Глава 6. Скоро,мама

От лица Беллами.

Я захожу в свой кабинет.

Ноги гудят, голова раскалывается, но внутри — странное, почти забытое чувство удовлетворения. Мы выиграли. Она выиграла. И теперь бар остаётся за мной, а эти шестеро ублюдков будут долго думать, как так вышло, что их обыграла девчонка в чёрном платье, которую они даже не воспринимали как угрозу.

Зак уже внутри.

Сидит на моём столе, болтает ногами, в руке — стакан виски. Когда я захожу, он спрыгивает, и мы обнимаемся. Быстро, крепко, по-мужски — без соплей, просто хлопаем друг друга по спине. Зак пахнет табаком и дешёвым лосьоном после бритья. Домашний запах. Знакомый.

— Ты видел их лица? — говорит он, отстраняясь, и ухмыляется во весь рот. — Я думал, тот, с бородой, сейчас инфаркт схватит.

— Видел, — усмехаюсь я, проходя к своему креслу. — Жалкое зрелище.

Некоторые мои люди заходят следом. Кто-то пожимает мне руку — быстро, уважительно. Кто-то просто кивает и выходит. Все понимают: сейчас не время для долгих разговоров. Все, кроме Зака. Он остаётся, падает в кресло напротив и смотрит на меня с таким выражением, от которого у меня чешутся кулаки.

— Ну, а я что говорил? — тянет он, отхлёбывая виски. — Гений, Беллами. Чистой воды гений. Эта девка стоит десяти твоих шестёрок.

— Не называй её «девкой», — говорю я, закатывая глаза. — У неё есть имя.

Зак поднимает бровь. Улыбается в свой стакан.

— Ого. Ты влип,чувак.

— Просто уважаю.

Я откидываюсь в кресле, смотрю в потолок. В голове — её лицо. То, как она смотрела на карты. Как поднимала ставки, не дрогнув. Как сказала «я просто не люблю проигрывать» — и я поверил каждому слову.

— Хочу взять её на работу, — говорю я.

Зак давится виски.

Кашляет, краснеет, стучит себя кулаком в грудь, как будто я его ударил. Я смотрю на него с лёгким раздражением.

— Прости, что? — выдавливает он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я, наверное, ослышался. Скажи ещё раз.

— Хочу взять её на работу, — повторяю я спокойно. — В наше казино. Пусть помогает моим людям выигрывать.

Зак ставит стакан на стол. Медленно, аккуратно, как будто боится разбить. Смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Беллами, — говорит он осторожно, — она помогла тебе, потому что не в курсе твоих мафиозных делишек. Думает, что ты просто бизнесмен с тремя казино и проблемами с конкурентами. Она не знает про трупы, про заказы. Ты не сможешь скрывать вечно.

Я молчу.

Потому что он прав. Чёрт возьми, он всегда прав.

Но внутри меня сидит что-то упрямое, что отказывается слушать голос разума.

— А кто сказал, что я хочу скрывать? — говорю я, и сам удивляюсь своим словам.

Зак замирает.

В кабинете становится тихо — так тихо, что слышно, как тикают часы на стене.

— Ты что, рехнулся? — шепчет он. — Ты хочешь втащить её в это всё?

— Я хочу, чтобы она была рядом, — отвечаю я, и чувствую, как тяжело даются эти слова. — Она... другая. Не такая, как все.

Зак смотрит на меня долго. Очень долго.

Потом вздыхает — тяжело, по-отечески, хотя он всего на пять лет старше.

— Ты вляпался, Беллами, — говорит он. — И ты это знаешь.

Я не отвечаю. Потому что он прав. Но отступать я не умею.

— Слушай, — говорю я, потирая переносицу. Усталость наваливается, как бетонная плита. — Просто напиши ей от моего имени. Предложение. Встретиться, обсудить детали. А у меня в планах поехать домой и поспать. Часов двенадцать. Или больше.

— А если откажется? — спрашивает Зак.

Я поднимаю на него глаза.

— Не откажется.

— Откуда такая уверенность?

Я усмехаюсь.

— Потому что она тоже ищет что-то. Не знаю, что именно. Но она не откажется от шанса быть ближе.

Зак качает головой, но тянется к моему ноутбуку.

— Ты когда-нибудь меня послушаешь?

— Никогда, — говорю я, поднимаясь из кресла. — Ты это знал.

Надеваю пиджак, беру ключи от машины. У двери оборачиваюсь.

— И да, Зак?

— Что?

— Напиши без смайликов. А то она опять будет смеяться.

Зак усмехается, но кивает.

Я выхожу в коридор. Спокойствие. Только шаги по ковровой дорожке и гул в ушах от усталости.

Она — в моей голове. Её голос. Её усмешка. Её зелёные глаза, которые видят больше, чем должны.

— Кто же ты, Сабрина? — шепчу я, садясь в машину.

Вопрос без ответа.

Но я найду его.

Обязательно найду.

---

— Вставай, соня.

Голос Зака врывается в мой сон, как таран в ворота. Я чувствую, как что-то шуршит в воздухе, а потом по мне прилетает — бумаги, несколько листов, веером разлетаются по кровати, по полу, по моему лицу.

— Ты ахринел? — рычу я, открывая глаза.

Мир плывёт. В голове — туман, в глазах — песок. Сколько я спал? Час? Два? Зак стоит надо мной, как чёртова статуя Свободы, с довольной ухмылкой на своей мятый роже, и я уже готов встать и придушить его голыми руками.

А потом я смотрю на бумаги.

Договор о работе.

Официальный. С печатью. С подписью.

Её подписью.

Сабрина.

Я вскакиваю с кровати. Простыни сбиваются в ком, подушка летит на пол, я чуть не спотыкаюсь о собственную ногу. Зак отступает на шаг — видимо, на всякий случай — но продолжает ухмыляться.

— Это сколько я спал? — выдыхаю я, хватая договор обеими руками.

Читаю. Её имя — Сабрина Блэк. Адрес — тот самый, где я был вчера. Должность — «консультант по стратегическому анализу». Кто такое придумал? Я? Зак? Неважно. Важно то, что внизу — её подпись. Аккуратная, с завитушкой, почти каллиграфическая.

— Всего четырнадцать часов, — Зак пожимает плегами, но в голосе — довольство кота, сожравшего сметану. — Но ей и этого хватило, чтобы согласиться.

Четырнадцать часов.

Я спал четырнадцать часов. Вырубился, как только голова коснулась подушки, и не слышал ничего — ни звонков, ни сообщений, ни даже того, что Зак, видимо, заходил несколько раз.

— И да, — добавляет он, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Будь добр, оденься.

Я опускаю взгляд.

Трусы. Носки. И всё. На торсе — вчерашняя усталость и несколько старых шрамов, о которых я стараюсь не вспоминать.

— Выйди, — говорю я ледяным тоном.

— Выхожу, выхожу, — Зак поднимает руки вверх, показывая, что сдаётся, и пятится к двери. — Но ты хотя бы спасибо скажи. Я там на неё полчаса давил, уговаривал. Чуть не охрип.

— Я тебя не просил давить.

— А надо было, — он уже в дверях. — Без меня б она три дня думала.

Дверь закрывается.

Я остаюсь один.

Смотрю на договор. На её подпись. На буквы, выведенные чёрной ручкой — ровно, уверенно, без единой помарки.

Сабрина Блэк.

— Добро пожаловать в команду, — шепчу я, провожу пальцем по её подписи, и чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое, опасное, почти запретное.

От лица Сабрины.

Я захожу домой.

Не иду — влетаю. Словно за мной гонятся. Словно внутри меня распустились сотни воздушных шаров, которые тянут вверх, не давая касаться земли. Ключи падают на пол — я даже не нагибаюсь. Сбрасываю туфли прямо у порога, швыряю сумку на диван и чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Шары. Сотни чёртовых шаров. Я не улыбалась так давно, что забыла вкус этой легкости.

В гостиной — полумрак. Только свет от телевизора пляшет на стенах, выхватывая из темноты знакомый силуэт. Джош. Лежит на моём диване. В моей пижаме. В той самой, с единорогами, которую я купила в приступе ностальгии по детству. Смотрит какой-то дурацкий фильм — судя по звукам, очередной боевик, где машины взрываются каждые пять минут.

— О, пришла, — бросает он, не отрываясь от экрана. — А я уж думал, ты там с ним заночуешь.

Я не отвечаю. Внутри всё кипит, и слова застревают где-то в горле. Вместо этого я делаю разбег — прямо через гостиную — и прыгаю на него.

— Сумасшедшая! — орёт Джош, когда мой локоть врезается ему в солнечное сплетение, а колено — куда-то в бедро. — Отпусти меня, психопатка!

Я смеюсь.

Громко, взахлёб, почти истерично. Вцепляюсь в него, как в спасательный круг. Обнимаю так крепко, что он хрипит.

— Он предложил! — выдыхаю я прямо в его плечо. — Он предложил мне работать в его казино! Официально! С договором и всем таким! Беллами доверяет мне!

Джош перестаёт вырываться. Замирает на секунду, потом осторожно, как будто я бомба, высвобождает одну руку и гладит меня по голове — той самой, неловкой, братской лаской, от которой хочется то ли смеяться, то ли плакать.

— Ну, — тянет он, — ты только посмотри на себя. Скачешь, как кенгуру под кайфом. Тебя точно месть интересует?

Я поднимаю голову. Смотрю на него.

Джош ухмыляется. Я знаю эту ухмылку — она значит «сейчас я скажу что-то идиотское, а потом буду оправдываться».

— Хотя я видел его, — продолжает он, и его глаза становятся мечтательными, как у героини дешёвого романа. — Красивый такой. Этот взгляд. Эти плечи. И вообще, мужик в костюме — это моя слабость.

Я кидаю в него подушку.

Со всей дури, прямо в лицо.

— Заткнись уже!

Джош ловит подушку на лету, хохочет, и от его смеха шары в моей груди начинают лопаться один за другим.

— Шучу, шучу! — он уворачивается от второго снаряда — на этот раз в ход идёт пульт. — Я просто хочу убедиться, что ты не забыла, зачем туда пошла.

Я замираю.

Пульт застывает в моей руке на полпути к его голове.

Не забыла.

Конечно, не забыла.

— Я помню, — говорю я тихо. Голос уже не звенит. Становится ровным, как поверхность стола перед игрой. — Я помню каждую секунду того дня. Кровь на стенах. Мамины глаза. Как я споткнулась о... — я замолкаю, проглатываю ком в горле. — Я помню.

Джош садится на диване, отодвигается, освобождая место рядом. Я падаю на подушки, смотрю в потолок. Телевизор всё ещё работает, кто-то там кого-то спасает, но мы не слышим.

— И как ты отомстишь? — спрашивает он тихо.

Я думаю.

О том, как ненавижу его. Беллами. Сидящего напротив меня в кафе и улыбающегося, как будто он — нормальный человек. Как будто его руки не в крови. Как будто он не разрушил мою жизнь, когда мне было двенадцать.

Я думаю о том, как хочу увидеть его лицо в тот момент, когда он поймёт. Когда правда обрушится на него, как бетонная плита. Когда его холодные стальные глаза расширятся от ужаса.

Я думаю о том, как перережу ему горло — или всажу пулю между глаз. Или просто оставлю умирать, медленно, в одиночестве, как он оставил меня.

— Я ещё не знаю, — говорю я. — Но я найду способ. Самый болезненный. Самый правильный.

Джош молчит. Кладёт руку на моё плечо.

— Только не потеряй себя в процессе, — говорит он.

Я поворачиваю голову, смотрю на него. На его синие глаза, на веснушки, на дурацкую пижаму с единорогами.

— Слишком поздно, — отвечаю я.

Джош вздыхает, но ничего не говорит.

Мы сидим так, смотрим взрывы на экране, и я думаю о Беллами. О том, как он смотрел на меня сегодня после победы. Как сказал: «Ты гений, чёртов гений». Как его голос дрогнул на этих словах, хотя он старался быть спокойным.

Ненавижу.

Я ненавижу его. Правда. По-настоящему. Так сильно, что сводит челюсть и горят лёгкие.

Я закрою глаза на его красоту, на его голос, на его доверие. Я использую всё это, как оружие. Как карты в покере. Как ставку, которую нельзя проиграть.

Отомщу.

Клянусь.

Но сегодня, лёжа на диване рядом с единственным человеком, который знает, кто я на самом деле, я позволяю себе эту маленькую, украденную радость.

Сегодня я выиграла.

А значит — ещё один шаг к финалу.

Я закрываю глаза и шепчу одними губами:

— Скоро, мама. Совсем скоро.