Глава 1. Я новый человек

Сегодня ровно одиннадцать лет с того дня.

Девятое июня. Две тысячи двадцать шестой год.

Я просыпаюсь с этим числом во рту, как привкус крови. И каждый раз думаю одно и то же: могло ли быть иначе?

За эти одиннадцать лет — ни на секунду. Ни одной. Я не забыла строгий, но заботливый голос отца, когда он проверял мои уроки. Я не забыла мамин смех — звонкий, как разбившееся стекло, которое я потом увидела на полу. И наши посиделки вместе. Плед, чай с маршмеллоу, папина рука на моём плече. Это было так близко. И так далеко.

А потом был тот день. И я вспоминаю его каждый раз, как закрываю глаза.

Каждый. Раз.

Мои руки дрожат, когда перед глазами встаёт кровь на стенах. Брызги. Потёки. Осколки, хрустящие под ногами, — этот звук до сих пор живёт где-то под левым ребром. Моё сердце словно перестаёт биться, когда я вспоминаю её глаза. Открытые. Пустые. Смотрящие сквозь меня в никуда.

Я закрываю глаза и...

— Мэдисон Холл? — голос режет тишину, как скальпель. — Вы почему ещё в уличной одежде? Операция через четыре часа.

Я вздрагиваю.

Резко, как от удара током. Веки распахиваются, и мир возвращается — белые стены клиники, стерильный запах антисептика, холодный свет ламп. Я смотрю на доктора. Мужчина в хирургической шапочке смотрит на меня с лёгким недоумением, будто я сплю на ходу.

Киваю.

— Да, иду. Простите.

Он уходит, и я слышу, как его мягкие кроссовки шаркают по линолеуму.

Операция.

Чёрт бы её побрал.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле стерилизатора — расплывчатое, чужое. Белоснежные волосы. Длинные, до лопаток. Карие глаза — тёплые, как у мамы. Мои щёки. Мой бейби-фейс, который всю жизнь заставлял людей думать, что мне шестнадцать. Всё это летит к чёртям.

Потому что одиннадцать лет я живу местью.

Не надеждой. Не горем. Не любовью, которую отняли. Местью. Она стала моим скелетом, моими мышцами, моим дыханием. Я просыпаюсь с ней. Я засыпаю с ней. Я живу мыслью, что однажды перережу глотку тем, кто убил моих родителей. И не просто перережу — я посмотрю им в глаза. Я заставлю их понять. Испугаться. Умереть с этим знанием.

И, наверное, не будь я тогда на той ярмарке — с пряничным человечком и дурацким хорошим настроением, — я бы тоже была там. В спальне. На кровати. Или на полу у двери.

Но меня не было. Меня спасли две вещи: дождь и желание купить маме рождественский венок. Ирония, да?

Теперь я здесь. В этой белой комнате. Через четыре часа под ножом изменят моё лицо — до неузнаваемости, до чужой памяти. Никто не свяжет новое лицо с той девочкой, которая споткнулась о труп отца в луже крови.

Я закрываю глаза ещё на секунду.

Слышу мамин смех.

Открываю.

— Я отомщу, — шепчу я собственному отражению. — Клянусь.

И начинаю переодеваться.

***

Вот расширенная версия — с упором на трансформацию, городскую атмосферу и внутреннее перерождение.

---

Я. Новый. Человек.

Эти три слова стучат в висках тяжёлым, ровным пульсом, когда я впервые за три дня открываю глаза в палате послеоперационного восстановления. Лицо затянуто бинтами, но я чувствую — всё иначе. Под повязками чужая плоть, чужие очертания. Я подношу дрожащие пальцы к щеке и не узнаю её собственные изгибы.

Уже спустя пару дней, когда снимают последние бинты, я встаю перед зеркалом и понимаю: Мэдисон Холл больше нет.

Сейчас у меня зелёно-голубые глаза — холодные, как балтийская вода, с острым, колючим оттенком, которого раньше не было. В них нет той кареты теплоты, что осталась на кровати в особняке одиннадцать лет назад. В них лёд. Чёрные волосы падают на плечи тяжёлым, неестественным каскадом — я провожу по ним рукой и не чувствую ничего. Это не мои волосы. Это парик? Нет. Это я.

Но не та я.

Совсем другие черты лица. Выраженные скулы, проступающие даже без теней. Острая линия челюсти. Другая форма губ — уже не та детская улыбка бейби-фейса, которая вызывала у прохожих умиление. Теперь эти губы умеют только одно: сжиматься в тонкую, безжалостную линию. Я вся другая.

Мэдисон больше не существует.

Я — Сабрина.

Это имя пришло ко мне во сне на вторую ночь после операции. Кто-то шепнул его на ухо — может, мама, может, сама смерть. Сабрина. Острое, короткое, как лезвие. Я примеряю его на язык, и оно подходит идеально.

Я выхожу из больницы.

Солнце Лос-Анджелеса бьёт в глаза — яркое, наглое, безжалостное. Вокруг шумит город, из которого я уехала десять лет назад вместе с тётей. Тогда я была сломленной девочкой в чужой одежде, которую экономка, няня и единственная оставшаяся родственница вывезла из ада под покровом ночи. Мы не оставили записки. Мы не попрощались с могилами. Мы просто исчезли.

И вернулась я сюда пару месяцев назад. Когда тётя погибла.

Автомобильная авария, сказали в полиции. Пьяный водитель, скользкая дорога, нелепая случайность. Но я-то знаю. Я знаю запах крови на стенах. Я знаю, что случайностей не бывает. Только ответы, до которых нужно добраться.

Я стою на тротуаре, щурясь на неон вывесок, и думаю вслух, потому что говорить больше не с кем:

— Может, мне суждено терять тех, кого я люблю?

Тишина. Ангелы Лос-Анджелеса молчат.

Ведь я только что потеряла себя. Настоящую. Ту девочку с карими глазами и белыми волосами, которая верила в рождественские чудеса. Она умерла где-то на операционном столе. Или даже раньше — там, на полу спальни, в луже крови отца. Её больше нет.

Человек, что убил моих родителей, так и не узнал, что я жива. Он даже не искал меня. Зачем искать труп одиннадцатилетней девчонки? Думал, я там же, на кровати. Или рядом.

Пусть не узнает. Никогда.

Потому что Мэдисон не существует. Выдумана. Стерта. Заменена.

В мир мафии вступает новый игрок.

Сабрина.

Я делаю первый шаг по раскалённому асфальту Лос-Анджелеса — и мои новые чёрные ботинки оставляют след, которого ещё не было. Я не знаю, сколько продлится эта игра. Не знаю, доживу ли до конца года. Но я знаю одно: в этом городе есть люди, которые ответят.

И я заставлю их вспомнить тот запах.

Кровь на стенах.

Осколки под ногами.

Открытые глаза, смотрящие в никуда.

— Я умерла, — тихо говорю я ветру.

И ветер срывает с моих плеч невидимую нить, что ещё держала меня за прошлое.

---

Я захожу в огромное казино.

«Día de la Muerte» — гласит неоновая вывеска над входом, сложенная из перегоревших и мигающих ламп. День смерти. Какое красивое название для места, где люди приходят проигрывать свои души. Владелец — любитель испанского? Не знаю. Не знаю и не хочу знать. Но я знаю другое: он любитель крови. Крови моих родителей.

Внутри — дым, полумрак и звон фишек. Люстры из тёмного стекла свисают с потолка, как сталактиты в пещере летучей мыши. Воздух тяжёлый — прокуренный, пропитанный потом, страхом и дешёвым виски. Я делаю вдох, и он обжигает лёгкие. Идеально. Здесь пахнет правдой.

Я поправляю чёрное платье — облегающее, короткое, смертельное — и направляюсь к столу. Мои новые зелёно-голубые глаза скользят по залу, сканируют лица, запоминают каждую деталь. Я ищу. Я всегда ищу.

Садясь за стол, я чувствую на себе взгляды. Тяжёлые, липкие, оценивающие. Несколько мужчин поднимают головы — медленно, как хищники, учуявшие свежее мясо. Ирландцы. Судя по кольцам и татуировкам на пальцах — местная мафия. Не те, кто мне нужен. Но отличная приманка.

— Сыграем? — спрашиваю я. Голос спокойный, чуть ниже, чем обычно. Я тренировала его перед зеркалом три вечера.

Они усмехаются. Потом хохочут — громко, раскатисто, привлекая внимание соседних столов. Тот, что сидит напротив — с золотым зубом и шрамом через бровь — пододвигает ко мне стул носком ботинка.

— Что поставишь, красотка? — его акцент режет слух, но я не моргаю. — Деньги? Драгоценности? Или...

Он не заканчивает. Скалится.

Я медленно, очень медленно поднимаю бровь. Взгляд становится холодным, как лезвие скальпеля.

— А если поставлю себя?

На секунду наступает тишина. Мужчины переглядываются. Я вижу, как расширяются зрачки у того, что слева, как золотозубый облизывает губы, как самый молодой из них — рыжий, с веснушками — сглатывает.

Потом они снова смеются. Но иначе. С одобрением. С предвкушением.

— Идёт, — рычит золотозубый. — Сними это, — кивает на мои пальцы, где нет колец. — Без поблажек.

Я киваю. Крупье — тощий лысый мужчина с лицом, которое видело слишком много проигрышей — начинает сдавать.

Мы играем.

Я не жульничаю. Мне это не нужно. Семь лет тренировок в подпольных клубах Тихуаны, пока тётя думала, что я учу испанский. Тысячи часов, десятки соперников, сотни разбитых колод карт. Пальцы помнят каждое движение. Мозг считает вероятности быстрее, чем эти мужчины успевают моргнуть.

Я выигрываю.

Первый раунд. Второй. Третий.

К фишкам добавляется пот на их лбах. Глаза уже не оценивающие — они растерянные, злые, непонимающие. Как смотрели на меня? Как на игрушку. Как на десерт. Теперь они смотрят, как на ошибку.

— Как ты... — начинает рыжий, но я не даю ему закончить.

Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю ноги, и на моём лице — ни тени улыбки.

Тишина. Слышно только вентиляцию и звон фишек, которые я пододвигаю к себе.

И в эту тишину сзади вплетается голос.

Низкий. Спокойный. С лёгкой хрипотцой, которая заставляет кожу на затылке покрыться мурашками. Голос, который не принадлежит никому из сидящих за столом. Голос, от которого мужчины передо мной вдруг становятся маленькими, бледными и очень, очень тихими.

— Я приятно удивлён.

Я не оборачиваюсь сразу. Держу паузу. Вдох. Выдох. Золотозубый отводит взгляд, смотрит куда-то мне за спину, и его лицо сереет.

Только тогда я медленно поворачиваю голову. Через плечо. Одним плавным, опасным движением, как учат танцовщиц фламенко и наёмных убийц.

И я вижу его.