее, чем я думала? Что, если он не успеет выйти?

Нет.

Он успеет. Он всегда успевает.

А если нет?

Я останавливаюсь посреди улицы. Люди обходят меня стороной, кто-то что-то говорит по-французски, но я не слышу.

В кармане — телефон.

Я достаю его. Набираю номер. Не думаю — просто делаю.

— 911? Пожар. Адрес... — я называю адрес казино. Голос ровный, холодный. — Приезжайте.

Кладу трубку.

Ухожу дальше.

Я снова попыталась его убить. И снова спасла ему жизнь.

Зачем? Почему я не могу просто дожать? Почему в последний момент рука дрожит, сердце сжимается, а в голове всплывает его лицо — не то, которое было тогда, в ночь убийства, а то, которое сейчас. Живое. Смеющееся. Смотрящее на меня с этой дурацкой нежностью.

Я ненавижу себя за это.

Ненавижу его.

Ненавижу.

Но его испуга — того, что он пережил в машине, того, что он переживёт сегодня, когда узнает о пожаре, — достаточно, чтобы это принесло мне удовольствие.

Пусть боится. Пусть думает, что враги повсюду. Пусть гадает, кто следующий. Пусть живёт в страхе, как я жила последние одиннадцать лет.

Я сворачиваю за угол. Останавливаюсь. Смотрю на небо — там, где клубится дым, подсвеченный заревом.

Где-то там, внутри этого дыма, он выбирается наружу. Кашляет, звонит своим людям, матерится. Ищет виноватых.

А я стою в ста метрах, смотрю на плоды своей работы и чувствую... пустоту.

Ни радости. Ни удовлетворения. Ни гордости.

Только усталость.

— Что ты со мной делаешь, Беллами? — шепчу я.

Ответа нет.

Как всегда.

Я поворачиваюсь и ухожу в ночь. Мне нужно вернуться в отель. Смыть запах дыма. Сделать вид, что я гуляла по городу и ничего не случилось.

А завтра он вернётся.

И я снова буду улыбаться.

Я умею это. Я профессионал.

Но внутри — внутри догорает что-то, что уже никогда не восстановится.

****От лица Беллами.

Мы все чувствуем запах гари. Сначала лёгкий, едва уловимый — можно списать на неполадки на кухне, на пригоревший ужин какого-то гостя, на старую проводку. Я не обращаю внимания. Клиент напротив что-то говорит про проценты, про долю, про уважение. Я киваю, делаю вид, что слушаю, но в голове — почему-то она. Сабрина. Что она сейчас делает? Гуляет по Парижу? Смотрит на Эйфелеву башню? Ест круассан без меня?

Дым становится гуще. Кто-то из персонала начинает кашлять. Я всё ещё не придаю значения — пока огонь не достигает зала.

Пламя врывается через дверь из коридора — жёлто-оранжевое, жадное, с шипением и треском, от которого кровь стынет в жилах. В воздухе — запах гари, плавящегося пластика, паники. Персонал в панике. Крупье бросают столы, официанты выбегают с подносами в руках, гости толкаются, кричат по-французски, по-итальянски, по-английски. Все хотят жить.

Я остаюсь на месте.

Провожу ладонью по лицу — медленно, устало. Внутри всё переворачивается. Не от страха — я не боюсь огня. Я боюсь того, что это не случайность. Меня хотят убить. Снова. Сначала газ в машине, теперь пожар в казино. Кто-то ведёт игру. Кто-то очень хочет, чтобы я сгорел.

У меня судьба такая, что ли? Или это просто работа? В моём мире умирают молодыми. Но я не хочу умирать. Не сейчас. Не тогда, когда я наконец почувствовал, что живу.

Я отхожу как можно дальше от огня — к выходу, через зал, через толпу. Люди обгоняют меня, кто-то толкает плечом, но я не злюсь. У меня нет времени на злость.

Нет, происходит какая-то херня. Всё это неспроста. Газ. Огонь. Кто-то знает, где я, знает, когда, знает, как до меня добраться. Кто-то изнутри? Кто-то из моих? Или кто-то, кто следит за мной.

Я открываю телефон. Палец зависает над кнопкой вызова. 911? Они не успеют. Пожар уже внутри, а машины приедут через десять минут, когда от здания останутся головешки.

Я открываю диалог с Сабриной.

«Тут какая-то херня в казино, я хотел сказать...»

Стираю.

Что я хотел сказать? Что люблю её? Что боюсь не успеть? Что если я сгорю — пусть знает, что она была последней, о ком я думал?

Стираю.

Я не умею говорить такие вещи. Даже в сообщениях. Даже перед смертью.

И тут я слышу сирену.

Пожарная машина — не одна, несколько — подъезжают к зданию, и я чувствую, как напряжение в груди немного отпускает. Кто-то вызвал. Кто-то успел раньше меня.

Я смотрю по сторонам. Мои люди — бледные, растерянные, но живые. Клиенты — кто-то в истерике, кто-то уже на улице. Персонал — выбегает последним, кашляя и закрывая лица руками.

Все спрашивают друг друга:

— Ты позвонил?— Нет, а ты?— Я думал, ты.— Это не я.

Никто не знает. Никто не признаётся.

Пожарные тушат огонь — вода, пена, крики, топот. Вытаскивают людей — тех, кто не успел сам. Кого-то на носилках, кто-то идёт сам, держась за стены. Я стою в стороне, смотрю на этот хаос и чувствую, как внутри холодеет.

Кто-то ведёт эту игру. И этот кто-то — не глупец. Он знает, когда ударить. Он знает, как ударить. Он знает, что я не сдамся.

Но сегодня он ошибся.

Я выхожу на улицу. Воздух здесь — холодный, свежий, пахнет дождём и гарью. Я вдыхаю глубоко, пытаясь выветрить из лёгких дым.

Не глядя на пожар, на людей, на машины, я иду по улице. Ноги несут меня сами. Я останавливаю первое такси, сажусь на заднее сиденье, называю адрес отеля.

Водитель что-то говорит по-французски, но я не слушаю.

Я смотрю в окно. На дым, который поднимается над крышами Парижа. На огни, которые отражаются в мокром асфальте.

В голове — одна мысль.

— Кто ведёт эту игру?

Я прокручиваю имена. Враги. Конкуренты. Люди, которых я перешёл дорогу. Их много. Слишком много. Но никто из них не знает, где я сегодня вечером. Никто, кроме... кроме Зака. И кроме неё.

Я сжимаю телефон в руке.

Сабрина знала, где я? Да. Я сказал ей утром — уехал по делам. Не сказал куда. Но если бы она захотела узнать — она бы узнала. Она умная. У неё связи.

Нет. Не она.

Не может быть она.

Я закрываю глаза и вижу её лицо. Её улыбку. Её руки, которые сжимаются в кулаки.

И чувствую, как внутри разрастается холод.