Глава 7. Куколка знает правду

Проходит около двух недель, как я работаю в его казино.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, каждый из которых я провожу в логове врага. И всё более чем хорошо. Кажется, он доверяет мне.

Я помогаю его людям выигрывать. Сажусь за стол, смотрю на карты, на противников, на ставки — и подсказываю. Тихо. Без лишних жестов. Я стала их тайным оружием, их невидимым козырем. Иногда играю сама — когда нужно запутать следы, когда Беллами просит меня «показать класс».

Он смотрит на меня каждый раз, когда я выигрываю. По-особенному. Смесь гордости, интереса и чего-то ещё, чему я пока не даю названия. Я не должна замечать этого взгляда. Но замечаю.

И ненавижу себя за это.

Сегодня вечером я сижу возле барной стойки. В руке — бокал с виски, который я почти не пью. Просто делаю вид, потому что в баре казино нельзя сидеть с пустыми руками. Люди вокруг — свои. Почти свои.

Я уже расслабилась. Настолько, насколько это вообще возможно в доме убийцы моих родителей.

Входная дверь открывается.

Четверо мужчин.

Я их не знаю, но узнаю породу сразу. Дорогие костюмы, тяжёлые взгляды, руки, которые привыкли не платить, а приказывать. Они идут не к игровым столам — сразу к Заку, который торчит у входа, вечно недовольный и вечно настороженный.

Один из них — самый высокий, с сединой на висках и перстнем на мизинце — указывает на меня.

Прямо пальцем, как на вещь.

Я замираю. Виски застревает в горле. Он что-то шепчет Заку на ухо — быстро, тихо, с лёгкой улыбкой, от которой у меня по спине бегут мурашки.

Зак кивает. Подходит ко мне.

— Тот хочет с тобой сыграть, — говорит он вполголоса, садясь на соседний табурет.

— Что он ставит? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Особняк в Нью-Йорке. Огромный, — Зак усмехается. — Такие игрушки. Хотят, чтобы ты ставила себя.

Я давлюсь виски. Кашляю, вытираю губы тыльной стороной ладони.

— Что?!

— Слушай, — Зак наклоняется ближе, и его голос становится серьёзным, почти отцовским. — Если придётся жульничать — жульничай. Ты выиграешь, ладно?

Он протягивает мне микронаушник. Чёрный, крошечный, почти невидимый. Я вставляю его в ухо, поправляю волосы, чтобы прикрыть.

— Ты выиграешь, — повторяет Зак, прежде чем отойти.

Я делаю глубокий вдох.

Особняк. Нью-Йорк. Моя ставка — я сама.

Неприятно. Омерзительно. Но я согласилась.

Спустя пару минут начинается игра.

Мы садимся за отдельный стол — я, тот мужчина, двое его людей по бокам. Беллами стоит у барной стойки, в тени. Я вижу его краем глаза — руки в карманах, лицо спокойное, но я знаю, что он смотрит только на меня.

Мы делаем ставки. Проходят раунды.

Я начинаю проигрывать.

Карты не идут. Удача отворачивается, как будто её никогда и не было. Мужчина напротив ухмыляется, повышает ставки, и я чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Он точно жульничает, — шепчет Зак в наушник. Его голос трещит от помех. — Тут нужно искать путь обойти.

Я пытаюсь. Смотрю на его руки, на глаза, на каждое микродвижение. Но он хорош. Слишком хорош. У него тоже кто-то есть — наушник, передатчик, помощник в соседней комнате. Я чувствую это по тому, как он переигрывает меня раз за разом.

Паника подступает к горлу.

Ещё один раунд. Проигрыш.

Ещё. Проигрыш.

В наушнике щёлкает — сменилась частота. И я слышу его.

— Жульничай, — голос Беллами, низкий, спокойный, но с металлическими нотками. — Ищи путь, Саб.

Я пытаюсь. Перебираю в голове все приёмы, все уловки, вслепую, наугад. Но тому, похоже, тоже кто-то помогает. Он всегда на шаг впереди. Читает меня, как открытую книгу.

Финальная ставка.

Я проигрываю.

Мужчина усмехается, откидывается на спинку стула, снимает свои карты — и у него флеш-рояль. Идеальная комбинация. Такая, которая выпадает раз в тысячу игр.

Читер.

Ублюдочный читер.

Он встаёт, обходит стол и подходит ко мне. Медленно, вальяжно, как кот, который наелся мышей. Я не двигаюсь. Внутри всё кричит, но лицо — спокойная маска. Я слышу, как Беллами что-то говорит в наушник, быстро, резко, но я уже не разбираю слов. Голос тонет в шуме крови.

— Иди сюда, куколка, — говорит мужчина, протягивая руку.

Моё сердце начинает биться быстрее. От страха. От отвращения. Его пальцы — мясистые, с жёлтыми ногтями — тянутся к моему лицу. Он хочет прикоснуться ко мне. Погладить. Взять то, что выиграл.

Я застываю. Мир сужается до его руки.

И вдруг...

Он падает на пол.

Звук выстрела — резкий, как удар хлыста — разрывает воздух. Я даже не поняла, откуда. Просто мужчина уже лежит, схватившись за плечо, и кровь сочится сквозь его дорогой пиджак.

Я смотрю на Беллами.

Он стоит за барной стойкой, в одной руке — телефон, в другой — пистолет. Ствол ещё дымится. Его лицо — каменное, холодное, но в глазах — что-то, чего я никогда не видела.

Ярость?

Страх?

Ревность?

Я замираю. На секунду — всего на секунду — забываю, кто я и зачем здесь. Потом включаю актрису.

— Господи! — выдыхаю я, делая шаг назад. Мои руки дрожат — не притворно, они дрожат по-настоящему. — Что вы... вы его...

Я пытаюсь изобразить удивление. Наивную, чистую девочку, которая не в курсе его мафиозных дел. Которая думала, что он просто бизнесмен с тремя казино. Которая не знает, какой он ублюдок на самом деле.

Беллами убирает пистолет — быстро, ловко, как будто делал это тысячи раз. Подходит ко мне. Его люди уже выносят раненого куда-то в подсобку, Зак орёт на охрану, а он просто идёт ко мне, через весь зал, не оглядываясь.

И обнимает меня.

Я замираю.

Его руки — сильные, уверенные — смыкаются на моей спине. Он прижимает меня к себе, и я чувствую запах его одеколона, табака, пороха. Сердце колотится где-то в рёбрах. Моё — не его. Он спокоен. Слишком спокоен.

Внутри меня всё кричит.

Нож. Возьми нож. Сейчас, Сабрина. Сейчас или никогда. Он закрыл глаза. Он не ждёт удара. Убей его.

Мне хочется перерезать ему горло. Так же, как он перерезал горло моей матери. Взять тот самый нож, который лежит у меня в голенище, и одним движением — быстрым, точным — закончить всё.

Я сдерживаюсь.

Стискиваю зубы, сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не потянуться к оружию. Делаю вдох. Выдох.

И расслабляюсь.

Медленно, как будто таю. Опускаю плечи, кладу голову ему на грудь — туда, где бьётся его сердце. Где бьётся сердце убийцы моей семьи.

Сволочь.

Тварь.

Я ненавижу тебя.

Он отстраняется первым. Берёт моё лицо в свои руки — большими, тёплыми ладонями — и смотрит в глаза. Так близко, что я вижу каждую чёрточку, каждую морщинку, каждую вспышку в его стальных глазах.

— Всё в порядке, ладно? — говорит он тихо, почти нежно. — У меня не было выбора.

Я смотрю на него. На его руки, которые держат моё лицо. На глаза, которые врут, что им не всё равно.

— Не было выбора, — повторяю я одними губами.

Он кивает.

Я улыбаюсь — той самой, фейковой, идеальной улыбкой.

— В порядке, — говорю я. — Со мной всё в порядке.

Но внутри — внутри я уже считаю секунды до того момента, когда его сердце остановится навсегда.

— Скоро, — шепчу я про себя. — Очень скоро.

---

Спустя несколько часов я сижу в комнате для персонала.

Маленькая, душная клетушка без окон, с продавленным диваном, пластиковым столом и автоматом с растворимым кофе, который никто не чистил последние полгода. Сюда приходят курить, плакать или просто спрятаться от шума казино. Сегодня я делаю и то, и другое, и третье.

Я пытаюсь прийти в себя.

Руки всё ещё дрожат. Не от страха — от ярости, которую я едва сдерживала весь вечер. Его руки. Его объятия. Его пальцы на моём лице. Я чувствую их до сих пор, как ожог. Мне хочется содрать кожу, промыть кислотой, смыть его прикосновение.

Я сижу, сцепив пальцы в замок, и смотрю в одну точку на стене. Дыши. Ровно. Глубоко. Ты актриса, Сабрина. Твоя жизнь зависит от того, насколько хорошо ты сыграешь.

Дверь открывается.

Беллами заходит.

Все, кто был в комнате — официантка, охранник, какой-то крупье — тут же поднимаются и выходят. Быстро. Почти бегом. Без лишних вопросов. Я остаюсь одна.

С ним.

Он закрывает за собой дверь. Я слышу, как щёлкает замок — тихо, но отчётливо. Мы заперты вдвоём в этой тесной комнате, и сердце снова начинает колотиться где-то в горле.

Беллами не садится напротив. Не садится рядом. Он опускается передо мной на корточки, так что наши глаза оказываются на одном уровне. В комнате горит только одна лампа — над столом, жёлтая, тусклая. Она выхватывает из темноты его лицо, его руки, его глаза.

Его глаза.

Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Словно читает не моё лицо — мою душу. Внутри меня всё сжимается. Я чувствую себя обнажённой. Уязвимой. Не потому, что он опасен — хотя он опасен, смертельно опасен. А потому, что в его взгляде есть что-то, от чего забываешь дышать.

Он видит.

Видит, что я не капли не удивлена. Что в моих глазах нет паники, которая должна быть у наивной девушки, впервые увидевшей, как в её присутствии стреляют в человека. Он видит ненависть — ту самую, которую я пытаюсь спрятать за маской.

Но он не может её прочитать.

Потому что я мгновенно переключаюсь.

Паника. Удивление. Шок. Всё это накатывает на моё лицо, как волна. Я расширяю глаза, прижимаю руки к груди, часто дышу — так, как дышат люди, пережившие травму.

— Я... я просто не ожидала, — выдыхаю я, и мой голос дрожит — дрожит идеально, на грани истерики. — Это был пистолет? Он стрелял? Я никогда...

Он слушает. Смотрит. И кажется... кажется, верит мне.

Потому что уголки его губ смягчаются. Напряжение в плечах спадает. Он делает то, чего я не ждала — проводит пальцами по моей щеке. Осторожно. Почти нежно. От скулы к подбородку, как будто я — что-то хрупкое, что можно разбить одним неловким движением.

— Не ставь себя больше, — говорит он тихо. — Никогда.

Я молчу. Смотрю на его пальцы. Они пахнут порохом и табаком. Теми самыми пальцами, которые одиннадцать лет назад держали нож. Я хочу откусить их. Выплюнуть. Растоптать.

— Испугалась? — спрашивает он, и в его голосе — не насмешка. Забота. Тепло. От которого меня тошнит.

Я качаю головой.

Слишком быстро. Слишком резко. Потому что правда в том, что я не испугалась. Я была в ярости. Я хотела, чтобы он убил не того мужчину, а себя.

Он усмехается. Тихо, почти беззвучно, но я слышу.

— Не притворяйся, — говорит он, и его большой палец гладит мою скулу. — Любой бы испугался.

Я закрываю глаза.

Потому что если я продолжу смотреть на него, он увидит всё. Увидит, как я мечтаю о его смерти. Увидит девочку в луже крови. Увидит имя Мэдисон, выжженное у меня на сердце.

— Испугалась, — шепчу я, сдаваясь.

И это не ложь. Я испугалась. Не за свою жизнь — за свою роль. За то, что маска соскользнёт слишком рано.

Беллами вздыхает. Садится рядом на диван — близко, слишком близко. Я чувствую тепло его тела, даже не касаясь.

— В следующий раз, — говорит он, — я не позволю этому случиться. Ты будешь играть только там, где я уверен в безопасности.

— В следующий раз, — повторяю я, открывая глаза, — может, не стоит ставить меня в казино. Я же консультант, а не игрок.

Он смотрит на меня долго. Потом уголки его губ ползут вверх — в той самой усмешке, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Ты игрок, Сабрина, — говорит он. — С первого дня, как переступила порог моего казино. Игрок до мозга костей.

Я смотрю на него.

— Может быть, — отвечаю я. — Но ты об этом ещё пожалеешь.

Он смеётся. Коротко, почти весело.

— Никогда не жалел о своих решениях, — говорит он.

И я знаю — это будет его ошибкой.

Его последней ошибкой.

---

Он протягивает мне руку.

Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты. Жест, который выглядит как забота — но я знаю, что за ним стоит. Контроль. Власть. Желание держать меня рядом, чтобы я не сбежала.

— Пойдём, отвезу тебя домой, — говорит он.

Голос мягкий, почти тёплый. Если бы я была другой — если бы моё сердце не было выковано из стали и ненависти — я бы, наверное, растаяла.

Я беру его руку.

Пальцы касаются его ладони — тёплой, сухой, уверенной. Я сжимаю их ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений. Внутри меня всё кричит. Отвращение поднимается к горлу, ненависть жжёт лёгкие. Я хочу вырвать свою руку, отшатнуться, убежать.

Но я сдерживаюсь.

Улыбаюсь. Киваю. Иду за ним.

Мы садимся в машину. Чёрный «Мерседес», тот самый, с тонированными стёклами. Беллами садится рядом со мной на заднее сиденье, водитель — незнакомый мужчина в чёрном костюме — трогается с места.

Город проплывает за окном. Огни Лос-Анджелеса размазываются в цветные полосы — жёлтые, красные, синие. Я смотрю на них, делаю вид, что успокоилась, что пережитый вечер уже отпускает.

Но внутри я напряжена как струна.

Проходит десять минут.

Пятнадцать.

Я узнаю эти улицы. Мы едем не в мой район. Совсем не туда. В моей голове щёлкает — тревога, холодная и острая, как лезвие.

— Мы едем не домой, — говорю я, поворачиваясь к Беллами.

Мой голос ровный, но я чувствую, как напрягаются плечи. Пальцы впиваются в край сиденья. Что затеял этот ублюдок? Неужели он меня подозревает? Неужели та сцена в комнате для персонала была проверкой, а я повелась?

Сердце колотится где-то в горле.

Он усмехается. Спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто похищать людей посреди ночи — это норма.

— Решил, если скажу правду, не поедешь, — говорит он. — Хочу показать тебе одно место.

Я смотрю на него. В полумраке салона его лицо кажется вырезанным из камня — скулы, подбородок, линия губ. Красивый. Опасный. Мёртвый внутри, хотя он этого не знает.

— Какое место? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал скорее заинтересованно, чем испуганно.

Он молчит несколько секунд. Потом поворачивается ко мне — и в его глазах мелькает что-то, чего я не видела раньше. Что-то похожее на... надежду? Уязвимость?

— Место, где я бываю, когда хочу побыть один, — отвечает он. — Никто не знает о нём. Даже Зак.

Я замираю.

Никто не знает. Даже Зак.

Это ловушка? Или он действительно доверяет мне настолько, чтобы открыть что-то личное?

— Зачем ты везёшь меня туда? — спрашиваю я тихо.

Беллами смотрит на меня долго. Очень долго. Машина тем временем сворачивает на шоссе, город остаётся позади, и мы едем вверх, в холмы, туда, где почти нет огней.

— Потому что ты сегодня проиграла, — говорит он наконец. — И я знаю, что это такое — проигрывать, когда на кону ты сам. Я хочу, чтобы ты поняла — это не конец. Это просто начало чего-то другого.

Я смотрю на него. На его руки, лежащие на коленях. На профиль, освещённый редкими фарами встречных машин.

И впервые за одиннадцать лет я не знаю, что сказать.

— Ты странный, Беллами, — выдыхаю я.

Он усмехается.

— Знаю.

Машина останавливается. Где-то на холме, откуда виден весь город — миллион огней, растянувшийся до горизонта. Водитель выходит, оставляя нас вдвоём.

Беллами открывает дверь, выходит первым, потом протягивает мне руку.

— Выходи, — говорит он. — Я хочу тебе кое-что показать.

Я смотрю на его ладонь.

Потом на его лицо.

И беру — снова, сквозь отвращение, сквозь ненависть, сквозь всё, что кричит внутри меня «беги, убей, остановись».

Я выхожу в ночной Лос-Анджелес, и ветер треплет мои чёрные волосы.

— Что здесь? — спрашиваю я, оглядываясь.

Беллами подходит к краю смотровой площадки — старой, полуразрушенной, с проржавевшими перилами. Достаёт из кармана сигарету, закуривает.

— Когда мне было семнадцать, — говорит он, глядя на огни города, — я сбежал из дома. Был нищим, голодным, злым. Я пришёл сюда и подумал: если я прыгну — никто не заметит. Меня не искали. Меня не ждали.

Я молчу.

Он делает затяжку, выпускает дым в ночное небо.

— Я не прыгнул, — продолжает он. — И решил: если я остаюсь, то стану тем, кого будут бояться. Тем, кого не смогут забыть.

Я смотрю на его спину. На широкие плечи, на то, как он держит сигарету — уверенно, спокойно.

— Ты привёз меня сюда, чтобы рассказать мне свою трагическую историю? — спрашиваю я, и в моём голосе нет насмешки — только усталость.

Он оборачивается. Смотрит на меня сквозь дым.

— Я привёз тебя сюда, чтобы сказать: ты можешь стать кем захочешь. Даже если сегодня проиграла. Даже если чувствуешь, что разбита. Это место — напоминание, что всё начинается с нуля.

Я смотрю на него.

В горле ком.

— И кем же ты стал? — спрашиваю я, и мой голос звучит тише, чем я планировала. — Но хочу правду. Ты ведь не просто бизнесмен со своими скелетами в шкафу.

Он усмехается. Но эта усмешка — не та, насмешливая, которой он награждает своих людей или противников за карточным столом. Другая. Горькая. Усталая.

— Ты правда хочешь это знать? — спрашивает он, не глядя на меня. — Или просто играешь роль?

Внутри меня всё сжимается.

Играю роль. Если бы он знал, как близок к истине.

— Хочу, — отвечаю я, и это почти правда. Я хочу знать. Хочу понять, как устроен его мир, его голова, его слабости. Каждая деталь — это будущий нож.

Беллами бросает сигарету, затаптывает её ботинком. Подходит ближе к перилам, опирается на них, глядя вниз, на город, который никогда не спит.

— Я стал тем, кого боятся, — говорит он наконец. — Не потому, что мне нравится, когда боятся. А потому, что в моём мире либо ты пугаешь, либо тебя пугают. Третьего не дано.

Он замолкает. Я жду.

— Я убивал, — продолжает он тихо, и в его голосе нет ни гордости, ни сожаления. Простая констатация факта, как будто речь идёт о погоде. — Не потому, что мне нравится. Потому что выбора не было. Или потому, что я убедил себя, что выбора не было. Честно? Иногда я уже не помню, где правда, а где оправдания.

Я смотрю на его спину. На то, как напряжены его плечи. На руки, сжимающие ржавые перила.

В моей голове — кровь на стенах. Мама на кровати. Отец на полу.

Этот человек говорит об убийствах, как о работе. Как о неизбежности.

— Ты спрашиваешь, бизнесмен ли я, — он оборачивается, и я вижу его глаза — холодные, стальные, но в них есть что-то, чего я не ожидала. Боль? Стыд? — Нет, Сабрина. Я не бизнесмен. Я — преступник. Я — тот, кто держит в страхе половину этого города. У меня есть враги, которых я убрал. Есть друзья, которых я предал. Есть люди, которых я люблю — и которых потерял, потому что они не вписались в мою жизнь.

Он делает шаг ко мне.

— Ты хотела правду, — говорит он, и его голос становится ниже, почти шёпотом. — Вот она.

— Ты мафия, — говорю я.

Это не вопрос. Это факт. Слова падают с моих губ тяжёлыми, холодными камнями. Я знала это всегда. С первого дня, как переступила порог его казино. С той самой ночи одиннадцать лет назад, когда его люди ворвались в наш дом.

Но он не должен знать, что я знаю.

Поэтому я изображаю.

Мои руки начинают дрожать — фейково, но очень правдоподобно. Я складываю их на груди, будто пытаюсь согреться, хотя ночь тёплая. Делаю шаг назад, к машине, как будто хочу сбежать.

— Ты убьёшь меня, так? — мой голос запинается, дрожит, становится выше на октаву. — Раз я знаю правду.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами — испуганная девочка, которой не место в этом мире. Девочка, которая только что узнала, что человек, которому она начала доверять, — монстр.

Внутри меня всё хохочет.

Какая же я актриса.

Беллами не двигается. Стоит на месте, руки в карманах, ветер треплет его волосы. Его лицо — маска, но в глазах я вижу что-то, чего не ожидала.

Боль.

— Я не собираюсь тебя убивать, — говорит он тихо.

— Почему я должна тебе верить? — я делаю ещё шаг назад, прижимаюсь спиной к машине. — Ты только что признался, что убивал людей. Что держишь в страхе город. Что ты — монстр. Твои слова, не мои.

— Да, мои, — кивает он, не отводя взгляда. — Но я не убиваю тех, кому доверяю.

Я замираю.

Доверяю.

Он сказал «доверяю».

Внутри меня всё переворачивается. Не от радости — от омерзения. Этот человек — убийца моей семьи. Он не имеет права никому доверять. Он не заслуживает доверия. Он заслуживает пули между глаз.

Но я продолжаю играть.

— А если я расскажу полиции? — шепчу я, хотя мы оба знаем, что полиция в этом городе либо куплена, либо бесполезна.

Беллами делает шаг ко мне. Один. Медленный. Потом ещё один. Останавливается в полуметре, смотрит сверху вниз.

— Не расскажешь, — говорит он уверенно.

— Почему это?

— Потому что тогда тебе придётся объяснить, почему ты работала на меня две недели. Зачем согласилась играть на себя в казино. Почему взяла деньги, подписала договор, вошла в мой мир, — он наклоняет голову. — Ты часть этого, Сабрина. Хочешь ты этого или нет.