Глава 3. Он разбит! вы купите мне новый!

от лица сабрины

Я захожу домой.

Домой? Смешно.

Это не мой дом. Это съёмная квартира в районе, где пахнет жареным луком и чужой бедностью. Тонкие стены, скрипучий пол, вечно забитая раковина. Я снимаю её по поддельному паспорту — ещё на имя Сабрины, конечно. Потому что Мэдисон не существует. У Мэдисон нет ни дома, ни денег, ни будущего.

Мой настоящий дом разгромили одиннадцать лет назад.

Он разгромил.

Тот самый ублюдок, что час назад сидел напротив меня в кожаном кресле. Тот, кто смотрел на меня своими холодными глазами и делал комплименты — «умница», «красивая», «редкое имя». Словно я не человек. Словно игрушка. Словно он уже решил, что я его.

Я чувствую, как внутри закипает.

Не постепенно — в одну секунду. Как будто кто-то щёлкнул выключателем, и всё моё нутро заполнилось расплавленным свинцом.

Я не выдерживаю.

Схватываю сумку — тяжёлую, кожаную, с острыми металлическими заклёпками — и со всей силы швыряю её в зеркало.

Звон.

Стекло трескается, но не разлетается вдребезги — расходится паутиной, в которой я вижу своё отражение, разбитое на десяток осколков. Десяток Сабрин. Десяток Мэдисон. Ни одна из них не улыбается.

Я стою посреди комнаты, тяжело дыша.

Потом выдыхаю.

Долго. Шумно. С хрипом, который вырывается откуда-то из глубины груди.

Медленно подхожу к зеркалу. Провожу пальцами по холодной поверхности, по трещинам. Смотрю на себя.

Чёрные волосы растрёпаны. Под глазами — тени, которые не рисует косметика. Зелёно-голубые радужки чужеродно смотрят из моего — не моего — лица. Но я уже привыкла.

Я беру ватный диск. Снимаю макияж. Слой за слоем. Тональный, консилер, тени, подводка, тушь. Лицо становится бледнее, чище, моложе. Шрамы от операции почти зажили — тонкие розовые линии у висков и за ушами, которые через пару месяцев станут незаметными даже под пристальным взглядом.

Я улыбаюсь.

Не той фейковой, репетированной улыбкой, что дарила Беллами в казино. А настоящей. Той, что рождается на грани боли и безумия.

— Ты такая сильная, моя девочка, — говорю я своему отражению вслух.

И голос не дрожит. Потому что я действительно сильная. Сильнее всех, кого он знает. Сильнее, чем он думает. Сильнее, чем я сама готова была признать ещё год назад.

Я отворачиваюсь от треснутого зеркала.

Открываю компьютер. Старый, шумный, с залипшей клавишей пробела — но для того, что мне нужно, его хватает. Сажусь за стол, закидываюсь бутербродом — хлеб, плавленый сыр, кусок ветчины — жую быстро, почти не чувствуя вкуса. Одной рукой достаю сигарету, другой — зажигалку.

Щелчок. Глубокий вдох. Дым наполняет лёгкие, выжигая остатки дневного напряжения.

Я начинаю искать.

Пальцы летают по клавиатуре. Окна, вкладки, базы данных, закрытые форумы, старые статьи. Я знаю, как копать. Я училась этому четыре года у человека, который когда-то работал на правительство. Или на мафию. Или на всех сразу.

Спустя двадцать минут на экране — досье.

Беллами Джонсон.1992 года рождения.Бизнесмен. Владелец трёх казино в Лос-Анджелесе: «Día de la Muerte», «Golden Snake», «Black Ace».Не женат. Детей нет.Состояние — оценивается приблизительно в двести миллионов долларов.Связи с правоохранительными органами — отрицает. Реальные связи — уходят глубоко под землю.

Я смеюсь.

Горько, надтреснуто, с сигаретным дымом, вырывающимся изо рта.

Бизнесмен.

Если бы СМИ знали, какая он тварь. Если бы они знали про одиннадцать трупов, которые тянутся за ним по всей Калифорнии. Про семьи, которые он уничтожил. Про маленькую девочку, которая споткнулась о тело отца в луже крови.

Но разве мир мафии впускает кого-то к себе?

Нет.

Это закрытый клуб. Костяной. Кровавый. Попасть туда можно только по приглашению. Или с пистолетом в руке.

А если кого-то и пускают — они вряд ли выходят.

Мои родители не вышли.

Я смотрю на фотографию Беллами на экране — ту самую, с официального сайта его первого казино. Дорогой костюм. Уверенная улыбка. Человек, которому верят банки, инвесторы и светские львицы.

Я затягиваюсь снова. Щурюсь.

— Скоро, — шепчу я его лицу на экране. — Ты даже не представляешь, как скоро.

Я закрываю ноутбук, туплю сигарету о край стеклянной пепельницы и смотрю на своё разбитое отражение в треснувшем зеркале.

Одиннадцать лет я ждала этого момента.

Ещё немного.

Совсем немного.

---

За мной следят.

Я замечаю это уже несколько дней. Сначала думала — показалось. Усталость, нервы, паранойя после одиннадцати лет жизни в тени. Но нет. Взгляд не обманывает. Одни и те же лица оказываются там, где я. В супермаркете, куда я зашла за хлебом. На заправке, где я остановилась пять минут. У входа в метро, которым я ни разу не воспользовалась.

Они не скрываются специально. Не прячутся за газетами и не надевают тёмные очки. Просто... находятся рядом. Слишком часто. Слишком регулярно.

Это не слежка в привычном смысле. Не сталкерство, от которого мурашки по коже. Это что-то другое.

Интерес?

Я усмехаюсь про себя, наматывая очередной круг по городу. Интерес хищника к новой игрушке. Или проверка. Тест-драйв перед тем, как сделать следующий шаг.

Я не знаю, что у него на уме.

Но знаю, что — на моём.

Я выхожу из любимого кафе в Лос-Анджелесе.

Того самого, где делают лучший чизкейк в городе. Где тётя водила меня каждое воскресенье, пока была жива. Где официантка зовёт меня «милая» и даёт два саше сахара, даже когда я прошу один. Единственное место, где я позволяю себе расслабиться на пять минут.

Уже вечер.

Небо над городом темнеет, размазывая закатные краски в грязно-фиолетовый. В воздухе пахнет бензином, жасмином и приближающимся дождём. Я достаю телефон, чтобы вызвать такси — и замечаю, что он не ловит сеть.

Ноль полосок.

Пусто.

Я тычу пальцем в экран, перезагружаю, снова тычу. Нет сигнала. Как назло.

— Да что за... — бормочу я себе под нос.

Пытаясь поймать хотя бы одну полоску, я начинаю выглядеть как местная сумасшедшая. Сначала подпрыгиваю — вдруг выше сигнал? Нет. Опускаюсь на корточки — вдруг ниже? Тоже нет. Вытягиваю руку в сторону дороги, будто это может помочь. Прохожие косятся, кто-то ускоряет шаг.

Чёрт.

Я разворачиваюсь на месте, по-прежнему уткнувшись в экран, делаю шаг — и со всей дури врезаюсь в чью-то грудь.

Телефон вылетает из рук, описывает в воздухе дурацкую дугу и с глухим стуком падает на асфальт. Экран вниз. Это плохая примета.

— Какого чёрта вы не смотрите, куда прёте? — рявкаю я, даже не подняв головы. — Вас не учили, что по тротуару надо ходить с открытыми глазами?

Тишина.

Потом я чувствую запах. Дорогой одеколон. Табак. Виски.

Знакомый.

Медленно, очень медленно, я поднимаю взгляд.

Беллами.

Он стоит передо мной, в своём идеальном костюме, с лёгкой улыбкой на губах — той самой, от которой у меня внутри всё переворачивается. Смотрит сверху вниз, как будто это он не врезался в меня, а я специально бросилась ему в руки.

— Не учили, — отвечает он спокойно. — Но я быстро учусь.

Я молчу.

В голове шум. Мысли разбегаются, как тараканы на свету. Он здесь? Почему? Как? Слежка. Это он. Это всё время был он. Его люди, его глаза, его интерес.

А я — дура — врезалась в него, как героиня дешёвого романа.

— Вы следили за мной, — говорю я не вопросом. Я просто констатирую факт.

Беллами наклоняет голову, рассматривая меня, как экспонат.

— Я предпочитаю называть это проявлением заботы, — говорит он. — В Лос-Анджелесе опасно для красивых девушек одной.

Я смеюсь. Коротко. Резко. Без капли веселья.

— Забавно. Я думала, опасность - незнакомое вам слово.

Его улыбка становится чуть шире. Он не отрицает.

— Ваш телефон, — он кивает на асфальт.

Я не оборачиваюсь. Не спускаю с него глаз. Ни на секунду.

— Он разбит?

— Не знаю, — отвечаю я. — Но если да, вы купите мне новый.

Беллами поднимает бровь.

— С чего бы?

— Потому что это вы в меня врезались, — говорю я ледяным тоном. — Я шла прямо. А вы стояли, как истукан, и ждали.

На секунду в его глазах мелькает что-то похожее на удивление. Потом он всё же нагибается, поднимает телефон и протягивает мне.

Экран разбит. Паутина трещин, как в зеркале у меня дома.

— Похоже, я ваш должник, — произносит Беллами. — Сабрина.

Моё имя в его устах звучит как приговор.

— Похоже на то, — отвечаю я, забирая телефон.

Наши пальцы на секунду соприкасаются. Его ладонь тёплая. Мои — ледяные.

Я смотрю ему в глаза. Холодные, стальные, пустые.

И улыбаюсь той самой улыбкой — опасной, фейковой, репетированной.

— Так как вы собираетесь оплачивать свой долг, мистер Беллами?

Он молчит секунду. Потом делает шаг вперёд, сокращая расстояние до опасного.

— А вы как хотите?

Сердце пропускает удар.

Я знаю, что сейчас происходит. Он проверяет меня. Щупает границы. Смотрит, где я прогнусь.

Я не прогнусь.

— Ужин, — говорю я. — Завтра. Восемь вечера. Вы забираете меня отсюда.

Беллами усмехается.

— А если у меня планы?

— Тогда я сочту, что вы не мужчина, способный отвечать за свои поступки, — отрезаю я. — И найду другой способ получить новый телефон.

Тишина.

Где-то вдалеке сигналит машина. Мимо проходят люди, кто-то оборачивается на нас, но мне плевать.

— Завтра, восемь, — повторяет Беллами. — Я за вами заеду.

— Я буду ждать, — отвечаю я.

Он разворачивается и уходит. Не попрощавшись. Не оглянувшись. Просто исчезает в вечернем Лос-Анджелесе, как тень.

Я смотрю ему вслед. Сжимаю в руке разбитый телефон.

— Неужели клюнул, — шепчу я одними губами.

В груди бьётся не сердце. Трепыхается что-то горячее, злое, ликующее.

Ужин с убийцей родителей.

Что может пойти не так?

Всё.

Абсолютно всё.

Но отступать мне некуда.

Я разворачиваюсь и иду к остановке такси. Завтра мне нужно успеть сделать три важных дела. Купить платье. Зарядить записную книжку.

И придумать, как не убить его за десертом.

***Мы едем в машине.

Чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами, кожаными сиденьями и запахом, от которого у меня внутри всё сжимается — тот самый одеколон Беллами, смешанный с табаком и влажной вечерней прохладой. Водитель молчит. Беллами сидит напротив меня — потому что это не просто машина, это лимузин с креслами лицом друг к другу, как в кабинете для допросов. Умно. Он хочет видеть моё лицо.

Я не смотрю в окно. Я чувствую его взгляд на своих скулах, на шее, на том, как я сложила руки на коленях. Спокойно. Слишком спокойно.

Машина останавливается у дорогого ресторана. Я знаю это место — «Luna d'Oro», один из тех ресторанов, где охрана на входе выглядит внушительнее, чем посетители. Где столик надо бронировать за три месяца. Где даже вода стоит как моя месячная аренда.

Беллами выходит первым. Я слышу, как захлопывается дверь. Потом моя дверь открывается с той стороны — его рука, широкий жест, которым он словно приглашает меня в свой мир.

Он протягивает мне руку.

Ладонь раскрыта. Жест вежливый, почти галантный. Джентельмен. Настоящий.

Я смотрю на его руку секунду. Две. Три.

Играть я могу. Но не настолько.

Не брать его за руку, которой он одиннадцать лет назад держал нож. Не касаться пальцев, которые, возможно, сжимали горло моей матери.

Я просто выхожу.

Сама. Не касаясь его. Платье — чёрное, длинное, с разрезом до бедра — скользит по кожаному сиденью, и мои каблуки стучат по асфальту, как метроном. Я выпрямляюсь, поправляю волосы и смотрю на Беллами с лёгкой, ничего не значащей улыбкой.

Он не выглядит обиженным. Даже бровью не повёл. Просто убирает руку в карман брюк и кивает в сторону входа.

— После вас.

Мы заходим в ресторан.

Внутри — полумрак, свечи, белые скатерти, живая музыка где-то на втором плане. Ни одного свободного столика — везде люди в дорогих костюмах и вечерних платьях, тихие разговоры, звон бокалов.

Но нас провожают не к свободному столику. Нас ведут в отдельный кабинет. За стеклянной перегородкой, через которую видно весь зал, но никто не видит нас. Стол уже накрыт. Свечи горят. Два прибора. Бутылка белого вина в ведёрке со льдом.

Мы садимся друг напротив друга.

Расстояние — метр. Достаточно, чтобы не касаться. Достаточно, чтобы убить.

Беллами берёт меню, но даже не открывает его. Он смотрит на меня поверх золотого тиснения.

— Попробуйте устрицы, — говорит он. — Они великолепны. Шеф-повар привозит их утром с побережья Мэна.

Я пожимаю плечами. Спокойно. Легко. Как будто мы говорим о погоде.

— У меня аллергия на них.

Ложь.

Я не аллергик. Я вообще не помню, чтобы у меня на что-то была аллергия. Но я боюсь есть то, что приготовили его люди. Боюсь, что в еде будет что-то — яд, снотворное, правда. Боюсь даже находиться рядом с ним на расстоянии вытянутой руки. Каждый мускул напряжён. Каждый нерв кричит: беги.

Но месть сильнее.

Я сижу. Улыбаюсь. Жду.

— Врёте.

Его голос — спокойный, ровный, почти ленивый — ударяет меня под дых.

Я замираю.

Сердце пропускает удар.

Один. Второй. Третий.

Мир сужается до его лица, до его глаз, которые смотрят на меня так, будто читают не по страницам — по венам.

— Вы начали двигать ногами, — перечисляет он, загибая пальцы, но не отрывая от меня взгляда. — Сначала левую вытянули под столом, потом правую поджали. Сглотнули пару раз — вот здесь, — он касается собственного кадыка, — видно, даже при свечах. Отвели взгляд. Посмотрели на окно, на свечу, на мою левую манжету. Слишком много движений для простого ответа. И говорите слишком быстро. «Уменяаллергиинаних» — одним выдохом. Человек, у которого реальная аллергия, обычно произносит это медленнее. Потому что боится. А вы не боитесь устриц. Вы боитесь чего-то другого.

Тишина.

Тяжёлая. Густая. Как тот самый запах крови на стенах, который я никогда не смогу забыть.

Моё сердце колотится где-то в горле. Ладони потеют. Я чувствую, как начинаю краснеть — предательская краснота, которую не скроешь даже под слоем тонального крема.

Мы оба замираем.

Секунда.

Вторая.

Потом я издаю какой-то странный, сдавленный звук. И он следом.

Мы смеёмся.

Одновременно.

Громко, почти истерично, но в этом смехе нет радости — есть напряжение, которое нашло выход. Как воздух из проколотой шины. Я смеюсь и ненавижу себя за это. Потому что сейчас, в эту секунду, мы похожи на старых знакомых. На людей, которым комфортно друг с другом.

А он — убийца моей семьи.

Но меня отпускает.

Спазмы в груди утихают. Дыхание выравнивается. Я вытираю выступившие слёзы — не от смеха, от напряжения — и смотрю на Беллами уже по-другому. Настороженно, но с каплей уважения.

Чёрт. Он действительно умеет читать людей.

— А вы эксперт, — говорю я, и в моём голосе нет насмешки. Только факт.

Беллами откидывается на спинку стула, берёт свой бокал с вином и делает глоток, не предлагая мне.

— Выживание, — поправляет он. — Это другое. Когда ты долго живёшь в мире, где каждый второй хочет тебя убить, учишься замечать ложь быстрее, чем правду.

— И часто вас пытаются убить? — спрашиваю я, беря в руки меню, чтобы хоть чем-то занять дрожащие пальцы.

— Каждый день, — отвечает он, ставя бокал. — Но вы же не поэтому отказались от устриц, Сабрина?

Я поднимаю на него глаза. Зелёно-голубые. Чужие. Мои.

— А почему, по-вашему?

Он наклоняет голову, рассматривая меня, как загадку, которую никак не может разгадать.

— Потому что вы меня боитесь, — говорит он тихо. — Не устриц. Не аллергии. А того, что я могу подсыпать вам в тарелку.

Я молчу. Не отрицаю. Не подтверждаю.

— Правильно делаете, — добавляет он неожиданно. — Бояться — это умно. Тот, кто не боится, долго не живёт.

Я медленно киваю.

— Тогда мы квиты, — говорю я. — Потому что я тоже кажусь вам опасной. Иначе зачем бы вы следили за мной три дня?

Его глаза сужаются. На секунду в них мелькает что-то — удивление? Уважение? — и он усмехается.

— Заказать вам что-нибудь без аллергенов? — спрашивает он, беря меню.

— Стейк, — отвечаю я, не глядя. — Кровянистый.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Хороший выбор, — произносит он.

И подзывает официанта.