Глава 9. Ты не ребенок

Одни и те же лица, те же карты, те же ставки. Я играю, выигрываю, иногда проигрываю, улыбаюсь, подмигиваю, пью виски, который ненавижу, и каждый вечер возвращаюсь в пустую квартиру, где меня ждёт доска с его фотографией.

В моей голове только план, план, план.

Чёрт бы побрал этот план.

Я сижу в комнате для персонала. На коленях — чёрное платье, на лице — свежий макияж. Я крашу губы помадой «Вдова», смотрю на себя в маленькое зеркало, которое всегда ношу с собой. Скоро выходить. Очередная партия. Очередной вечер, когда я должна быть идеальной, холодной, неуязвимой.

Я уже собираюсь встать, когда дверь открывается.

Беллами заходит — быстрым, резким шагом, и я слышу, как за его спиной щёлкает замок. Он закрыл дверь. Запер нас вдвоём.

Я замираю с помадой в руке.

Он зол. Это видно по каждому сантиметру его тела — напряжённые плечи, сжатые челюсти, руки, которые он сжимает в кулаки, чтобы не сорваться. Глаза — холодные, стальные — смотрят на меня так, будто я сделала что-то непростительное.

— Можешь смывать всё это, — кивает он на моё лицо. — Ты не играешь.

Я смотрю на него с непониманием. Помада застывает в воздухе.

— Я не понимаю.

— Неудивительно, — его голос становится тише, но от этого только опаснее. — Понимание — не самая сильная черта в тебе. Я сказал: не играешь. Значит, не играешь.

— Почему? — я встаю, ставлю помаду на стол, складываю руки на груди.

Беллами начинает ходить по комнате — туда-сюда, туда-сюда, как зверь в клетке. Его бесит, что я спрашиваю. Бесит, что я не подчиняюсь сразу. Бесит, что я вообще здесь.

— Потому что там сидит самый конченный извращенец, которого я знаю, — выплёвывает он, останавливаясь и глядя на меня в упор. — Я не пущу туда ребёнка.

Я усмехаюсь.

Срывается с губ раньше, чем я успеваю подумать.

— Так значит, теперь я для тебя ребёнок?

Он делает шаг ко мне. Один. Потом второй.

— Послушай, у тебя настроение поссориться? — его голос становится низким, почти шёпотом. — Я сказал: смывай всё это и сиди здесь. Вопросы не обсуждаются.

— Не указывай мне, — говорю я, и в моём голосе появляется сталь, которую я не планировала показывать. — Я такая же работница, как и все они.

Я даже не знаю, зачем я это говорю. Зачем бросаю ему вызов, когда внутри всё кричит: «замолчи, дура, замолчи!»

Но я не могу.

Он подходит ко мне вплотную. Сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Его дыхание — горячее, тяжёлое — касается моего лица, и я чувствую тот самый запах — одеколон, табак, виски.

— Ты не такая же работница, — говорит он тихо, почти не разжимая губ. — Потому что мои работники не смеют разговаривать со мной в таком тоне.

Пауза.

— А ты смеешь.

Я смотрю в его глаза. Вижу в них ярость. И что-то ещё. Что-то, чему я не готова дать имя.

— Может, потому что я не боюсь тебя, — говорю я, и это почти правда.

Он усмехается — криво, зло.

— Тогда ты глупая.

— Возможно, — я не отвожу взгляда. — Но ты сам привёл меня сюда. Сам дал мне работу. Сам сказал, что доверяешь. Так вот, если ты доверяешь — дай мне играть. Или признай, что всё это было игрой. И что я для тебя — просто игрушка, которую можно убрать в ящик, когда становится страшно.

Он смотрит на меня долго. Очень долго.

Я чувствую, как внутри всё дрожит — от страха, от злости, от того, что я перешла черту.

— Ты даже не знаешь, что такое настоящий страх, — говорит он наконец.

Он замирает.

Я вижу, как напрягается его спина, как пальцы сжимаются в кулаки, как он делает медленный, тяжёлый вдох, будто пытается собрать себя по кусочкам. Секунда. Две. Три. Тишина в комнате становится плотной, как смола.

Он разворачивается — не резко, нет, он не из тех, кто срывается. Он разворачивается медленно, контролируя каждое движение, и смотрит на меня так, будто я только что спросила его, не хочет ли он прыгнуть с моста.

— Что ты сказала? — его голос низкий, почти безжизненный, но я слышу — там, внутри, что-то трещит.

Я не отвожу взгляд. Не отступаю. Моё сердце колотится где-то в горле, но лицо — спокойная маска, которую я оттачивала годами.

— Ты переживаешь за меня, да? — повторяю я, медленно, чеканя каждое слово, как карты на зелёном сукне. — Я права? Ты не хочешь, чтобы я играла, не потому, что я плохой игрок. А потому, что тот человек — извращенец. И ты боишься, что он что-то сделает со мной.

Он смотрит на меня. В его глазах — буря. Ярость, которую он пытается сдержать. Стыд, которого он никогда не покажет. И что-то ещё — тёплое, уязвимое, человеческое, что он прячет за стальной маской.

— Ты даже не представляешь, о чём говоришь, — цедит он сквозь зубы.

— Тогда объясни, — я делаю шаг к нему. Один. Маленький, почти незаметный, но он отступает — это движение стоит мне больше, чем любой выигрыш в покере. — Объясни, почему ты так реагируешь. Почему ты вообще пришёл сюда, запер дверь и приказал мне смыть макияж. Ты мог просто сказать по рации, что замена. Но ты пришёл сам.

Он молчит.

Я вижу, как работает его голова — быстро, лихорадочно, ища выход. Он не привык, чтобы его читали. Не привык, чтобы женщина смотрела в него так — прямо, без страха, без лести.

— Сабрина, — его голос становится тише, и в нём появляется что-то, чего я раньше не слышала. Усталость? Тоска? — Ты не понимаешь. Этот человек... он не просто игрок. Он... — он замолкает, проводит рукой по лицу, как будто пытается стереть с себя что-то липкое. — Он смотрит на женщин, как на мясо. И если он выигрывает — он чувствует себя в праве... брать.

Я смотрю на него. И впервые за одиннадцать лет я вижу не убийцу. Не врага. Не монстра.

Я вижу мужчину, который боится.

Не за себя.

За меня.

Внутри меня всё переворачивается. Не от благодарности — никогда. А от того, как сильно я ненавижу его за это право — бояться за меня. За то, что он заставляет меня чувствовать себя... живой.

— Я справлюсь, — говорю я тихо. — Я всегда справляюсь.

— Да господи, — выдыхает он, проводя рукой по лицу, — мне тебя на плечо закинуть и в Париж увести, чтобы ты не пошла туда?

Я замираю.

В голове — пустота. Потом где-то глубоко внутри что-то щёлкает, и смех вырывается наружу — сначала тихий, потом громче, до слёз, до спазма в животе. Я смеюсь так, как не смеялась, наверное, с детства. Искренне. Без фальши. Без маски.

— Я не была там, — выдавливаю я сквозь смех, вытирая выступившие слёзы.

Он смотрит на меня, как на сумасшедшую.

— В Париже? — переспрашивает он с таким видом, будто я сказала, что не дышала воздухом.

— Ни разу, — качаю головой, пытаясь успокоиться, но смех всё ещё пузырится где-то в груди.

Он молчит секунду. Потом уголки его губ поднимаются в той самой усмешке — тёплой, почти домашней.

— Тогда тем более, — говорит он. — Смывай макияж, я заказываю билеты.

— Ты блефуешь, — говорю я, складывая руки на груди.

— Я никогда не блефую в серьёзных вещах, — отвечает он, и я не знаю, шутит он или нет.

Мы смотрим друг на друга. Между нами — метр, стена лжи и правда, которую никто из нас не готов произнести вслух.

— Ладно, — говорю я, вздыхая. — Я не пойду на эту игру.

Он выдыхает — так явно, будто держал воздух в лёгких всё это время.

— Умница, — кивает он. — Сиди здесь. Я скажу, когда можно будет выйти.

Он разворачивается, идёт к двери, от

Он протягивает мне билеты.

Я смотрю на них, потом на него. На его лицо — спокойное, уверенное, с той лёгкой усмешкой, которая бесила меня в первый день знакомства, а теперь... теперь я не знаю, что она со мной делает.

Билеты. Настоящие. До Парижа. Через две недели.

— Ты... ты серьёзно? — мой голос звучит хрипло, потому что внутри меня всё перестало работать. Сердце, лёгкие, мозг — всё застыло в ожидании.

— Я никогда не блефую в серьёзных вещах, — повторяет он свою фразу, и в его глазах — ни тени насмешки. Только странная, пугающая серьёзность. — Ты сказала, что не была там. Я подумал — пора исправлять.

Я сжимаю билеты в пальцах. Они шуршат — тонкая бумага, за которой стоят тысячи километров, чужой город, другой язык, другая жизнь. Жизнь, в которой нет крови на стенах. Нет доски с его фотографией. Нет плана мести.

— Зачем? — шепчу я, поднимая на него глаза. — Зачем ты это делаешь?

Он молчит. Смотрит на меня долго, изучающе, как будто пытается прочитать ответ в моих глацах, но я закрыла их для него навсегда. Или почти навсегда.

— Потому что ты заслуживаешь хотя бы один нормальный день, — говорит он наконец. — Без карт. Без ставок. Без казино. Без всего этого дерьма.

Я смотрю на него, и внутри меня что-то ломается. Не та стена, которую я строила одиннадцать лет. Другая. Та, что держала меня на плаву последние дни.

— Ты странный, Беллами, — говорю я, и голос предательски дрожит.

— Знаю, — он делает шаг назад, засовывая руки в карманы. — Билеты твои. Хочешь — лети одна. Хочешь — бери своего друга. Хочешь — даже меня. Решать тебе.

— Я подумаю, — говорю я, пряча билеты в карман куртки.

Он кивает, разворачивается и уходит. Не попрощавшись. Не оглянувшись.

Я остаюсь одна в коридоре. Сжимаю билеты в кармане, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

---

Следующая ночь. Я решаю действовать.

Слишком долго я ждала. Слишком долго позволяла его голосу, его взгляду, его смеху проникать под кожу, туда, где не должно быть ничего, кроме ненависти. Этот человек — убийца моей семьи. Он не должен пробуждать во мне ничего, кроме ледяной, выжигающей ненависти. Ни улыбки. Ни жалости. Ни той странной теплоты, которая разливается где-то под рёбрами, когда он смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.

Сегодня я напомню себе, кто он.

Сегодня я сделаю шаг, от которого не смогу отступить.

Я на его территории. В его доме. В его чёртовом гараже, где пахнет бензином, дорогим кожей и его одеколоном — тем самым, который преследует меня во снах. Охрана пропустила меня без вопросов — у меня пропуск работника казино, и моё лицо уже знают все его люди.

«К Сабрине вопросов нет», — сказал один из охранников, когда я проходила через ворота. «Своя».

Своя.

Я чуть не рассмеялась ему в лицо.

Я прячусь в тени гаража уже несколько часов. Ноги затекли, спина болит, но я не шевелюсь. Я жду. Как учили. Как тренировалась. Терпение — главное оружие того, у кого нет ничего, кроме времени.

Я сделаю так, что он будет доверять мне ещё сильнее. Привязанность — это якорь. Чем тяжелее якорь, тем труднее его поднять. Тем больнее, когда его вырывают с мясом.

И заодно он помучается.

Пусть почувствует хоть часть того, что чувствовала я. Хоть тень той паники, того ужаса, когда воздух уходит из лёгких, когда нечем дышать, когда мир сужается до одной единственной мысли — «я сейчас умру».

Разница только в том, что я пережила тот ужас.

А он... он просто подышит газом пару минут.

Я слышу звук открывающейся двери. Шаги — тяжёлые, уверенные, его. Он выходит из дома, и я вижу его через щель между ящиками с инструментами.

Беллами спускается в гараж.

Он в одних штанах — низко на бёдрах, без ремня. Без футболки. Босиком. Его тело — карта, которую я ещё не изучила полностью, но сегодня у меня будет время.

Татуировки. Они везде.

На шее — какой-то символ, череп или птица, не разобрать в темноте. На руках — рукава, чёрные, плотные, выходящие на плечи. На груди — большая, в несколько строк, латынь, я не успеваю прочитать. На животе — что-то геометрическое, острое, как лезвие.

Их куча. Слишком много для человека, который не хочет, чтобы его помнили. Скорее наоборот — он хочет, чтобы каждая история, каждая потеря, каждая победа были вырезаны на его коже.

Я смотрю на него, и внутри меня — пустота.

Ни отвращения. Ни ненависти. Ничего.

Только холодный, расчётливый голос в голове: «Сейчас. Нажимай».

Я нажимаю на пульт в своей руке.

Газ, который я установила в его машине несколько часов назад, начинает распускаться. Я видела, как это делают в тех видео, которые Джош приносил мне с чёрного рынка. Баллончик под сиденье, таймер, пульт. Всё просто. Всё смертельно просто. Но не сегодня. Сегодня — только легкое удушье. Только паника. Только страх.

Я вижу, как он замирает у машины, хватается за дверь. Его дыхание становится тяжёлым, прерывистым. Он пытается вдохнуть, но газ заполняет лёгкие, и я вижу, как расширяются его глаза.

Он бьёт по стеклу — раз, другой. Машина заблокирована — я позаботилась об этом. Сигнализация воет на всю улицу, но здесь никого нет, кроме меня.

Его крики не слышны. Только глухие удары кулаками по стёклам, только хрипы, только паника, которую я хотела увидеть.

Я смотрю на него. На убийцу моей семьи, который сейчас задыхается в собственном гараже, и чувствую... ничего.

Пустоту.

Я медленно выхожу из тени.

Мои шаги — тихие, почти неслышные — отдаются эхом в бетонном гараже. Беллами поднимает на меня глаза — мутные, испуганные, непонимающие. Он не может дышать, не может говорить, но я читаю в его взгляде один вопрос: «Как ты здесь оказалась?»

Я делаю то, что умею лучше всего. Я начинаю изображать панику.

— Боже мой! Беллами! Что случилось?! — мой голос высокий, надрывный, дрожащий. Я бросаюсь к машине, дёргаю ручку — заперто. Стучу по стеклу — он внутри, мечется, как зверь в клетке.

Он пытается показать мне что-то — рукой, жестом, но я уже знаю план. Я должна "случайно" найти способ открыть машину.

Я хватаю железный прут, валяющийся в углу, и со всей силы бью по стеклу.

Звон. Осколки разлетаются по полу. Машина каким-то чудом открывается — я нажала кнопку разблокировки в тот же момент, но он не заметил.

Беллами вываливается из машины, хватает ртом воздух, падает на колени, потом на бок. Я бросаюсь к нему, падаю рядом, обнимаю — крепко, так крепко, что он чувствует тепло моего тела.

— Всё хорошо, — шепчу я, гладя его по спине — по голой, мокрой от пота, покрытой татуировками. — Всё хорошо. Ты дышишь. Ты в порядке.

Он тяжело дышит, вцепившись в меня, как в спасательный круг. Я чувствую, как бьётся его сердце — бешено, испуганно. Чувствую, как дрожат его руки.

И я улыбаюсь.

Широко. Довольно. Он не видит — моё лицо спрятано в его плече. Но улыбка эта — самая настоящая. Потому что я сделала это. Я заставила его бояться. Я — Сабрина, девушка, которая носит билеты в Париж в кармане куртки, — только что чуть не убила человека, которого должна ненавидеть.

Но не убила.

Потому что смерть — это слишком легко.

Мы сидим на холодном бетонном полу гаража, обнявшись, и я считаю секунды до того момента, когда он придёт в себя.

Он отстраняется первым. Смотрит на меня — мутными, ещё не совсем осознавшими глазами. Проводит рукой по лицу, вытирает пот.

— Что ты здесь делаешь? — его голос хриплый, сорванный, но в нём уже возвращается сталь.

Я смотрю на него.

Я готовила ответ на этот вопрос весь вчерашний вечер. Репетировала перед зеркалом, пока Джош спал на диване. Отрабатывала интонацию, взгляд, выражение лица.

— Я звонила тебе, — говорю я, и в моём голосе — беспокойство, обида, лёгкая нотка капризности. — Хотела сказать, что подумала насчёт Парижа.

Пауза.

— А у тебя... какие-то проблемы?

Я смотрю на него широко раскрытыми, невинными глазами. Девочка, которая не знает, что такое газ в машине. Девочка, которая просто приехала поговорить о билетах.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Его взгляд — тяжёлый, изучающий — скользит по моему лицу, по моим рукам, по одежде.

— Ты разбила стекло, — говорит он, кивая на машину.

— Ты задыхался, — отвечаю я. — Что я должна была сделать? Стоять и смотреть?

Он молчит.

Потом его лицо смягчается. Напряжение спадает, и он проводит рукой по лицу, выдыхая.

— Ты не представляешь, как вовремя ты пришла, — говорит он тихо. — Ещё пара минут...

— Не надо, — перебиваю я, качая головой. — Не думай об этом. Ты жив. Это главное.

Он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то — благодарность? восхищение? не знаю.

— Тебя спас ребёнок, — говорю я, и в моём голосе — та самая лёгкая насмешка, которую он, кажется, уже начал любить.

Он закатывает глаза. Устало, но с той долей раздражения, которая делает его почти... почти человеком.

— Ты для меня не ребёнок, — говорит он, поправляя сбившееся дыхание. — Я сказал глупость.

Я улыбаюсь. Не той фейковой, репетированной улыбкой, которую надеваю перед игрой. Другой. Живой. Опасной. Потому что даже в этой темноте, в этом гараже, где пахнет газом и страхом, я играю свою лучшую роль.

— А я для тебя? — он заправляет прядь моих волос за ухо, и его пальцы задерживаются на моей щеке дольше, чем нужно. — Я слишком взрослый для тебя?

Его голос — низкий, чуть хриплый после удушья — вибрирует в тишине, как струна. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах нет той холодной стали, которую я привыкла видеть. Только тепло. Только вопрос. Только что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается.

— Нет, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я планировала. — И это меня пугает.

Я вру.

Конечно, я вру.

Ему тридцать четыре. Мне двадцать три. Между нами — одиннадцать лет, сотни километров, тысячи решений, которые сделали его монстром, а меня — охотницей. Он слишком взрослый. Слишком старый. Слишком пропащий. Слишком ужасный — убийца, ублюдок, человек, который перерезал горло моей матери.

Я должна ненавидеть его.

Я ненавижу его.

Я клянусь, что ненавижу.

Но когда он смотрит на меня так, как сейчас — когда в его глазах нет ничего, кроме меня, — я забываю, зачем я здесь. Я забываю про план. Про доску с его фотографией. Про нож в голенище, который ждёт своего часа.

Я забываю всё.

И показываю обратное.

— Ты боишься меня? — спрашивает он, и его большой палец гладит мою скулу.

— Нет, — шепчу я. — Я боюсь себя. Рядом с тобой.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом его губы изгибаются в лёгкой, почти грустной усмешке.

— Тогда мы оба дураки, — говорит он, убирая руку.

Он поднимается с пола, протягивает мне ладонь. Я смотрю на неё — широкую, сильную, с татуировками на пальцах — и беру. Как тогда, в казино. Как всегда.

— Пойдём, — говорит он. — Ты хотела поговорить о Париже.

— Да, — киваю я, вставая. — Но сначала, может, вызовешь полицию? Или своих людей? Кто-то пытался тебя убить.

Он усмехается. Холодно, по-своему.

— Я знаю, — говорит он. — И я найду, кто это сделал.

Я смотрю на него, и внутри меня всё замирает.

Он не найдёт.

Потому что это была я.

— Пошли, — бросает он, обнимая меня за плечи и ведя к дому. — Нам нужно многое обсудить.

Я замираю на полшага от двери.

Краем глаза замечаю чёрные полусферы камер — по углам гаража, над входом, у потолка. Они смотрят на меня мёртвыми стеклянными глазами, и на секунду моё сердце пропускает удар.

Они видели. Всё видели. Как я сидела в тени, как нажимала на пульт, как разбила стекло, как обнимала его на полу. Если запись попадёт не в те руки — если он сам решит пересмотреть её завтра утром, когда успокоится и начнёт задавать вопросы — моя легенда рассыплется в прах. Он увидит, что я не просто так оказалась здесь. Что я ждала. Что моя паника была игрой.

Но потом я вспоминаю.

Я отключила их. Два часа назад, когда только приехала, когда ещё пряталась в тени за ящиками. Я нашла распределительный щиток за гаражом — старый, пыльный, с проводами, которые тянулись к камерам. Просто выдернула нужный предохранитель. Ничего сложного.

Хакер из меня — бомба, но кое-что я умею.

Я улыбаюсь — сама себе, в темноту, в эту маленькую победу.

Беллами ничего не замечает. Он всё ещё тяжело дышит, держится за моё плечо, и его внимание — где угодно, только не на камерах. Он думает о том, кто пытался его убить. Строит догадки, перебирает врагов, прокручивает в голове имена.

А я просто иду рядом.

— Всё в порядке? — спрашивает он, замечая, что я задержалась.

— Да, — отвечаю я, делая шаг к двери. — Споткнулась.

Он кивает, открывает дверь, пропускает меня вперёд.

Мы заходим в дом.

Внутри — темнота, прохлада, запах его парфюма и ещё чего-то — дерева, кожи, дорогого виски. Я здесь впервые, и мои глаза привыкают к темноте. Большие окна, высокие потолки, минимум мебели — всё строгое, дорогое, безликое. Как у человека, который не живёт здесь, а просто ночует.

— Проходи, — говорит он, включая тусклый свет в гостиной. — Садись.

Я сажусь на диван — мягкий, кожаный, холодный. Смотрю, как он идёт к бару, наливает себе виски — полный стакан, почти не разбавляя. Делает глоток, потом второй. Стоит ко мне спиной, и я вижу его татуированную спину, напряжение в плечах.

— Ты не будешь? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Нет, — отвечаю я. — Мне ещё ехать домой.

Он усмехается — тихо, надтреснуто.

— Останься, — говорит он, и это не вопрос. — Сегодня... я не хочу быть один.

Я смотрю на его спину. На татуировки, которые тянутся от шеи до поясницы. На то, как он сжимает стакан так, что костяшки белеют.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Я останусь.

Он поворачивается. Смотрит на меня — усталый, испуганный, почти беззащитный.

— Спасибо, — говорит он.

И я знаю — это ложь. Спасибо тому, кто спас тебя сегодня. Но если бы он знал, что это я пыталась его убить — он бы не благодарил.

Я улыбаюсь. Той самой — тёплой, нежной, спасительной.

— Всегда пожалуйста, — говорю я.

И думаю о том, сколько ещё ночей мне придётся провести рядом с ним, прежде чем я смогу нанести последний удар.