Глава 8. Доверие пораждает доверие

Следующие пару дней проходили обычно.

Я возвращалась домой, собирала информацию, думала над планом. Ела — лишь бы не умереть с голоду. Спала — урывками, по три-четыре часа, просыпаясь от кошмаров, в которых мама звала меня с кровати, залитой кровью. А перед Беллами притворялась, что всё ещё пытаюсь переварить его слова. Что та ночь на смотровой площадке перевернула что-то во мне. Что я смотрю на него иначе — с осторожностью, со страхом, с недоверием.

Он, кажется, верит.

Я жду своего часа.

Сегодня я выхожу из казино после работы. Уже поздно — за полночь, воздух прохладный, небо над Лос-Анджелесом чистое, без единой звезды. Я выдыхаю, тру затекшую шею и мечтаю только об одном: добраться до дома, сбросить туфли и забыться сном без снов.

И тут я вижу его.

Джош.

Стоит у фонаря, в своей дурацкой куртке, с руками в карманах, и улыбается — той самой виноватой улыбкой, которую я знаю с детства. Улыбкой, которая всегда означает проблемы.

Я подхожу к нему быстрым шагом. Сдерживаюсь из последних сил, чтобы не начать орать прямо посреди улицы.

— Что ты здесь делаешь?! — шиплю я, хватая его за локоть и оттаскивая в тень, подальше от камер казино.

— Во-первых, привет, — тянет он, пытаясь сохранить невозмутимость, но я вижу — он нервничает. Пальцы дрожат, глаза бегают.

— Я задала вопрос, — моя хватка на его локте становится сильнее.

— Мне нужны деньги, Саб, — выдыхает он, и вся его дурашливость куда-то исчезает. Остаётся только усталый, встревоженный парень с синяками под глазами.

— Какие к чёрту деньги? — я отпускаю его и делаю шаг назад, скрещивая руки на груди. — Джош, откуда они у меня?

Он смотрит на меня с мольбой. Как нашкодивший щенок, который знает, что сейчас получит, но всё равно надеется на прощение.

— Только не говори, что ты не зарабатываешь с этой работы, — кивает он в сторону казино. — Саб, это правда сложно. Мне очень нужно. Я верну, честно.

Я тяжело вздыхаю. Закрываю глаза на секунду, считаю до пяти. Когда открываю, во мне уже не злость — только глухая, тянущая усталость.

— Во что ты влез? — спрашиваю я тихо.

Джош не отвечает. Вместо этого он делает шаг вперёд и обнимает меня — крепко, по-братски, утыкаясь носом в мои волосы. Я чувствую, как дрожит его тело. Он не плачет, но почти.

— Саб, пожалуйста, — шепчет он в моё плечо. — Не сейчас. Потом расскажу. Всё расскажу. Клянусь.

Я стою, не двигаясь. Потом медленно поднимаю руки и обнимаю его в ответ.

— Завтра, — говорю я. — Расскажешь завтра. Я переведу на карту.

Он отстраняется, и его лицо озаряется улыбкой — благодарной, почти детской. Он рассыпается в тысяч «спасибо», «спасибо, Саб», «ты лучшая», «я верну», пока я не прогоняю его.

— Вали уже, пока я не передумала, — говорю я, отмахиваясь.

Он уходит — быстрым шагом, почти бегом, с той самой улыбкой на лице, которая заставляет меня хотеть то ли плакать, то ли бить его.

Я разворачиваюсь — и сталкиваюсь взглядом с Беллами.

Он стоит в дверях казино, прислонившись плечом к косяку, руки в карманах. Я не знаю, как долго он там. Не знаю, что видел. Не знаю, что слышал. Но его лицо — спокойная, непроницаемая маска — ничего не выражает.

— Друг? — спрашивает он, кивая в сторону, где скрылся Джош.

Внутри меня всё сжимается.

— Друг, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Проблемы?

— Мои проблемы, — говорю я, поправляя сумку на плече. — Не твои.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает, как будто принимая правила игры.

— Подвезти? — спрашивает он.

— Я лучше пешком, — отвечаю я и, не прощаясь, ухожу в ночь.

Я чувствую его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий. И знаю: он не отстанет. Он захочет узнать, кто этот парень. Зачем он приходил. Почему я дала ему деньги.

Но это не его дело.

Джош — единственное, что осталось у меня от нормальной жизни. И если Беллами попытается отнять и это...

Я сжимаю кулаки в карманах куртки.

Он пожалеет.

Он очень сильно пожалеет.

---

Следующий день. Мы с Джошем сидим на кухне.

Я сварила кофе — чёрный, крепкий, почти как мои нервы. Джош сидит напротив, крутит в руках пустую кружку, не поднимая глаз. В кухне пахнет корицей и утренним солнцем, которое лезет в грязное окно, но этот свет кажется неуместным. Слишком ярким. Слишком живым для разговора, который нам предстоит.

Он выглядит паршиво. Синяки под глазами, осунувшееся лицо, руки дрожат — не от холода, от страха. Я смотрю на него и вижу не своего лучшего друга, не мальчишку, с которым мы смотрели мультики и играли в приставку. Я вижу человека на краю.

— Ну, и? — говорю я, складывая руки на столе. Голос жёстче, чем я планировала, но я не могу позволить себе мягкость. Не сейчас.

Джош молчит. Смотрит в кружку, как будто в ней можно утопиться.

— Ну! — Я теряю терпение и стучу ладонью по столу. Он вздрагивает. — Ты сказал — расскажешь. Я перевела тебе деньги, между прочим, почти все, что у меня были. Так что говори.

Он поднимает на меня глаза. В них — стыд. Такой густой, что его можно резать ножом.

— Мой друг продаёт наркоту, — выдыхает он, и слова падают в тишину, как камни в воду.

Я замираю.

— Я знал об этом всегда, — продолжает он, зажмурившись, будто ему больно говорить. — Мы учились вместе, потом он ушёл в это дело. Я не спрашивал подробностей. Не хотел знать. Но он остался моим другом, потому что... ну, потому что он был хорошим парнем. В душе. Знаешь?

Я не отвечаю. Внутри всё холодеет.

— А пару недель назад он попросил меня сохранить у себя сумку, — голос Джоша становится тише, почти шёпотом. — Сказал, на пару дней. Я не спросил, что там. Я дурак, да? Глупый, доверчивый дурак. Я взял эту сумку, сунул в шкаф и забыл.

Он замолкает, сжимая кружку так, что костяшки пальцев белеют.

— И что дальше? — мой голос звучит хрипло.

— А дальше... — он смеётся — горько, надтреснуто, — дальше я потерял её.

— Как это — потерял?

— Ну, понимаешь, — Джош начинает жестикулировать, путаясь в словах, — я пошёл в бар, выпил лишнего, потом какие-то люди, знакомые, незнакомые... Короче, я не помню. Очнулся дома, а сумки нет.

Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Открываю.

— Это не смешно, Джош.

— Я знаю, что не смешно! — он стучит кулаком по столу, и кружка подпрыгивает. — Если я не отдам деньгами, его заказчики меня убьют.

В кухне повисает тишина.

Я смотрю на него — на его дрожащие руки, на его запавшие глаза, на этого мальчишку, который ввязался в историю, которая ему не по зубам. И чувствую, как внутри меня что-то ломается.

— Сколько? — спрашиваю я тихо.

— Что?

— Сколько ты должен, Джош?

Он отводит взгляд.

— Пятьдесят тысяч.

У меня перехватывает дыхание.

— Пятьдесят... — я не могу договорить. — У меня нет таких денег. Ты в курсе? Я — студентка, которая работает на мафию. У меня нет пятидесяти тысяч!

— А у Беллами есть, — тихо говорит он, и я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Ты предлагаешь мне попросить денег у человека, которого я планирую убить?

— Я предлагаю тебе спасти мою жизнь, Саб, — он поднимает на меня глаза — полные отчаяния, страха, надежды. — Ты можешь сделать это. Ты же умеешь с ним разговаривать. Втереться в доверие, попросить аванс, придумать что-то.

— Ты с ума сошёл, — шепчу я, отворачиваясь к окну.

— Может быть, — он тоже встаёт, подходит ко мне, кладёт руки на мои плечи. — Но ты — единственная, кто может мне помочь. Пожалуйста, Саб. Я больше никогда. Никогда. Ты даже не узнаешь меня после этого. Я пойду в реабилитационный центр, завяжу с этой компанией, найду нормальную работу.

Я молчу.

Перед глазами — мама в луже крови. Папа на полу. И Джош — живой, тёплый, настоящий — последний кусочек нормальной жизни, который у меня остался.

— Я попробую, — говорю я, не оборачиваясь. — Но ты будешь мне должен. Не только деньги. Всю жизнь, Джош. Ты будешь должен мне всю жизнь.

Он обнимает меня сзади, кладёт подбородок на моё плечо. Я чувствую, как он плачет — беззвучно, по-детски, и в горле у меня встаёт ком.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо, спасибо.

Я закрываю глаза и думаю о том, как скажу Беллами. Как попрошу у убийцы моих родителей деньги на спасение лучшего друга.

Ирония судьбы. Горькая, как тот самый виски, который я теперь пью без удовольствия.

— Иди, — говорю я, высвобождаясь из его объятий. — Мне нужно подумать.

Джош кивает, вытирает лицо рукавом и уходит. Дверь за ним закрывается тихо, как будто он боится побеспокоить мертвецов.

Я остаюсь одна на кухне. Смотрю на остывший кофе. На солнечный свет, который всё ещё лезет в окно. И не знаю, как мне жить дальше.

— Что бы ты сделала, мама? — шепчу я в пустоту.

Ответа нет.

Никогда не будет.

---От лица Беллами.

С того дня отношение Сабрины ко мне поменялось.

Я заметил не сразу — может быть, потому что не хотел замечать. А может, потому что привык, что люди вокруг меня меняются, как только узнают правду. Они становятся тише, осторожнее, начинают смотреть в пол, бояться каждого моего жеста.

Но с ней это было иначе.

Она не боится. Я это вижу. Она просто... отстранилась. Меньше общается со мной, всё больше в работе. Приходит вовремя, уходит вовремя. Ни лишних разговоров, ни той усмешки, которую я так полюбил. Ничего. Пустота.

Я сижу в кабинете, смотрю на дым от сигареты, и понимаю: я скучаю по ней.

И это бесит.

Тот парень... её друг. Тот, что приходил к казино. Я не знаю, кто он, но с тех пор она стала ещё холоднее. И это его вина. Я это чувствую. Как он меня взбесил. До скрежета зубов, до желания найти его и спросить прямо: что ты сделал с ней? Почему она теперь другая?

Я не знаю, что чувствую к этой девушке.

Не знаю, и это сводит с ума. Я привык всё раскладывать по полочкам: враг — значит враг, друг — значит друг, женщина на ночь — значит женщина на ночь. А она не помещается ни в одну. Она просто есть. В моей голове. В моём кабинете. В моих мыслях, которые я не могу контролировать.

Это странно.

Это опасно.

Я затушиваю сигарету, беру новую, но не успеваю закурить — стук в дверь.

— Можно? — её голос.

Я поднимаю голову. Она заходит — тихо, почти неслышно, как тень. Чёрное платье, чёрные волосы, зелёные глаза, которые смотрят куда угодно, только не на меня.

Я киваю, закуривая. Встаю у окна, поворачиваюсь спиной. Не потому, что хочу выглядеть холодным. А потому что не хочу, чтобы она видела моё лицо. На нём слишком много всего.

Она молчит.

Я слышу её дыхание — частое, нервное. Слышу, как она переминается с ноги на ногу, как мнёт в пальцах край своей кофты. Она пытается подобрать нужные слова, и это длится слишком долго.

Меня всегда это раздражало в людях. Когда они мямлят, тянут, не могут сказать прямо. Я теряю терпение за первые три секунды. Начинаю давить, торопить, злиться.

Но не с ней.

С ней я жду.

Потому что знаю: если она тянет — значит, правда будет тяжёлой.

— Что случилось? — говорю я твёрдо. Специально. Чтобы показать, что разговоры по душам не в моём стиле.

Я слышу, как она вздрагивает. Как её дыхание сбивается. Мой голос, кажется, делает ей ещё более не по себе.

И мне становится больно.

Больно от того, что она меня боится. Хотя я ни разу не дал ей повода.

— Сабрина, — говорю я, поворачиваясь к ней. — Говори.

Она стоит у двери, вжавшись в косяк, как будто хочет провалиться сквозь стену. Глаза — огромные, зелёные, испуганные — смотрят на меня, но видят что-то другое. Может быть, того монстра, которым я себя назвал на той площадке.

— Мне нужны деньги, — выдыхает она. Быстро, одним словом, как будто боится, что если не скажет сейчас — не скажет никогда.

В комнате тихо.

Только тикают часы на стене, и я чувствую, как внутри меня что-то меняется.

Она просит деньги.

Не работу. Не защиту. Не совет.

Деньги.

Я делаю затяжку, выпускаю дым в потолок. Смотрю на неё — растерянную, чужую, красивую — и понимаю: это не просто просьба. Это крик о помощи. Но она не скажет прямо. Она никогда не говорит прямо.

— Сколько? — спрашиваю я.

Она поднимает на меня глаза. В них — удивление. Она не ждала, что я спрошу. Наверное, думала, что я буду спрашивать, зачем, почему, на что. Но мне всё равно. Если ей нужны деньги — значит, нужны.

— Пятьдесят тысяч, — говорит она тихо.

Я не моргаю.

— Зачем?

Она сглатывает. Отводит взгляд. Смотрит в пол, на свои руки, в окно — куда угодно, только не на меня.

— Это неважно, — бормочет она. — Я отдам. Я буду работать больше, возьму дополнительные смены, могу играть чаще. Только...

— Только?

— Только не спрашивай, зачем, — заканчивает она шёпотом.

Я смотрю на неё долго. Очень долго.

В моей голове — тысячи вопросов. Почему ей нужны деньги? Для того парня? Для наркотиков? Для побега? Или для чего-то, что меня убьёт?

Но я не спрашиваю.

Потому что я знаю: если спрошу — она закроется. Уйдёт. И я её потеряю.

— Хорошо, — говорю я. — Я переведу сегодня.

Она поднимает на меня глаза — недоверчиво, настороженно.

— Просто так?

— Ты вернёшь, — говорю я, отворачиваясь обратно к окну. — Ты сказала. Я верю.

Я слышу, как она выдыхает — глубоко, с облегчением, как человек, который только что не упал с обрыва.

— Спасибо, — шепчет она. — Я... я не знаю, как благодарить.

— Работай хорошо, — отвечаю я сухо. — Это лучшая благодарность.

Она молчит. Потом делает шаг к двери. Останавливается.

— Беллами? — её голос звучит мягче, чем обычно.

— Что?

— Ты... почему ты не спрашиваешь?

Я поворачиваюсь.

Она стоит в дверях, и свет из коридора падает на её лицо, делая его почти прозрачным. В глазах — боль. И страх. И что-то ещё, чему я не могу дать имя.

— Потому что я доверяю тебе, — говорю я. — А доверие не требует объяснений.

Она смотрит на меня секунду. Две.

Потом кивает и выходит.

Дверь закрывается.

Я остаюсь один в кабинете. Смотрю на дым, на остывший кофе, на телефон, в котором уже набираю сообщение Заку о переводе.

— Что ты со мной делаешь, Сабрина? — шепчу я в пустоту.

Ответа нет.---

На следующий день.

Я сижу в своём кабинете, пытаясь сосредоточиться на бумагах, которые разложил перед собой Зак. Цифры, контракты, отчёты — всё это обычно занимает моё внимание полностью. Но сегодня я читаю одну и ту же строчку в пятый раз и не понимаю ни слова.

Потому что в голове — она.

Её голос. Её испуганные глаза. То, как она сказала «спасибо» — шёпотом, почти не разжимая губ. Как будто боялась, что я передумаю.

Я не передумал. Деньги ушли с её счёт вчера вечером, ещё до того, как я лёг спать. Зак ворчал, говорил, что я сошёл с ума, что пятьдесят тысяч — не та сумма, которую разбрасывают направо и налево, даже если очень хочется впечатлить девушку.

— Это не впечатление, — ответил я тогда. — Это инвестиция.

— Во что? — спросил Зак.

Я не ответил. Потому что сам не знал.

Сейчас она сидит на стуле напротив моего стола, сжимая в руках сумку, и смотрит на меня с той смесью благодарности и настороженности, которая стала её второй натурой за последние дни.

— Сабрина? — я откладываю ручку и смотрю на неё в упор. — Деньги пришли?

Она кивает. Быстро, как птичка клювом.

— Да. Спасибо ещё раз, — говорит она и поднимается со стула. Подходит ближе — к краю стола, но не переступает невидимую черту. Останавливается, теребя лямку сумки.

В моей голове что-то щёлкает.

Я смотрю на неё — на её тонкие пальцы, на бледное лицо, на тени под глазами, которые она тщательно замазывала тональным кремом, но я всё равно вижу. Она не спала. Опять. Волновалась. О чём? О деньгах? О том парне? Обо мне?

— Я думаю, что ты должна вернуть их сейчас, — говорю я, откидываясь в кресле.

Она замирает. Глаза расширяются, лицо бледнеет ещё сильнее.

— Но ты же сказал... — её голос срывается. — Ты сказал, что я могу вернуть потом. Что доверяешь мне.

Я смотрю на неё. На то, как паника поднимается в её зелёных глазах, как она сжимает сумку так, будто это спасательный круг.

Внутри меня что-то сжимается — от жалости? От желания её защитить? Или от того, как красиво она выглядит, когда напугана?

Я не знаю. И это бесит.

— Не деньгами, — говорю я спокойно, вставая из-за стола. — Расплатись ужином.

Она смотрит на меня непонимающе. Моргает раз, другой. Потом до неё доходит — и напряжение спадает с её плеч, как вода с каменной статуи.

— Ужином? — переспрашивает она, и в её голосе появляется та самая нотка — едва заметная, насмешливая, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Ужином, — подтверждаю я, подходя ближе. Останавливаюсь в двух шагах, засовываю руки в карманы брюк — чтобы не протянуть их к ней. — Ты же умеешь готовить, Сабрина? Или только бутерброды?

Она усмехается. Первый раз за несколько дней. Настоящей усмешкой, не той фальшивой, которую я видел на её лице после того выстрела в казино.

— Умею, — говорит она. — Но ты рискуешь.

— Я каждый день рискую, — отвечаю я. — Это моя работа.

Она смотрит на меня долго. Что-то меняется в её глазах — страх уходит, остаётся что-то другое. Что-то, чего я не могу прочитать.

— Сегодня? — спрашивает она.

— Сегодня, — киваю я. — В восемь.

---От лица Сабрины.

Сегодня в восемь, блять.

Я выхожу из его кабинета, и дверь за мной закрывается с тихим, почти издевательским щелчком. Иду по коридору, чувствуя, как горят щёки, как сжимаются кулаки, как внутри меня всё кипит и рвётся наружу. Напущенный индюк.

Вот зачем всё это? Зачем эти игры? Зачем ужины, прогулки, доверие, которым он меня душит? Он мог просто дать мне деньги. Взять расписку. И забыть. Но нет. Он хочет большего. Хочет видеть меня. Слышать меня. Быть рядом.

Я так ненавижу его.

Выхожу на улицу, сажусь в такси, называю адрес. Водитель что-то говорит про погоду, но я не слышу. В голове — его голос. «Расплатись ужином.» Как будто это так просто. Как будто я могу сидеть напротив него, смотреть в глаза убийцы своей семьи и улыбаться, пока он ест мою еду.

Так ненавижу его.

Так... так ненавижу.

---

Вечером я готовлю ужин.

В моей голове — тысяча рецептов смерти. Могу подсыпать ему в суп мышьяк — знаю, где достать. Могу порезать пару корней цикуты — растут за домом у старушки из соседнего подъезда. Могу просто взять нож со стола и всадить ему в горло, пока он будет любоваться тем, как я режу помидоры.

Я беру нож. Смотрю на лезвие. Острое. Сверкающее.

Нет, Сабрина.

Соберись.

Я опускаю нож, сжимаю край столешницы, закрываю глаза. Вдох. Выдох.

Твоя месть будет более жестокой, чем просто смерть. Смерть — это легко. Легко для него. Один миг — и всё. Он не успеет понять, не успеет испугаться, не успеет почувствовать и десятой доли той боли, которую причинил мне.

Нет. Он должен страдать. Должен знать, кто я. Должен смотреть в мои глаза — настоящие, карие, мамины — когда я буду забирать его жизнь. По кусочкам. По секундам. По молитвам, которые он, возможно, не помнит, но выучит перед смертью.

Нужно немного потерпеть.

Я открываю холодильник, достаю продукты. Мясо. Овощи. Специи. Буду готовить то, что он любит — я помню из его досье. Устрицы, конечно, не подам — пусть ест то, что готово моими руками, и не боится. Потому что я хочу, чтобы он доверял мне. Абсолютно. Слепо.

Тогда удар будет точнее.

Я готовлю долго — почти два часа. Режу, жарю, парю, пробую. Впервые за долгое время я наслаждаюсь процессом. Не потому, что мне приятно готовить для него. А потому что в каждом движении — ненависть. В каждом специи — желание отравить. В каждом взгляде на нож — мечта о смерти.

Но я сдерживаюсь.

Заканчивая, я накрываю стол. Белая скатерть (нашла в шкафу, новую, пахнет крахмалом). Тарелки, которые я не мыла годами — теперь сверкают. Свечи. Да, гребаные свечи, потому что если играть роль — играть до конца.

Иду в спальню, переодеваюсь.

Джинсы — чёрные, облегающие. Чёрная кожаная куртка — любимая, старая, в потёртостях. Волосы уложила волнами — небрежно, красиво. Стрелки — острые, как бритва. Помада — тёмно-вишнёвая, цвета засохшей крови.

Смотрю в зеркало.

— Ты готова? — спрашиваю себя.

В зеркале — Сабрина. Холодная, опасная, красивая.

Но внутри — Мэдисон. Та, кто считает минуты до мести.

Я киваю.

---

Звонок в дверь. Ровно в восемь.

Я открываю — Беллами стоит на пороге. В тёмно-синем пиджаке, без галстука, с лёгкой усмешкой на губах. Он смотрит на меня — на джинсы, на куртку, на стрелки — и одобрительно кивает.

— А я думал, ты будешь в платье, — говорит он.

— А я думала, ты не придёшь, — отвечаю я. — Оба ошиблись.

Он смеётся. Проходит внутрь, оглядывается. Снимает пиджак, вешает на спинку стула. На столе уже всё готово, свечи горят, пахнет мясом и травами.

— Выглядит впечатляюще, — замечает он, садясь. — Я начинаю думать, что пятьдесят тысяч — слишком дёшево.

— Не наглей, — бросаю я, садясь напротив. — Ешь давай.

Мы начинаем есть.

Удивительно, но это не похоже на пытку. Он рассказывает какую-то историю о том, как Зак вчера опрокинул стакан виски на важные документы, и я смеюсь — смеюсь по-настоящему, потому что представляю лицо Зака. Беллами умеет рассказывать — с интонацией, жестами, с той лёгкой самоиронией, которая делает его почти... почти человеком.

Внутри меня всё кричит: «Остановись! Он враг! Он убил их!», но я продолжаю улыбаться. Потому что это игра. И я её не проиграю.

— Помнишь тот раз в ресторане? — спрашиваю я, намазывая соус на мясо. — Когда ты пригласил меня на ужин, а я отказалась от устриц?

Беллами кивает.

— Ты сказала, что у тебя аллергия.

— Я соврала, — говорю я, поднимая на него глаза.

— Я знаю, — отвечает он спокойно. — Я всегда знаю, когда ты врёшь.

Моё сердце пропускает удар.

— И поэтому ты предложил стейк? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он смотрит на меня долго. Потом усмехается.

— Поэтому, — кивает он. — Я не люблю, когда люди боятся есть в моём присутствии.

— А ты? — спрашиваю я, кивая на его тарелку. — Ты не боишься? Еда, приготовленная мной? Вдруг я решила тебя отравить?

Он смотрит на меня. Потом берёт вилку, отрезает кусок мяса, отправляет в рот. Жуёт медленно, смакуя.

— Если ты решишь меня убить, — говорит он, проглатывая, — ты сделаешь это красиво. Не в дешёвой кухне с ядом в супе.

Я смотрю на него.

В голове — пустота.

Потому что он прав.

Я убью его красиво.

Но не сегодня.

Я улыбаюсь, поднимаю бокал с вином.

— Доверие пораждает доверие, — говорю я.

— Доверие пораждает доверие, — повторяет он, и его бокал звякает о мой.

Мы пьём. Смотрим друг на друга через пламя свечей.

И я знаю — это только начало.