Глава 4. Девушка,которую я знаю 3 недели

Беру мыло — с сильным, химическим запахом, которое сдирает с рук всё, включая верхний слой кожи. И начинаю тереть.

Ладонь о ладонь. Пальцы между пальцами. Запястья. До красноты. До боли. До того момента, когда кожа начинает гореть так, что я не чувствую ничего, кроме жжения.

Я мою руки так, будто пытаюсь смыть с себя всю эту грязь.

Его присутствие. Его запах, который въелся в моё платье, в волосы, в лёгкие. Его смех — тот самый, которым мы рассмеялись одновременно, как старые друзья, и от которого меня до сих пор тошнит. Его слова. «Вы меня боитесь». «Правильно делаете». Его комплименты. «Красивая», «умница», «редкое имя».

Я тру руки. Сильнее. Ещё сильнее.

Мыло пенится, стекает в раковину, смешиваясь с водой, которая становится розовой — не от крови, нет, просто от краски, которой я красила волосы на прошлой неделе.

НЕНАВИЖУ.

Это слово стучит в висках в такт сердцу.

НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ.

Каждый удар — как выстрел. Каждый выдох — как имя. Беллами. Беллами. Беллами.

Я наконец выдыхаю.

Выключаю воду. Смотрю на свои руки — красные, распаренные, чужие. Кажется, что они принадлежат не мне. Или мне, но той Мэдисон, которая сейчас плачет где-то внутри, свернувшись калачиком в тёмном углу.

Я вытираю их о полотенце. Медленно. Тщательно.

Выхожу из ванной.

Захожу в гостиную — и, наконец, щёлкаю выключателем. Свет режет глаза, заставляя щуриться.

И тут мой голос срывается на крик.

— А!

Потому что на моём диване, развалившись, как у себя дома, лежит человек. В джинсах, растянутой футболке и с наглой ухмылкой на лице, которая не менялась с тех пор, как мне было двенадцать.

— Господи, чего орать-то? — говорит Джош, приподнимаясь и зевая, как будто он не вломился в чужую квартиру посреди ночи, а просто проснулся после здорового сна.

Я стою, тяжело дыша. Сердце колотится где-то в горле. Переход от ненависти к ярости занял меньше секунды.

Подхожу к нему. Толкаю плечом — сильно, почти с ненавистью, но не той, холодной и выжженной, которую я ношу для Беллами. Другая. Живая.

— Придурок! — выплёвываю я. — Ты что тут забыл вообще?

Джош даже не шевелится. Потирает плечо, куда пришёлся толчок, и ухмыляется ещё шире. Светлые волосы вечно торчат в разные стороны, как у мальчишки. Глаза — синие, насмешливые, единственные, кто знал меня до и после.

— Ну, я так-то всю жизнь в Лос-Анджелесе живу, дорогая, — тянет он. — Имею право навещать старых друзей.

Старых друзей.

Я смотрю на него. На его дурацкую улыбку. На руки, которые никогда не держали оружия. На лицо, которое никогда не видело крови на стенах.

Почему он здесь? Почему именно сейчас? Когда я только что сидела напротив убийцы своих родителей и улыбалась ему в лицо. Когда мои руки до сих пор красные от мыла и злости.

Когда я — не я.

— Не обнимешь лучшего друга? — спрашивает он, раскрывая объятия.

Я застываю на секунду.

Потом делаю шаг вперёд.

И падаю в его объятия, как в пропасть.

Крепко. Слишком крепко. Вцепляюсь пальцами в его футболку, утыкаюсь носом в плечо и не плачу. Не умею уже. Разучилась.

— Ты пропала на три дня с тех пор,как приехала, — говорит он тихо, без насмешки. — Трубку не брала. Я волновался.

— У меня телефон разбился, — бормочу я в его плечо.

— Правда?

— Нет.

Джош вздыхает. Обнимает меня одной рукой, гладит по волосам — осторожно, как ребёнка, хотя мы ровесники.

— Опять ты в это ввязалась? — спрашивает он.

Я молчу.

— Сабрина. Мэдисон. Кто ты там сегодня.

— Сабрина, — поправляю я.

— Сабрина, — повторяет он. — Скажи мне, что ты не делаешь ничего глупого.

Я отстраняюсь. Смотрю ему в глаза.

— Не могу, — отвечаю честно. — Я делаю только глупое. С тех пор, как... ну ты знаешь.

Он кивает. Он знает. Он единственный, кому я рассказала всё. Про ту ночь. Про тётю. Про операцию. Про Беллами.

Джош — мой якорь. Моя ниточка к нормальной жизни, которая у меня никогда не будет.

— Есть хочешь? — спрашиваю я, вытирая глаза — сухие, потому что плакать я действительно разучилась.

— У тебя есть что?

— Бутерброды.

— Вечно у тебя бутерброды, — вздыхает он, но садится на диван удобнее, показывая, что никуда не уйдёт.

Я иду на кухню, достаю хлеб, сыр, ветчину. Режу. Пальцы ещё дрожат, но уже не так сильно.

— Ты сегодня с ним ужинала? — спрашивает Джош из гостиной, не видя моего лица.

— Да.

— И как он?

Я замираю с ножом в руке.

Как он?

Убийца. Монстр. Человек с холодными глазами и тёплыми руками, который заметил мою ложь за три секунды и рассмеялся вместе со мной, как будто мы давние друзья.

— Он... опасный, — говорю я наконец. — Не такой, как я думала.

— В каком смысле?

— В том, что его будет сложнее убить, чем я планировала.

Джош молчит. Я слышу, как он вздыхает — тяжело, по-взрослому, хотя ему всего двадцать три.

— Ты уверена, что хочешь это делать? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему. С ножом в одной руке и бутербродом в другой. В старой футболке, без макияжа, с чёрными волосами, которые ещё не высохли после мытья.

— Нет, — говорю я. — Но я не могу остановиться.

Джош смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Тогда давай помогу, — говорит он. — Чем могу.

Я улыбаюсь. Первый раз за сегодня — по-настоящему.

— Бутербродом поможешь.

Он берёт бутерброд.

Мы сидим на диване, едим, молчим. Напротив — треснувшее зеркало, в котором отражаются двое.

Девушка, которая потеряла себя.

И парень, который всё ещё помнит, кем она была.

---

Сидя за компьютером уже несколько дней, я чувствую, что собирая информацию, уходят мои нервные клетки. По одной. Сотнями. Тысячами. Я проклинаю тот день, когда решила, что месть — это просто. Месть — это не просто. Месть — это впитывать в себя человека, которого ненавидишь, до тех пор, пока он не начнёт сниться по ночам.

Я провожу ладонью по лицу — устало, до хруста в шее — читая о его привычках.

О том, что он любит. Устрицы из Мэна. Виски «Macallan 18». Ирландскую музыку по воскресеньям. Кофе без сахара, но с корицей — какую-то особенную, чёрт бы её побрал.

О том, что он ненавидит. Ложь (ирония судьбы). Опаздывающих. Женщин, которые слишком много говорят. Когда трогают его лицо.

Я записываю всё в маленький чёрный блокнот, который ношу в кармане куртки. Страница за страницей заполняются его жизнью — такой чужой, такой близкой теперь.

Я знаю о нём больше, чем о некоторых своих друзьях.

И ненавижу себя за это.

---

Этим вечером я уже стою у зеркала — того самого, треснувшего, в котором моё отражение распадается на десяток осколков. Крашу губы помадой. Тёмно-вишнёвой. Почти чёрной. Она называется «Вдова». Иронично, да?

На мне короткое платье цвета обсидиана. Волосы распущены, падают на плечи жидким шёлком. Глаза подведены чёрной стрелкой — острой, как лезвие.

Я смотрю на себя.

— Ты идёшь на охоту, Сабрина, — шепчу я вслух. — Не проиграй.

Сегодня я собираюсь «случайно» оказаться в том же баре, где и он.

В его баре.

Точнее — в одном из его баров. Не казино. Не официальное заведение. Тесная, грязноватая дыра на окраине Лос-Анджелеса, которую он держит для своих людей. Для встреч, которые не должны светиться на камерах. Для разговоров, которые никто не должен слышать.

Я узнала об этом месте вчера, из слитого разговора двух его шестёрок. Они не знали, что за ними следят. Они никогда не узнают.

---

Я захожу в бар.

И сразу понимаю — здесь душно. Грязно. Опасно.

Полупрозрачный дым стелется по потолку, смешиваясь с запахом дешёвого табака и чужого пота. В углу — грязные танцы. Люди трутся друг о друга в такт музыке, которая звучит как биение сердца умирающего города. Алкоголь рекой. Пьяные люди хохочут, скандалят, целуются, падают.

Мне не по себе.

Каждый нерв кричит: уйди отсюда, здесь не место для тебя. Но я не показываю этого всем своим видом. Плечи расправлены. Подбородок поднят. Лицо — каменная маска, которую я оттачивала годами.

Подхожу к барной стойке. Сажусь на высокий табурет, скрещиваю ноги. Заказываю виски — двойной, без льда.

Бармен — здоровый мужик с татуировкой на шее и отсутствующими передними зубами — кидает на меня короткий взгляд, но вопросов не задаёт. Наливает.

Я делаю глоток.

Жидкость обжигает горло, скатывается в желудок горячим комком. Я не люблю виски. Но сегодня он нужен мне, как воздух — чтобы казаться своей. Чтобы быть одной из них.

И краем уха я слышу разговор мужчины, сидящего рядом.

Он не смотрит на меня. Он смотрит в свой стакан и говорит в телефон, прижатый к уху плечом — криво, раздражённо, как человек, который устал оправдываться.

— Беллами, откуда я знаю, что они собираются сделать? — голос у него хриплый, прокуренный, но в нём сквозит что-то знакомое. Подчинённый. Один из его людей. — У них одно единственное условие. Сыграй с ними в это грёбаное казино и поставь бар. Ты всё равно выиграешь.

Пауза. Я не дышу.

Сердце стучит где-то в ушах, заглушая музыку. Я делаю ещё один глоток — медленный, незаметный — чтобы не выдать себя.

Мужчина вздыхает, потирает переносицу.

— Да, в этом ты прав, — бормочет он в трубку. — Один не справишься со столькими людьми. Да что ты кричишь, я не виноват.

Он замолкает, слушает. Потом усмехается — криво, зло, и отворачивается, понижая голос так, что я больше ничего не слышу.

Я замираю на несколько секунд.

Потом медленно ставлю стакан на стойку. Пальцы не дрожат — я уже научилась контролировать это.

Казино. Бар. Сыграй с ними. Один не справишься.

В голове щёлкает — картинка собирается в пазл.

Кто-то играет против Беллами. Кто-то, кто потребовал от него партию в казино на кону. И он боится. Или, по крайней мере, сомневается. Потому что этот разговор — не праздная болтовня. Это нервы.

Я медленно поворачиваю голову, краем глаза рассматривая мужчину. Лысый, в кожаной куртке, с мятым лицом алкоголика. Не важная фигура. Шестёрка. Но он говорил с Беллами. Лично.

Значит, связь есть.

Я допиваю виски, оставляю на стойке купюру — щедро, как делают свои, не благодарю — и поднимаюсь.

Мужчина не смотрит на меня. Он уже закончил разговор и уставился в свой стакан, как в бездну.

Я прохожу мимо него, задевая плечом — случайно, конечно.

— Извините, — бросаю я, не оборачиваясь.

Он бурчит что-то невнятное, и я выхожу из бара.

На улице — прохлада. Ночь обнимает меня, как старая подруга. Я делаю глубокий вдох — впервые за последние два часа.

Казино.

Он будет играть в казино.

Я не знаю, когда. Не знаю, с кем. Не знаю, на каких условиях.

Но теперь я знаю, куда копать.

Я достаю телефон — новый, который купила сегодня утром, пока Джош отпаивал меня чаем — и пишу короткое сообщение.

«Нужна информация о ближайших закрытых турнирах в казино Беллами. Срочно».

Отправляю.

Ответ приходит через минуту.

«Почему я должен тебе помогать?»

Я усмехаюсь. Печатаю:

«Потому что ты мой друг?»

Долгое молчание. Потом:

«Встречаемся завтра в 2 дня. То же место, что и в прошлый раз. Не опаздывай».

Я убираю телефон в карман и смотрю на небо. Звёзд не видно — Лос-Анджелес слишком яркий, чтобы пускать их внутрь.

— Игра начинается, Беллами, — шепчу я в темноту. — Ты даже не представляешь, кто сядет за твой стол.

Я закуриваю сигарету, делаю глубокую затяжку и растворяюсь в ночном городе.

От лица Беллами.

Я сижу в своём кабинете, откинувшись в кресле, и смотрю в потолок.

Уже несколько месяцев какие-то ублюдки пытаются забрать мой бар. Не тот, что в центре, не тот, что светится в отчётах для налоговой. А тот. Грязный. Тёмный. На окраине, где пахнет потом и отчаянием. Тот, который приносит не деньги — приносит связи. Власть. Информацию.

И теперь эти уроды хотят отжать его через карточный стол.

Убить их? Легко.

Я мог бы нажать на курок сегодня же вечером и забыть об этом, как о плохом сне. Но я не привык убивать сразу. Сразу — это для слабаков. Для тех, кто боится смотреть жертве в глаза. Я привык показывать. Доказывать. Раздевать человека до костей за зелёным сукном, пока он не начнёт потеть, заикаться, молить о пощаде. А потом, когда он уже понял, что ничего не стоит, — тогда нажимаю на курок.

Вкус победы слаще, если он приправлен унижением.

Но сейчас задача сложнее.

Сыграть с шестерыми людьми в казино одному и выиграть.

Одному против шестерых. У каждого из них — свои карты, свои блефы, свои грязные приёмы. А у меня — одна голова и один стек фишек, который я не могу позволить себе проиграть.

На кону стоит слишком много. Бар. Имидж. Репутация.

И проиграть не вариант.

Я делаю глубокую затяжку, выпускаю дым в потолок. Табачный пепел падает на рубашку, но мне плевать. В голове — шахматная доска. Шесть фигур. Один король. Как обыграть их всех, не раскрыв все козыри?

— Ты куришь уже третий час, — раздаётся голос от двери.

Я не оборачиваюсь. Я знаю эту походку — тяжёлую, развалистую, с лёгким прихрамыванием на правую ногу. Зак.

— Вали отсюда, — говорю я, не вынимая сигареты изо рта.

— А я к тебе с подарком, — он заходит, и я слышу, как шуршит бумага. — Вся инфа, что парни нашли.

Я наконец поворачиваю голову.

Зак стоит посреди кабинета, в своей дурацкой кожаной куртке, с вечно потным лицом и наглой ухмылкой. В руках — папка. Толстая. Несколько листов, распечатки, какие-то фотографии.

Он бросает её на стол.

Бумаги разлетаются веером.

— Кстати, — Зак тянет сигарету из моей пачки, не спрашивая, и закуривает. — Твоя девчонка была в баре. Вчера.

Я замираю.

Медленно, очень медленно, я опускаю ноги на пол, сажусь прямо и смотрю на Зака. Он не шутит — по его лицу видно. Хотя с ним никогда не угадаешь.

— В каком баре? — спрашиваю я. Голос ровный. Слишком ровный.

—  Где ты с этой швалью встречаешься, — Зак выдыхает дым в сторону, не глядя на меня. — Твоя брюнеточка, Сабрина. Сидела за барной стойкой, пила виски, делала вид, что не слушает разговор Рыжего с тобой по телефону.

Я молчу.

Внутри что-то щёлкает — как затвор.

— Рыжий её заметил? — спрашиваю я.

— Рыжий был в своём репертуаре — бухой в стельку и смотрел в стакан, — усмехается Зак. — А вот камеры заметили.

Он подходит к столу, разворачивает папку и тычет пальцем в распечатку. Чёрно-белое фото, зернистое, снятое под потолком. На нём — она. Сидит на высоком табурете, нога на ногу, чёрное платье, распущенные волосы. Лицо повёрнуто вполоборота — прямо в сторону Рыжего.

В сторону телефона.

— Она слушала, — говорю я. Это не вопрос.

— Она слушала, — кивает Зак. — И ушла сразу после того, как Рыжий положил трубку. Даже не допила виски.

Я беру распечатку в руки. Смотрю на её лицо. На это чужое, идеальное, пустое лицо, которое ничего не выражает.

И чувствую, как что-то тёплое и опасное начинает расползаться по венам.

Не страх. Нет. Я не боюсь женщин.

Злость.

Интерес.

Странное, больное уважение к человеку, который настолько глуп или настолько смел, чтобы следить за мной прямо под носом.

— Она не просто любительница виски, — говорю я, откладывая фото. — У неё есть своя игра.

— Вот именно, — Зак садится напротив, кладёт ноги на стол. — Поэтому я и принёс тебе папку. Вся инфа, что парни нашли по девке за последние три дня. Фамилия, адрес, соцсети, кредитная история, связи.

Я открываю папку. Пролистываю.

— И что там?

Зак усмехается.

— А ничего. Пусто. Как будто этой девушки не существовало до того, как она переступила порог твоего казино три недели назад.

Я поднимаю глаза на Зака.

— Как это — пусто?

— А вот так. Нет записей о рождении. Нет школы. Нет медицинских страховок. Нет фотографий в интернете старше двух месяцев. Она появилась из ниоткуда. В прямом смысле.

Я закрываю папку. Медленно. Аккуратно.

Из ниоткуда.

Не бывает людей из ниоткуда. Бывают люди, которые стёрли своё прошлое. Бывают люди, которые создали новое лицо. Новую жизнь. Новую легенду.

Бывают люди, которые пришли за местью.

Я смотрю на фото, зажатое между страниц. Её лицо. Её глаза. Её улыбка — та самая, фейковая, которую она натягивает каждый раз, когда я делаю комплимент.

— Хочешь, я решу этот вопрос? — спрашивает Зак, проводя пальцем по горлу. — Быстро. Чисто. Никто не узнает.

Я смотрю на его руку. Потом снова на фото.

— Нет, — говорю я. — Не трогай её.

Зак поднимает бровь.

— Обычно ты не оставляешь угроз на потом.

— Она не угроза, — отвечаю я, и сам не верю своим словам. — Она загадка. А я никогда не убивал загадки, не разгадав их.

Я беру со стола сигарету, закуриваю новую. В кабинете темнеет. Только луна светит через окно и дым, который мы с Заком выпускаем в потолок.

— К тому же, — добавляю я почти небрежно, — у меня через неделю игра с шестерыми ублюдками. Мне нужно отвлечение. А она — отличное отвлечение.

Зак смотрит на меня долго. Потом качает головой.

— Ты влюбишься, и я скажу «я же говорил».

Я усмехаюсь.

— Не дождёшься.

---

Я сижу в своём кабинете уже далеко за полночь. Экран монитора — единственный источник света в комнате. Всё остальное тонет в темноте, которую даже луна не в силах разогнать.

Я листаю фото в Instagram через второй аккаунт.

Или сто второй.

Я уже сбился со счёта — сколько их у меня, этих виртуальных масок. Каждая со своим именем, своей аватаркой, своей легендой. Паранойя? Возможно. Но в моём мире паранойя называется «здравый смысл».

Я нашёл её страницу случайно. Или не случайно. Маркус выцепил её из базы гостей казино — она подписывалась на стойке регистрации в тот самый вечер, когда обыграла моих людей. «S. Black». Чёртова выдумка.

Псевдоним.

Она даже в Instagram выложила минимум информации. Десять фото за три месяца. Кофе. Книги. Чёрно-белые снимки улиц Лос-Анджелеса. Ни лица. Ни подписей. Ни геолокаций.

Но сегодня... сегодня она выложила историю.

Пару часов назад.

Я открываю её — и экран освещается тёплым, закатным светом. Она на фоне Лос-Анджелеса. Силуэт на крыше, наверное, какой-то высотки. Город внизу горит тысячами огней, растянувшись до горизонта. Ветер треплет её чёрные волосы, но лица не видно — она стоит вполоборота, смотрит куда-то вдаль, туда, где солнце уже почти скрылось за океаном.

Но я вижу новое.

То, чего раньше не замечал.

На её левой руке — татуировка. Я присматриваюсь, приближаю фото, пока пиксели не распадаются на цветные квадратики.

«Memento mori».

Латынь. Помни о смерти.

Я усмехаюсь. Как иронично для девушки, которая ведёт себя так, будто ей терять нечего. Или будто она уже умерла и теперь просто играет роль живой.

Я смотрю на эту татуировку дольше, чем нужно. Тонкие буквы, чёрные чернила, идеально ровные линии. Свежая. Сделана не больше полугода назад. Как и её лицо, если верить Маркусу.

— Что ты прячешь, Сабрина? — шепчу я в пустоту кабинета.

Фото не отвечает.

Дверь открывается без стука.

Зак заходит — громко, тяжело, как всегда, когда хочет показать, что ему плевать на мой режим. Я не оборачиваюсь, но слышу, как он шаркает ногами к столу, как скидывает куртку на спинку стула.

— Ты всё ещё здесь, — говорит он, бросая на меня усталый взгляд. — Совсем не спишь?

— А ты всё ещё ходишь без стука, — отвечаю я, закрывая историю и открывая другое окно, чтобы он не видел. — Мог бы подать голос. Или научиться стучать. Как все нормальные люди.

— Я ненормальный, — ухмыляется он, падая в кресло. — Ты это знал.

Он молчит несколько секунд. Смотрит на пустой стакан на моём столе. Потом переводит взгляд на меня.

— Слушай, — Зак вдруг становится серьёзным. Это редкое зрелище, почти пугающее. — У меня тут мысль одна появилась.

— Опасную мысль обычно так и начинают, — бормочу я, беря сигарету.

Он игнорирует.

— Помнишь тот день в казино? Когда она впервые пришла. Селёдка с золотым зубом, Рыжий и тот молчаливый псих. Они сели с ней играть.

— Помню, — говорю я, щёлкая зажигалкой. — Молодец, хорошая память.

— Я не про память, Беллами, — Зак подаётся вперёд, и его голос становится ниже. — Кого она обыграла в тот день?

Я замираю.

Дым сигареты зависает в воздухе, не найдя выхода из лёгких.

— Что ты имеешь в виду?

Зак смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах нет обычной ленивой насмешки — там что-то другое. Расчёт. Изучение. Как будто он видит то, чего не вижу я.

— Я имею в виду, — говорит он медленно, чеканя каждое слово, — что она играет на твоём уровне.

Я не двигаюсь. Даже дым не выпускаю.

— Видел я её карты. Видел, как она сдавала. Видел, как считывала блеф твоих же идиотов. Беллами, это не просто удача и не просто школа. Это талант. Или опыт. Большой опыт.

Зак наклоняется ближе, и свет лампы падает на его лицо, делая его старше, жёстче, опаснее.

— Два человека твоего уровня — и те ублюдки сделаны в ноль.

Тишина.

Только тикают часы на стене.

Я медленно выпускаю дым. Смотрю, как он расползается по кабинету, как смешивается с тенями, как исчезает.

Потом смеюсь.

Коротко. Сухо. Без капли веселья.

— Зак, ты предлагаешь мне положиться на девушку, которую я знаю три недели?

— Я предлагаю тебе включить мозги, — он даже не моргает. — Открой при ней эту тему. Не напрямую, не в лоб. Просто дай понять, что есть проблема. И увидишь, что она сама предложит.

Я смотрю на него.

На его мятое лицо, на татуировки на пальцах, на вечно потную шею. Знаю его десять лет. Никогда — слышишь, никогда — он не давал мне плохого совета. Но это...

Это безумие.

Девушка, которая слушает мои разговоры в баре. У которой нет прошлого. Которая смотрит на меня так, будто видит насквозь. Которая выигрывает у моих людей с пугающей лёгкостью.

И он предлагает мне поставить её за один стол — против шестерых ублюдков, которые хотят меня раздеть догола.

— Ты спятил, — говорю я.

— Возможно, — пожимает плечами Зак.

Он поднимается. Отодвигает стул — тот противно скрипит по паркету. Забирает свою куртку со спинки, накидывает на плечо. У двери оборачивается.

— Просто проверь, Беллами, — говорит он уже спокойно, без напора. — Дай ей тему. Посмотри, как отреагирует. Если она молния — проглотит наживку. Если нет — мы ничего не теряем.

Пауза.

— А если она шпионка?

Зак усмехается. Криво, по-своему, как умеет только он.

— Тогда ты убьёшь её после игры. Или до. Как пожелаешь.

Он выходит.

Дверь закрывается за ним с глухим стуком.

Я остаюсь один.

Сижу в темноте, курю, смотрю на погасший экран телефона. В голове — её лицо. Её усмешка. Её глаза, которые ничего не выражают, но при этом видят всё.

Но Зак прав в одном: я должен проверить.

Я беру телефон, открываю диалог с ней — единственное сообщение, которое мы обменяли после ужина. Она прислала адрес для нового телефона. Я ответил: «Завтра привезут».