Глава 5. Победитель - мистер Джонсон

Я вожусь весь вечер с информацией.

Сколько уже часов прошло — три, пять, семь? Я потеряла счёт времени, когда в очередной раз уткнулась в монитор. На столе — горы распечаток, вырезок, фотографий. Красные нити тянутся от одной улики к другой, пересекаются, обрываются, снова сплетаются в узлы. Моя доска — та, что спрятана в шкафу, куда я задвигаю её каждый раз, когда кто-то приходит, — похожа на карту безумного детектива. Фото Беллами. Фото его людей. Фото баров, казино, перекрёстков, где он бывает. Даты. Имена. Связи.

Я питаюсь только бутербродами уже несколько недель.

Хлеб, сыр, ветчина. Иногда, если мне везёт, — помидор. Джош ворчит, говорит, что я себя убиваю быстрее, чем враги. Я не слушаю. У меня нет времени на готовку. Нет денег на рестораны. Нет желания чувствовать вкус еды, когда внутри всё равно одно сплошное горькое топливо под названием «месть».

Я смотрю на доску.

Беллами Джонсон. Центральное фото — его лицо с той самой официальной встречи, где он улыбается в камеру. Вокруг — стрелки, приклеенные стикеры, допросы. «Любит: виски Macallan 18, ирландскую музыку, устрицы. Ненавидит: ложь, опоздания, когда трогают лицо.» Слабые места? Я пока не нашла. Но я найду.

Стук в дверь.

Я подскакиваю на месте, как ошпаренная. Сердце ухает куда-то в пятки, потом возвращается обратно и начинает колотиться с бешеной скоростью.

— Секунду! — кричу я, хотя голос звучит срываюсь.

Закрываю шкаф с доской. Резко, почти со всей силы — лишь бы захлопнулась. Ногой пододвигаю стул, чтобы не торчал.

Чищу историю поиска. Три клика — и все мои запросы про Беллами, его казино, его связи, его прошлое исчезают в цифровой бездне. Пустая страница. Чистая, как моя легенда.

Убираю со стола посуду — грязную кружку, тарелку с остатками бутерброда — и скидываю всё в раковину на кухне. Посуда звякает, но мне плевать. Достаю из кармана джинсов расчёску — всегда держу при себе, потому что волосы вечно лезут в лицо — и быстро провожу по чёрным прядям. Три движения. Всё, что успеваю.

Глубокий вдох.

Плечи расправить. Улыбку — ту самую, фейковую, идеальную — на лицо.

Открываю дверь.

Он стоит на пороге.

Беллами.

В тёмно-синем пиджаке, без галстука, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. В руках — белая коробка с яблоком. Новый айфон. Тот самый, который он обещал после нашего неудачного столкновения у кафе.

Он смотрит на меня сверху вниз — на мои растрёпанные волосы, на мешки под глазами (я не спала двое суток, и это заметно), на старую растянутую футболку, которую я надеваю только дома, когда никто не видит.

И молчит.

— Спасибо, — говорю я, беря коробку. Пальцы чуть дрожат — от усталости, от адреналина, от того, что он стоит в полуметре от моего шкафа, за которым спрятана вся правда. — Я ожидала курьера.

Он усмехается.

— Я думал, кажусь поприятнее курьера.

Я смеюсь.

На этот раз смех получается почти настоящим — потому что абсурд ситуации добирается даже до моей замёрзшей души. Курьер. Глава мафии, владелец трёх казино, человек, у которого кровь на руках, привёз мне айфон лично. Потому что, видите ли, «поприятнее».

— Зайдёте? — спрашиваю я, отступая на шаг.

Беллами смотрит на порог. На меня. На дверной проём, за которым виднеется моя гостиная — дешёвый диван, треснувшее зеркало, выцветшие шторы.

— Вы впускаете в дом мужчину, которого знаете три недели? — спрашивает он, и в голосе — ни насмешки, ни предупреждения. Просто вопрос.

— А вы боитесь? — парирую я, поднимая бровь.

Он смотрит на меня секунду. Потом перешагивает порог.

Я закрываю за ним дверь.

Сердце колотится где-то в горле. Внутри — тихая паника. Шкаф. Доска. Распечатки. Его лицо с иголками от кнопок. Всё это — в двух метрах от того места, где он сейчас стоит.

— У вас скромно, — замечает он, оглядывая комнату.

— Я не люблю тратить деньги на вещи, — отвечаю я, проходя на кухню. — Кофе? Чай? Виски в холодильнике нет, простите.

— Кофе, — говорит он, садясь на диван. — Чёрный. Без сахара.

Я знаю. Я помню из его досье. Но делаю вид, что записываю на кухне.

Пока закипает чайник, я стою спиной к нему, опираясь на столешницу, и дышу. Глубоко. Ровно. Ты можешь. Ты справишься. Он ничего не видит. Шкаф закрыт. Всё чисто.

— Вы одна живёте? — его голос звучит ближе, чем я ожидала.

Я оборачиваюсь.

Беллами стоит в проходе между гостиной и кухней, прислонившись плечом к косяку. Руки в карманах. Расслабленный. Опасный.

— Одна, — отвечаю я.

— И не страшно?

— Чего мне бояться?

Он усмехается.

— Например, что в дверь постучится не курьер, а кто-то с ножом.

Я заливаю кипяток в чашку, кладу пакетик, размешиваю. Медленно. Аккуратно.

— Если ко мне постучится кто-то с ножом, — говорю я, ставя чашку перед ним на журнальный столик, — это будете вы?

Он берёт чашку. Не отводит взгляда.

— Может быть, — отвечает он тихо.

Мы смотрим друг на друга.

Между нами — метр. Кофе. Новая коробка с айфоном. И стена лжи, которую мы оба возводим.

Беллами делает глоток. Ставит чашку.— Через три дня, — говорит он, — у меня игра. Покер. Закрытый стол. Шесть против одного.

Я не моргаю.

— Звучит несправедливо.

— Это и не справедливо, — он смотрит на меня поверх край чашки. — Но правила такие. Я хочу... — он делает паузу, — предложить вам кое-что.

Внутри всё замирает.

Вот оно.

Я знала. Я ждала. Читала между строк, собирала информацию, готовилась. И вот — наживка брошена.

— Что именно? — спрашиваю я, чуть наклоняя голову.

Он молчит три долгих удара сердца.

Потом его губы изгибаются в той самой усмешке — опасной, оценивающей.

— Ещё успею, — говорит он вместо ответа. — Сначала допью кофе.

Я киваю. Сжимаю пальцы в кулак под столом.

Тишина. Только часы на стене тикают, отмеряя секунды. Я сижу в кресле, он — на диване. Между нами — чашка кофе, коробка с новым телефоном и напряжение, которое можно резать ножом.

Беллами делает ещё глоток, не сводя с меня глаз. Я выдерживаю взгляд. Не отвожу. Не моргаю.

И тут в тишине разрывается его телефон.

Резкая, громкая мелодия — старая, какая-то рок-вещь, которую я не узнаю. Он достаёт аппарат из внутреннего кармана пиджака, бросает взгляд на экран. На его лице мелькает тень раздражения.

— Простите, — говорит он, поднимаясь с дивана. — Это срочно.

Я киваю, показывая, что не против.

Он отходит к окну. Спиной ко мне. Встаёт так, чтобы я не видела его лицо, но я вижу плечи — широкие, напряжённые. Вижу, как он подносит телефон к уху и негромко, почти шёпотом, произносит:

— Я занят.

Пауза.

— Нет, не сейчас.

Ещё пауза. Он проводит рукой по волосам — жест, которого я раньше не замечала. Раздражение? Нервы?

— Я же сказал, мы это обсудим позже, — его голос становится тише, жёстче. — Не при ней.

Не при ней.

Моё сердце пропускает удар. Он говорит обо мне. Зак? Скорее всего, Зак. Только он может звонить в такое время и так настойчиво.

— Заткнись и слушай, — цедит Беллами в трубку, и в его голосе появляются металлические нотки, от которых по коже бегут мурашки. — Я сказал — потом. Я сам решу, как и когда.

Он замолкает. Слушает. Потом короткое, злое:

— Всё, отбой.

Он убирает телефон в карман, но ещё секунду стоит у окна, глядя на улицу. Плечи чуть опущены — будто разговор отнял у него больше сил, чем он хочет показать.

Потом он поворачивается.

— Что-то случилось? — спрашиваю я с самым невинным видом, на который способна.

Он смотрит на меня долгий, тяжёлый взгляд. Оценивает. Просчитывает. Молчит так долго, что я начинаю думать, не ответит ли он вообще.

Потом усмехается. Та самая усмешка — кривая, усталая, почти невесёлая.

— Работа, — говорит он коротко, возвращаясь на диван. — Вечно кто-то хочет от меня кусок.

Я наклоняю голову, изображая любопытство.

— Вы говорили про игру, — напоминаю я. — Шесть против одного. Это как-то связано?

Он берёт чашку с кофе, но не пьёт. Крутит в руках, глядя на тёмную поверхность.

— Связано, — отвечает он после паузы. — Люди, которые хотят забрать то, что им не принадлежит. Ставят на кон моё имущество. Мой бар. Условие — игра. Я против них. Один.

Я молчу. Внутри всё ликует — информация, настоящая, свежая, прямо из уст врага. Но лицо остаётся спокойным.

— И что на кону с их стороны? — спрашиваю я, как будто мне просто интересно.

Он поднимает на меня глаза. Холодные. Стальные.

— Деньги, — говорит он. — Много денег. И их молчание. Навсегда.

— Звучит как выгодная сделка, — замечаю я.

— Если выиграю, — поправляет он.

В комнате снова повисает тишина. Я чувствую, как он смотрит на меня — ждёт чего-то. У меня внутри всё кипит. Я знаю, что он хочет. Он хочет, чтобы я предложила помощь. Чтобы я сама сделала первый шаг. Чтобы потом, если что-то пойдёт не так, вина была на мне.

Умная тактика.

Я решаю не спешить.

— Ну что ж, — говорю я, поднимаясь с кресла. — Кофе допит, телефон вручён. Наверное, вам пора к вашим... проблемам.

Он не двигается.

— Сабрина, — произносит он моё имя так, как будто взвешивает каждую букву.

Я замираю.

— Вы когда-нибудь играли в покер по-крупному? — спрашивает он. — Не в казино для развлечения. А там, где ставки — имущество? репутация?

Я смотрю на него.

— А вы когда-нибудь спрашивали девушку о таком на свидании? — парирую я.

Он усмехается. Настоящей усмешкой, без притворства.

— Это было свидание?

— А вы как думали? — я складываю руки на груди.

Он поднимается. Оказывается близко — слишком близко. Я чувствую запах его одеколона, табака, кофе.

— Я думал, — говорит он тихо, — что вы — лучшая партия, которая выпадала мне за последние годы.

Моё сердце пропускает удар.

Это игра, Сабрина. Это всё игра.

— Вы льстите мне, мистер Беллами, — отвечаю я, не отступая ни на шаг.

— Называйте меня просто Беллами, — говорит он. — И я не льщу. Я никогда не лгу.

Я смотрю в его глаза. И вижу там то, что не должна видеть. Интерес. Голод. Желание разгадать меня.

— Увидимся завтра, — бросает он, направляясь к двери.

— Зачем? — спрашиваю я в спину.

Он оборачивается у порога.

— Затем, — говорит он, — что я ещё не закончил разговор. И вы это знаете.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

Стою посреди комнаты, сжимая кулаки, и чувствую, как дрожат пальцы.

— Завтра, — шепчу я в пустоту. — Посмотрим, кто кого переиграет.

Я открываю шкаф, достаю доску с его фотографией и втыкаю красную булавку прямо между глаз.

— Memento mori, Беллами.

Помни о смерти.

---

Утром я смотрю на себя в зеркало.

То самое, треснувшее, которое всё ещё висит в прихожей, потому что у меня нет сил его заменить. Или потому что я хочу видеть себя разбитой. Каждый день. Каждое утро. Напоминание.

Шрамы почти зажили.

Тонкие розовые линии у висков и за ушами — там, где скальпель отделял мою старую кожу от новой жизни. Через месяц они станут белыми. Ещё через — незаметными. Исчезнут. Как исчезла я.

Я провожу пальцами по щеке.

Чужой изгиб скулы. Чужая форма губ. Чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, — не мои. Никогда не были моими. Я крашу их каждые три недели, чтобы не пробивался тот самый, пепельный, мамин. Светлый. Родной.

Разве это я?

Я наклоняюсь ближе к зеркалу, вглядываюсь в зелёно-голубые радужки. Такие холодные. Такие чужие. В них нет ни капли той теплоты, которая была у меня когда-то. Ни капли карего — цвета шоколада, цвета маминых глаз, цвета дома, которого больше нет.

— Мэдс, — шепчу я одними губами, — где ты?

Моё отражение молчит.

Потому что это не Мэдс. Это Сабрина. Собранная, холодная, опасная Сабрина, которая умеет блефовать, стрелять и улыбаться, когда хочется выть.

— Где твои белокурые волосы? — продолжаю я, проведя рукой по чёрным прядям.

Их сожгли в больничной печке вместе с бинтами и старой жизнью. Я не плакала. Я смотрела, как огонь пожирает последний кусочек Мэдисон Холл, и чувствовала только пустоту.

— Где твои карие глаза?

Они смотрят на меня сейчас из зеркала — холодные, чужие, цвета Балтийского моря, а не шоколада. Я не помню, когда в последний раз видела настоящий карий цвет. Может быть, во сне. Может быть, в старых фото, которые я сожгла вместе с волосами.

Тебя не существует.

Я говорю это вслух. Громко. Чётко. Чтобы намертво вбилось в голову.

— Старой меня не существует.

Я закрываю глаза.

На секунду — темнота. И в этой темноте я слышу мамин голос. Она зовёт меня с кухни: «Мэдс, завтрак готов!». Я чувствую запах ванильных булочек и папиного одеколона. Я вижу свою комнату с белыми обоями и игрушечного единорога на подушке.

Я открываю глаза.

В зеркале — чужая девушка с мёртвыми глазами.

Сабрина.

Я усмехаюсь. Горько, надтреснуто, как то самое зеркало.

— Ну что ж, — говорю я своему отражению. — Раз тебя нет — значит, мне нечего терять.

Иду на кухню. Варю кофе. Чёрный, без сахара — привычка, которую я переняла у Беллами, сама не заметив как. Или заметив, но решив не обращать внимания.

Звонок в дверь.

Я не вздрагиваю. Уже нет.

Открываю.

Джош. С пакетом булочек и двумя стаканами кофе из той самой забегаловки, которую он обожает.

— Ты чего такая бледная? — спрашивает он с порога, входя без приглашения. — Опять не спала?

— Сплю, — вру я.

— Не ври, — он ставит стаканы на стол, поворачивается ко мне и внимательно смотрит. — Опять на доску пялилась?

— Не твоё дело, — бурчу я, забирая один стакан.

— Моё, — он садится на диван, падает на спинку и смотрит в потолок. — Потому что я единственный, кто ещё помнит, кто ты на самом деле.

Я замираю с стаканом у губ.

— И кто же я? — спрашиваю тихо.

Джош поворачивает голову. Смотрит на меня серьёзно — без обычной дурашливости.

— Ты — Мэдисон Холл, — говорит он. — Девочка, которая любила пряничных человечков и боялась темноты. Ты просто надела маску. И маска эта не ты.

Я молчу.

Потому что он прав.

Но я не могу снять маску. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Булочки давай, — говорю я вместо ответа.

Джош вздыхает, но протягивает пакет.

Я беру булочку. Откусываю. Не чувствую вкуса.

Сегодня вечером Беллами вернётся.

И я скажу «да».

Или «нет».

Ещё не решила.

Но одно я знаю точно: старая Мэдисон на это не способна.

А Сабрина — способна.

И, может быть, это единственное, что держит меня на плаву.

Я сижу на кухне, доедаю булочку, которую принёс Джош, и пытаюсь не думать о том, что через несколько часов, возможно, скажу «да» человеку, убившему мою семью.

Телефон вибрирует.

Один раз. Коротко.

Сообщение.

Я беру аппарат — новый, белый, пахнущий пластиком и ещё чем-то дорогим. Тот самый, который Беллами привёз вчера лично. Я перенесла на него только самое необходимое: мессенджеры, пару заметок, Джоша. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы меня выдать.

Открываю.

Контакт: «Беллами :)»

Я замираю.

Смотрю на экран, как на привидение. Я не добавляла его. Точно не добавляла. В старом телефоне он был записан как «Б.Дж.» — без имени, без эмодзи, без намёка на личное. А здесь... смайлик. Точка с запятой и скобка. Как будто мы друзья. Как будто он имеет право улыбаться мне в сообщениях.

Сам добавил?

Конечно, сам. У кого ещё хватит наглости залезть в чужой телефон и вписать себя в контакты? Самовлюблённая тварь.

Я усмехаюсь, хотя внутри всё кипит.

Но мне это на руку.

Чем ближе он подпускает меня, тем острее будет нож. Тем точнее удар.

Открываю сообщение.

«Что насчёт ужина в кафе?»

Читаю раз, второй, третий. Без приветствия, без «добрый день», без вопросов о том, как я спала. Просто — деловое предложение, замаскированное под свидание. Или свидание, замаскированное под деловое предложение.

Я печатаю ответ. Стираю. Печатаю снова.

«Вы записали себя со смайликом? Как самовлюблённо.»

Отправляю.

Кладу телефон на стол. Жду.

Ответ приходит через десять секунд.

«У вас всё ещё есть возможность переписать.»

Я смотрю на экран и чувствую, как уголки губ предательски ползут вверх. Не смейся, Сабрина. Ты ненавидишь этого человека. Ты пришла его уничтожить.

«Не стану.»

Пальцы летают по клавишам быстрее, чем мозг успевает их остановить.

«Так что с кафе?»

Он не отступает. Не спрашивает «хотите ли вы?», не даёт мне выбора. Просто ставит перед фактом. Как будто уже знает ответ. Как будто я уже согласилась.

Я сжимаю телефон в руке. В голове — голос Джоша: «Ты уверена, что хочешь это делать?»

Нет. Не уверена.

Но отступать некуда.

«В пять.»

Отправляю.

Телефон падает на стол с глухим стуком. Я смотрю на экран, пока он не гаснет. Потом встаю, иду в ванную, смотрю на себя в зеркало — на чужое лицо, на зелёно-голубые глаза, на шрамы, которые почти зажили.

— В пять, — говорю я своему отражению. — Ещё одна игра.

Из гостиной доносится голос Джоша, который всё это время сидел на диване и делал вид, что не подслушивает:

— Опять к нему?

— Опять, — отвечаю я, выходя из ванной.

— Ты хоть поешь нормально перед выходом, — бурчит он, кивая на остатки булочек. — А то опять будешь на адреналине и с пустым желудком. Грохнешься в обморок посреди кафе — вся твоя легенда насмарку.

Я смеюсь. Коротко, почти искренне.

— Ты заботливый, как мамочка.

— Кто-то должен, — он пожимает плечами. — Ты себя явно не кормишь.

Я беру булочку. Откусываю.

Не чувствую вкуса. Но жую.

— Что наденешь? — спрашивает Джош, развалившись на диване и явно не собираясь уходить.

— Чёрное, — отвечаю я.

— А когда-то ты носила розовое.

— Когда-то я была другой.

Джош замолкает. Смотрит на меня долгим, грустным взглядом.

— Знаешь, — говорит он тихо, — а я иногда скучаю по той девчонке, которая боялась пауков и плакала на «Титанике».

Я застываю с булочкой в руке.

— Она умерла, — говорю я. — Одиннадцать лет назад.

— Нет, — качает головой Джош. — Она просто спряталась. Очень глубоко. Я надеюсь, что однажды она вернётся.

Я не отвечаю.

Потому что не знаю, что сказать.

Может быть, он прав. Может быть, та девочка ещё жива где-то в самой глубокой, самой тёмной части моего сердца.

Но сейчас ей не место.

Сейчас время Сабрины.

Я смотрю на часы. Половина четвёртого.

— Мне пора собираться, — говорю я, вставая.

Джош вздыхает, поднимается, надевает куртку.

— Не дай себя убить, — бросает он на прощание. — Или влюбиться. И то и другое было бы глупо.

— Не дождётся, — отвечаю я.

Но когда дверь за ним закрывается, я смотрю на телефон. На контакт «Беллами :)».

И чувствую, как внутри что-то сжимается.

Страх? нет.

Ненависть.

Я открываю шкаф, достаю чёрное платье.

Надеваю. Смотрю в треснувшее зеркало.

— В пять, — шепчу я. — Ещё одна партия.

И улыбаюсь — той самой, фейковой, идеальной, отрепетированной.

Улыбкой, которая обманула его однажды. Обманет и во второй раз.

---

Уже через пару дней я сижу в казино.

Тот самый вечер. Тот самый зал, где я впервые встретила Беллами. Только сейчас здесь нет обычных посетителей — ни пьяных туристов, ни влюблённых пар, ни громких компаний. Только зелёное сукно, жёлтый свет ламп, запах дорогого виски и стали.

Наш с Беллами разговор вышел длинным в тот день в кафе. Он говорил три часа. Я слушала, задавала вопросы, делала вид, что сомневаюсь. Но мы оба знали, чем это кончится.

Я согласилась.

Втереться в его доверие будет легко, если я помогу ему. Помогу выиграть там, где он проиграет один. Стану его тайным оружием, его козырем, его ... другом? Нет. Слишком громко. Полезным инструментом. А инструменты всегда рядом с хозяином.

Вот только выиграю ли я?

Я не знаю.

Не потому, что я слабая. А потому, что в покере слишком много переменных. Карты, блеф, нервы. И шестеро мужчин напротив, каждый из которых хочет оставить Беллами без штанов.

Я сижу за столом.

Чёрное платье, минимум украшений, волосы собраны в низкий хвост, чтобы не мешали. На вид — девушка, которую привели для антуража. Украшение зала. Сладкая приманка для тех, кто не привык воспринимать женщин всерьёз.

В моём ухе — микронаушник.

Чёрный, крошечный, почти невидимый. Зак возился с ним полчаса, пока я шипела, чтобы он не касался моего лица. Теперь из наушника идёт лёгкий, едва уловимый шум — голос Зака, который сидит в соседней комнате с кучей мониторов, камер и микрофонов. Он видит всё. Каждую карту, каждый жест, каждый вздох.

Шестеро ублюдков — таких же, как Беллами, не отказались от моего участия. Зачем? Они не видели угрозу в женщине. Я прошла фейсконтроль как «личный гость мистера Джонсона». Никто не спрашивал, умею ли я держать карты. Никто не проверил мои навыки. Они просто пожали плечами и подумали: «Какая разница, будет на одного зрителя больше».

Смешно.

Как же они ошибаются.

— Итак, — ведущий игры, лысый мужчина с лицом, не выражающим ничего, раздаёт карты. — Ставки объявлены. Играем до последнего. На кону — бар «Чёрный дракон» и два миллиона наличными от господ оппонентов.

Я смотрю на свои карты.

Восьмёрка и девятка одномастные. Ничего особенного. Но это только начало.

Мы начинаем партию.

Ход за ходом. Ставка за ставкой.

Беллами сидит напротив меня. Его лицо — каменная маска. Он смотрит на свои карты, на чужие руки, на ставки. Я вижу, как работает его голова — быстро, холодно, математически.

Мы координируемся без слов.

Я повышаю там, где он понижает. Я сбрасываю там, где он идёт ва-банк. Мы не смотрим друг на друга — это было бы подозрительно. Но я чувствую его присутствие. Каждый мускул его тела, каждое движение — сигнал.

Первый час — ничья.

Второй — мы начинаем проигрывать.

Один из ублюдков, толстый, с перстнями на всех пальцах, идёт ва-банк и выигрывает огромную сумму. Другой, худой, с бегающими глазами, блефует так чисто, что даже я не сразу понимаю. Беллами напряжён. Его челюсть сжата, лоб покрылся едва заметной испариной.

Мы теряем фишки. Быстро. Много.

— Чёрт, — шепчет Зак в наушник, и его голос трещит от помех. — Слушай сюда, Сабрина. Тот, что слева от тебя, с перстнями — он блефует. У него ничего, кроме пары пятёрок. Беллами сейчас скинет короля, не дёргайся. А тот, напротив, с бородой — у него флеш, но он не дотерпит до ривера. Ты поняла?

Я не отвечаю. Не могу. Но я киваю, едва заметно, сама себе.

Я вспоминаю свои лучшие ходы.

Тихуана, подпольный клуб, четыре года назад. Я проигрывала всё, включая обувь, а потом собралась и выиграла три партии подряд, оставив соперников с открытыми ртами.

Вегас, казино «Золотой лев», два года назад. Мужчина с пистолетом в кармане пытался меня запугать, а я просто смотрела ему в глаза и поднимала ставку до тех пор, пока он не сломался.

Тренировки. Бессонные ночи. Сотни часов за зелёным сукном.

Я не проиграю.

— Поднимаю, — говорю я, двигая в центр стопку фишек. Голос ровный, спокойный. — Ещё пятьдесят тысяч.

Мужчины переглядываются.

Игра продолжается.

Беллами ловит мой взгляд. Одно движение — он опускает ресницы на долю секунды. Сигнал: доверяю.

Я иду ва-банк.

Сердце колотится где-то в горле. Ставка — почти всё, что у нас осталось. Если проиграю — бар уйдёт к ним. И Беллами потеряет не только имущество, но и лицо. А я потеряю его доверие.

Он сбрасывает.

Они повышают.

Я вскрываюсь.

Флеш.

Тишина.

Потом — шум выдохов. Мужчины смотрят на мои карты, потом друг на друга, потом на меня. В их глазах — непонимание. Как эта девчонка, которая весь вечер сидела тише воды ниже травы, вдруг вытащила выигрышную комбинацию?

— Ва-банк, — голос Беллами звучит рядом, холодный, как лёд. — Все, кто не готов — сбрасывайте.

Мы выигрываем.

Не сразу. Не легко. Но к концу четвёртого часа на столе — гора фишек. В два раза больше, чем было в начале. Противники бледны, злы, растеряны. Они не понимают, что произошло. Как можно было проиграть женщине?

Я смотрю на Беллами.

Он смотрит на меня.

В его глазах — то, чего я не видела раньше. Уважение. Интерес. Что-то опасное, горячее, что заставляет моё сердце пропустить удар.

— Игра окончена, — объявляет ведущий. — Победитель — мистер Джонсон.

Мы встаём из-за стола.

Я не улыбаюсь. Не смотрю на противников. Просто иду к выходу, чувствуя на своей спине шесть пар ненавидящих глаз.

В коридоре, за дверью, меня нагоняет Беллами.

— Стой, — говорит он, хватая меня за локоть.

Я оборачиваюсь.

— Ты гений, — произносит он тихо, почти шёпотом. — Чёртов гений.

Я смотрю на его руку на моём локте. Потом ему в глаза.

— Я просто не люблю проигрывать, — отвечаю я.

Он кивает и уходит, не оглядываясь.