Глава 10. Я - твоя смерть

Спустя пару дней мы прилетаем в Париж.

Самолёт, такси, отель — всё размывается в одну серую полосу, потому что внутри меня всё кипит. Я сижу рядом с ним в кожаном кресле бизнес-класса, и наши локти почти касаются. Он что-то читает на планшете, иногда бросает на меня короткие взгляды — проверяет, не сплю ли я, не капризничаю ли, не жалко ли мне, что я согласилась.

Мне не жалко. Мне страшно. Потому что чем больше времени я провожу с ним, тем труднее ненавидеть. Но я ненавижу. Я ненавижу его каждый раз, когда он смотрит на меня с этой фальшивой нежностью. Каждый раз, когда его пальцы случайно касаются моих. Каждый раз, когда он смеётся — по-настоящему, открыто, как будто не он убил мою семью. Я сжимаю кулаки под одеялом, которое дали в самолёте, и считаю до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста.

Я здесь не ради удовольствия. Я здесь, чтобы он поверил: я своя. Чтобы якорь его доверия утонул в моих руках как можно глубже. И когда он будет полностью открыт — я ударю. Не сейчас. Но скоро.

Была ли я в Париже раньше? Конечно да. С тётей, пять лет назад. Мы ходили по этим же улицам, ели круассаны в маленьких кафе, и тётя смеялась, когда я пыталась говорить по-французски с ужасным акцентом. Я помню этот город. Помню каждый закоулок. Но Беллами об этом не обязательно знать. Пусть думает, что я впервые вижу Эйфелеву башню. Пусть наслаждается своей ролью спасителя, который открывает мне мир.

— Это Эйфелева башня, — говорит он, указывая куда-то вверх, когда мы выходим из такси. — Построили в тысяча восемьсот восемьдесят девятом. Была входом на Всемирную выставку. Долгое время считалась самым высоким сооружением в мире.

Я смотрю на башню, потом на него. Он рассказывает это так, будто репетировал. Будто я турист, которую нужно впечатлить. Будто он гид, которому заплатили за экскурсию.

— Очень интересно, — говорю я ровным голосом, и внутри меня поднимается волна тошноты. Он стоит на фоне одного из самых романтичных мест в мире — и всё, что я хочу, это всадить нож ему между рёбер.

Он улыбается. Довольный. Счастливый. Он думает, что делает меня счастливой.

Идиот.

Он продолжает экскурсию дальше. Лувр, он рассказывает про Мону Лизу, про стеклянную пирамиду, про королей, которые там жили. Музеи, которых я не просила показывать, даты, факты, сплетни из истории, которые ему кто-то рассказал или он прочитал в интернете прошлой ночью. Я киваю, улыбаюсь, задаю вопросы. А внутри — чёрная, липкая ненависть, которая разрастается с каждым его словом.

— А вот там, — он указывает на маленькое кафе через улицу, — подают лучшие круассаны в Париже. Я проверял.

Я знаю. Я там была с тётей. Мы сидели за столиком у окна, и она учила меня правильно ломать круассан руками, а не резать ножом. Тётя умерла. А он стоит здесь, такой живой, и улыбается мне.

— Обожаю круассаны, — вру я. — Обязательно попробуем.

— Сфоткай меня тут! — говорю я, подходя к башне и вставая в позу.

— О боже, на что я подписался, — вздыхает он, но достаёт телефон.

Он делает несколько кадров — я улыбаюсь, как улыбаются счастливые девушки в отпуске с мужчиной, которого якобы любят. Я даже позволяю себе немного дурачиться — поправляю волосы, закатываю глаза, прошу переснять, потому что «на первой фотографии у меня нос блестит».

Он смеётся. По-настоящему. Я вижу морщинки у его глаз, вижу, как он расслаблен, как не играет роль босса мафии, а просто... мужчина, который гуляет с девушкой.

И ненависть внутри меня становится острее.

Как он смеет быть счастливым? Как он смеет смеяться, когда мои родители лежат в земле? Когда у меня нет дома, нет семьи, нет ничего, кроме мести?

— Пойдём, — говорю я, пряча телефон. — Я хочу есть.

Мы направляемся в ресторан.

Дорогой. С белыми скатертями и свечами, с официантами, которые говорят по-французски с идеальным парижским акцентом. Беллами идёт чуть впереди, и я вижу, как он вдруг напрягается.

Он пытается скрыть лицо.

Низко опускает голову, надвигает капюшон куртки, хотя в Париже солнечно и тепло. Отворачивается от прохожих, от камер, от случайных взглядов. Внутри меня — злорадство.

Не дай бог узнают его. Не дай бог кто-то щёлкнет фото и отправит в новости: «Мафиози Беллами Джонсон замечен в Париже в компании неизвестной девушки». Что скажут его партнёры по бизнесу? Его враги? Его жертвы?

— Ты как будто шпион, — шепчу я, когда мы садимся за столик в самом дальнем углу, откуда не видно окон.

Он криво усмехается.

— Привычка, — говорит он. — В моём мире лучше, чтобы тебя не видели там, где ты не должен быть.

— А ты здесь не должен быть? — спрашиваю я, наклоняя голову.

Он смотрит на меня долго.

— Я здесь должен быть, — говорит он тихо. — С тобой. Остальное неважно.

Я смотрю на него через пламя свечи, и внутри меня всё кипит.

Сволочь. Тварь. Ублюдок.

Ты украл у меня всё, а теперь хочешь украсть ещё и это — мою ненависть? Мою решимость? Мою жажду мести?

Нет.

Я улыбаюсь.

— Ты милый, когда не командуешь, — говорю я.

Он усмехается.

Я делаю глоток воды и смотрю на его руки — те самые, которые, возможно, держали нож. Я представляю, как эти руки сжимаются в агонии. Как его глаза расширяются от ужаса.

Скоро.

Очень скоро.

Мы заказываем устрицы — на этот раз я не боюсь. В ресторане его люди? Сомневаюсь. Франция не его территория. Здесь я могу позволить себе быть смелее.

Он смотрит, как я ем, и улыбается. Довольно. Будто я — его достижение.

— Не смотри на меня так, — говорю я, не поднимая глаз.

— Как?

— Как на десерт.

Он смеётся. Громко, привлекая внимание соседнего столика.

— Ты и есть десерт, — говорит он. — Самый опасный из всех, что я пробовал.

Я поднимаю на него глаза.

В моём взгляде — ненависть. Хорошо спрятанная, но она там. Я чувствую, как она жжёт изнутри, как требует выхода, как шепчет: «Сейчас. Убей его. Возьми нож со стола и всади в его тупую самодовольную шею».

Но я сдерживаюсь.

— Ты даже не представляешь, насколько опасный, — говорю я, и это правда.

Он не понимает. Думает, я кокетничаю. Думает, я флиртую.

Он не знает, что я клянусь его смертью каждый раз, когда вижу его лицо.

Он не знает, что я считаю дни.

Он не знает, что этот Париж — последнее путешествие в его жизни.

Я откидываюсь на спинку стула, смотрю на Эйфелеву башню через окно и улыбаюсь.

— Спасибо, — говорю я. — Что привёз меня сюда.

— Не за что, — отвечает он.

Я знаю, что он думает: «Она начинает оттаивать. Она почти моя».

Глупец.

Я никогда не буду твоей.

Я — твоя смерть.

Просто ты ещё не знаешь об этом.

---Отель — дорогой, старый, с высокими потолками и запахом воска и цветов. Портье кланяется, администратор улыбается, лифт бесшумно везёт нас наверх. Беллами держит меня под локоть — жест собственника, который показывает всему миру: «Она моя».

Я не отдёргиваю руку. Я играю роль.

В холле, пока мы ждём ключ от номера, он поворачивается ко мне. В его глазах — странный блеск. Азарт? Предвкушение?

— На минус первом этаже отеля есть тир, — говорит он, небрежно, как будто речь идёт о спа-салоне или тренажёрном зале. — Хочешь научиться стрелять?

Я замираю на долю секунды.

Внутри — взрыв. Горячая, почти болезненная волна пробегает от макушки до пяток. Хочу ли я научиться стрелять? Хочу ли я? Я уже умею. Я умею лучше, чем любой из его людей. Я умею так, что могу сбить спичку с бутылки на ста метрах. Я умею так, что мои руки не дрожат, даже когда сердце колотится как бешеное.

Он не подозревает.

Ничего.

Я для него — девочка, которая разбила окно в его машине железным прутом. Испуганная, наивная, дрожащая. Та, кого нужно учить всему — как держать вилку, как стрелять, как жить в его мире.

Идиот.

Я сдерживаю усмешку. Киваю.

— Давно хотела попробовать, — говорю я, и мой голос звучит заинтересованно, но с лёгкой робостью. — Только... это не страшно?

— Не страшнее, чем сидеть напротив меня за карточным столом, — отвечает он, усмехаясь.

Мы спускаемся на лифте — этаж минус первый, тир. Длинный коридор, звуки выстрелов, приглушённые бетонными стенами. Запах пороха и масла для оружия. Я вдыхаю этот запах, и внутри меня что-то щёлкает — как затвор.

Моё тело помнит.

Он проводит меня в отдельный кабинет — небольшой, с одной стрелковой позицией, новенькие мишени, инструктор уже ждёт. Беллами кивает ему, и тот выходит, оставляя нас вдвоём.

— Я покажу тебе сначала, — говорит он, беря со стола пистолет. — Это «Глок-17». Девятый калибр. Надёжный, не очень тяжёлый. Хорош для начинающих.

Я смотрю на его руки — как он держит оружие. Уверенно. Привычно. Он делал это тысячи раз. Внутри меня — холодная ярость.

Скоро, Беллами. Ты покажешь мне, как стрелять. А потом я покажу тебе, как это делать по-настоящему.

— Смотри, — говорит он, вставая в стойку, — ноги на ширине плеч, руки прямые, но не зажатые. Спина ровная. Смотри на цель через целик и мушку.

Выстрел.

Грохот в тире отдаётся в ушах. Мишень — десятка, почти в яблочко.

— Видишь? — он оборачивается, улыбаясь. — Ничего сложного.

Я киваю, складываю руки на груди, делаю вид, что внимательно слушаю. Внутри каждая клетка кричит: «Дай мне этот пистолет. Я покажу тебе, кто здесь настоящий стрелок».

— Теперь ты, — он протягивает мне оружие.

Я беру его. Смотрю на свои пальцы, которые обхватывают рукоятку. Чужие. Не мои. Но мышцы помнят. Спина выпрямляется сама, ноги становятся на нужную ширину, руки замирают в идеальной стойке.

Я замечаю, как Беллами смотрит на меня — удивлённо. Я слишком быстро приняла правильную позу. Слишком естественно.

Я тут же расслабляюсь. Опускаю пистолет. Трясу головой.

— Так? — спрашиваю я, делая вид, что запуталась.

— Почти, — говорит он, подходя ближе и поправляя мои руки. — Чуть выше локоть. Смотри прямо.

Я чувствую его тепло. Его пальцы на моём запястье. Его дыхание у моего уха.

Мне хочется развернуться и выстрелить ему в лицо.

Но я не могу. Ещё не время.

Я поднимаю пистолет, прицеливаюсь. Мишень — в десяти метрах. Я вижу её чётко, как будто она на ладони. Мой палец ложится на спусковой крючок.

Выстрел.

Восьмёрка. Не десятка. Я специально промахнулась — на пару сантиметров в сторону. Нельзя показывать всё.

— Неплохо для первого раза, — говорит Беллами, и я слышу в его голосе гордость.

Я опускаю пистолет, поворачиваюсь к нему, улыбаюсь.

— Научишь меня ещё?

— Столько, сколько захочешь, — отвечает он.

Я смотрю на него. На его лицо, на его татуировки, на его глаза, в которых — ни тени подозрения.

Он не знает.

Он не знает, что я уже умею стрелять.

Он не знает, что я тренировалась ради этого дня.

Он не знает, что этот пистолет в моих руках — не игрушка, а приговор.

— Спасибо, — говорю я.

И думаю: «Скоро ты пожалеешь, что научил меня».

Ночь.

Париж за окном — золотые огни, шёпот дождя, далёкий свет Эйфелевой башни, который пульсирует, как второе сердце города. Я сижу на подоконнике в своём номере, поджав колени к груди, и смотрю на этот город, который когда-то любила. Но сейчас я не чувствую ничего, кроме пустоты и усталости.

В руке — телефон.

На коленях — ноутбук с десятком открытых вкладок. Досье на Беллами. Старые статьи. Фотографии его людей. Схемы, которые я рисовала по ночам, пытаясь понять, как подобраться к нему ближе. Теперь я знаю. Я ближе, чем когда-либо. Ближе, чем кто-либо.

Но легче от этого не становится.

Экран телефона загорается. Сообщение от Джоша.

«Не вернулась ещё в Лос?»

Я смотрю на эти слова и чувствую, как внутри что-то сжимается. Джош. Единственный человек, который знает правду. Единственный, кто ждёт меня дома. Единственный, кто помнит Мэдисон — не Сабрину, не холодную убийцу, а ту девчонку, которая боялась темноты и плакала на «Титанике».

Печатаю ответ:

«Нет, мы в Париже.»

Отправляю. Смотрю, как три точки появляются, исчезают, появляются снова. Джош мнётся — я чувствую это даже через экран. Он хочет спросить о том, о чём мы не говорили последние дни. О том, что висит между нами тяжёлым, холодным камнем.

«Ты убьешь его?»

Я смотрю на экран. Внутри — тишина. Ни страха, ни сомнений, ни той горячей, обжигающей ненависти, которая вела меня все эти годы.

Только усталость.

«Да, но не сейчас»

Пальцы двигаются сами. Коротко. Жёстко. Без лишних эмоций.

«А когда?»

Я закрываю глаза. Вспоминаю его лицо сегодня — когда он учил меня стрелять. Как он поправлял мои руки, как его голос звучал мягко, почти нежно. Как он смотрел на меня, когда я попала в восьмёрку, — с гордостью. Как будто я сделала что-то важное. Как будто я — его достижение.

Он не знает.

Он не знает, что я целилась не в мишень. Я целилась в него.

«Когда будет подходящее время»

Отправляю. Жду.

Долгая пауза. Джош печатает, стирает, печатает снова. Я почти слышу его вздох — тяжёлый, усталый, как у человека, который смотрит, как его друг идёт к обрыву.

«А оно вообще будет?»

Я смотрю на этот вопрос. Одиннадцать лет я ждала подходящего времени. Одиннадцать лет я готовилась, училась, планировала. И теперь, когда я близка, как никогда...

Что-то внутри меня сомневается.

Не потому, что я простила. Не потому, что я забыла. А потому, что теперь, когда я узнала его — живого, настоящего, с его болью и страхами, с его татуировками и его странной, уродливой заботой, — убить его стало сложнее.

Раньше он был монстром. Картинкой. Целью на доске.

Теперь он — человек.

И это самое страшное.

«Будет»

Я печатаю это слово, смотрю на него, и оно кажется чужим. Пустым. Как обещание, которое я, возможно, не смогу сдержать.

Джош больше не отвечает. Может быть, уснул. Может быть, просто не нашёл слов.

Я выключаю телефон, закрываю ноутбук. Смотрю на Париж за окном.

Огни гаснут один за другим.

Город засыпает.

А я сижу на подоконнике, обняв колени, и думаю о том, что подходящее время, возможно, уже прошло. Что я упустила его где-то между его улыбкой и моей фальшивой.

Но я не могу остановиться.

Потому что если я остановлюсь — кто я? Кто я без мести?

Я ложусь на кровать, смотрю в потолок.

Скоро.

Скоро.

Скоро.

Это слово становится мантрой. Единственным, что держит меня на плаву.

А за стеной — его комната. Он спит или тоже не спит? Думает обо мне? Строит планы на завтра? Верит, что я та, кем себя называю?

Я закрываю глаза.

— Прости, мама, — шепчу я в темноту. — Прости, что тяну. Я обязательно сделаю это.

Ответа нет.

Как всегда.

Я засыпаю с телефоном в руке и с его именем на губах — проклятием, которое стало слишком привычным.