Пролог

Я хорошо помню этот день. До сих пор, стоило мне закрыть глаза, как он вставал передо мной — каждое мгновение, каждый звук, каждый запах. Мы с няней поехали на рождественскую ярмарку. На улице было пасмурно, лил холодный, противный дождь, который барабанил по крыше машины, словно предупреждая: не езди, останься дома. Но я не слушала. В тот день у меня внутри почему-то горел маленький, тёплый огонёк. Хорошее настроение не портила даже слякоть под ногами. Я купила пряничного человечка в красном шарфике и держала его в варежке, чтобы не замёрз.

Я думала, что это Рождество пройдёт идеально, как и каждый год. Ёлка, подарки, мамины пироги с корицей. Но я не знала, что всё изменится. Что этот день вырежут из моей жизни, как ножом по бумаге, и всё, что будет после, уже никогда не станет прежним.

Мы вернулись за час до темноты.

Я вошла в свой дом и не узнала его. Сначала мне показалось, что я ошиблась дверью. Дом был разгромлен — разбит вдребезги, словно внутри взорвалась бомба. Осколки от хрустальных ваз, от зеркал, от стеклянных статуэток хрустели под подошвами сапог. Кровь на стенах. Не пятна — целые брызги, потёки, словно кто-то водил кистью, мокрой и алой. Ужасный запах — терпкий, железистый, сладковато-горький — ударил в нос, и я поняла, что никогда, никогда в жизни не смогу его ни с чем сравнить. Он намертво въелся в мои ресницы, в волосы, в кожу.

Няня тогда потеряла дар речи. Она стояла в дверях, прижав ладони ко рту, и только беззвучно открывала и закрывала его, как выброшенная на берег рыба.

Я начала звать маму, как всегда делала это. «Мама? Мамочка? Я купила пряник, хочешь попробовать?» Голос звучал тонко и глупо в этой мёртвой тишине. Но мамы не было. Ни мамы, ни папы, никого. Где горничные? Где охранник у ворот? Где повар, который каждое утро пек для меня круассаны?

Я начала бродить по огромному особняку, и в моей голове прокручивались тысяча вариантов. Ограбление. Нападение. Теракт. Может, утечка газа? Может, мама и папа в подвале, прячутся? Для двенадцатилетней девочки я была слишком умная. Слишком взрослая. Слишком спокойная, как мне тогда казалось. На самом деле спокойствия не было. Был шок. Ледяной, вязкий, который держал меня на ногах, пока я шла к спальне родителей.

Я толкнула дверь.

Сначала я ничего не увидела. Только кровь — её было так много, что она хлюпала под ногами. И тот самый запах, который преследовал меня по всему дому, здесь стал в десять раз сильнее. Он осел на языке, как медная монета. Я моргнула. Привыкла к полумраку.

А потом я застыла.

Мама лежала на кровати — та самая кровать, на которой она каждое утро пила кофе и читала мне вслух сказки. Её глаза были открыты. Но они смотрели в никуда. А на шее — тёмная, неровная, слишком широкая полоса. Кто-то перерезал ей горло.

Я закричала. Не как человек — как зверёк, которого наступили ногой. Крик вырвался из груди сам, раздирая горло, и понёсся по пустым коридорам. Я попыталась убежать. Развернулась, сделала шаг, два — и споткнулась. Об отца. О его тело. О труп папы, который лежал прямо у двери в спальню, раскинув руки, будто пытался кого-то защитить. Я упала на колени в лужу крови, и мои новые зимние штаны мгновенно промокли. И в этот день всё изменилось.

Я перестала быть девочкой, которая верит в рождественских пряничных человечков.