История 6. Never Surrender

Прошло семь долгих дней, каждый из которых Джон начинал с того, что в зеркале на него смотрел незнакомец с жёлто-зелёным синяком под глазом и сведённой в постоянной гримасе больной спиной. Каждый вздох отдавался тупым эхом в рёбрах, напоминая о том вечере на пыльной дороге. Но боль затмила гнев. Тихий, холодный, выковавший в нем новую решимость.

Джон вышел на сцену, и его появление повисло в тишине на секунду — все знали, что видели его неделю назад избитым, и теперь ждали, что же будет. Он не заставил себя ждать. Первый удар по струнам создал не музыку, а акт вызова. Звук ударил по стенам, заставив вздрогнуть даже самых видавших виды завсегдатаев. Джон не пел — он выкрикивал слова, его голос, сорванный и хриплый, представлял собой сгусток такой нефильтрованной ярости, что по коже бежали мурашки.

You ain't ready! You ain't ready!

Он орал это, не в микрофон, а прямо в зал, и незримое лезвие, горящее холодным синим огнём, пронзило толпу и упёрлось в одного-единственного человека. В Джекоби. Тот сидел за столиком с бутылкой колы, его первоначальная ухмылка исчезла, уступая место настороженному недоумению

A little bit of love, a little bit of grief

A little bit of pain and misery

A little bit of strife in life

Рядом с ним, бледный, но невероятно собранный, стоял Коди. Его пальцы выводили на электрогитаре мощный, давящий ритм, музыкальный эквивалент учащённого сердцебиения. Он не смотрел в зал, найдя точку опоры в грифе своей гитары, как в якоре в бушующем море. Факт его присутствия здесь и игры контрастировал с позой, кричащей о желании стать невидимкой.

I fight and I survive! — вырвалось у Джона, и это звучало как гимн, выкованный в горниле той самой драки. Возглас напоминал треснувший колокол, который всё ещё звонит, оповещая мир о своей стойкости. В этой фразе сквозил тяжёлый, добытый кровью и волей итог: «Я сражаюсь, и я остаюсь жив».

И вот подошёл тот самый момент. Джон сделал шаг назад, давая Коди пространство. Между ними промелькнул беззвучный диалог: от Джона — стальная воля и гнев, от Коди — смятение и мольба. Но когда Джон вновь рванулся к микрофону, Коди сделал глубокий вдох и подтянул свой микрофон чуть ближе.

My back is gettin' pushed up against the wall

I'm never givin' up, I give my all!

I'm never lookin' back, attack

My fear, it's in the past

На этих словах Джон приблизился к краю сцены, наклонил микрофон и буквально выплюнул их в упор Джекоби. Тот перестал ухмыляться. Его лицо вытянулось, а затем покраснело от злости. Он понял. Понял, что каждое слово этой песни — про него. Что этот городской выскочка не сломлен. Он превратил свою боль в оружие и сейчас публично целится им в него.

Stand up! — Джон выпрямился во весь рост, отбросив гитару чуть назад. Его спину пронзила знакомая боль, но он игнорировал её, сжимая микростан так, что костяшки побелели. Он смотрел на Джекоби, призывая его подняться и встретить вызов.

...stand up! — Коди, набравшись смелости, обратился к публике. Страх и ярость, смешавшись, отразились на нём немым криком. Он видел не публику, а того самого Маркуса, что держал Джона.

...stand up! — оба они, Джон и Коди, выкрикнули это вместе. Две разные стихии, хриплая и чистая, соединились в единый вызов. Отныне это уже не дуэт. Это обрело силу боевого клича. — You ain't ready for me!

Джон отступил от края, не прекращая атаки. Весь остаток песни он пел, не сводя глаз с Джекоби, вкладывая в каждую строчку весь свой гнев, всю боль и всю непокорённую гордость.

Give me your best shot, the stronger I stand! — Джон обрушивал эту строчку на зал с такой агрессией, что каждый в баре знал, о каком «лучшем ударе» идёт речь. Он тыкал пальцем в свой синяк, а потом направлял этот палец, как пистолет, прямо в Джекоби.

Not lookin' for sympathy!

What doesn't kill me makes me who I am!

A soldier fights 'til he's free!

На словах «best shot» он указал пальцем на свой синяк. На «what doesn't kill me» — развёл руки в стороны, демонстрируя себя живого, стоящего на ногах. Со стороны всё выглядело беспрецедентным, дерзким, почти жестоким. Но в этом и состояла их правда.

Джекоби сидел как вкопанный. Его ухмылка окончательно сползла с лица на припеве, сменяясь неподдельной, звериной злобой. Он сжал бутылку с колой так, что пластик затрещал. Его дружки переглянулись, не зная, куда деться. Публичное унижение стало тем горючим, которое он не стерпел. Они знали, что он будет мстить... И очень скоро.

Энни, сидевшая за стойкой, замерла с поднесённым ко рту стаканом. Её обычная насмешливая маска треснула, обнажив чистейшее изумление, смешанное с чем-то похожим на восхищение. Перед ней предстал не дерзкий выскочка, а воина, который, истекая кровью, поднимает свой флаг на поле боя.

A little bit of hope, a little bit of hurt, — Коди пел эту строчку, и его голос окреп. Он смотрел уже не в пол, а поверх голов, видя не толпу, а свою боль, которую он наконец-то облекал в звук. В тот самый день, когда его заперли в этом чёртовом шкафчике, и он там чуть не задохнулся.

A little bit of «Get what you deserve»! — Джон выкрикнул эту фразу, и немой ультиматум врезался в Джекоби. Послание читалось ясно: Ты получишь по заслугам.

Мощь песни нарастала, сливая воедино гимн, молитву и приговор. Последний аккорд отрезал звук, и на секунду всё замерло в оглушительной тишине. А потом пространство бара разорвало громом аплодисментов — таких бешеных, что со старого потолка посыпалась пыль. Люди рукоплескали не музыкантам, а увиденной ими истории. Истории выживания. Истории о том, как настоящая месть заключается не в ответном ударе, а в том, чтобы подняться выше обид и стать несгибаемым.

Джон замер в финальной победной позе, тяжело дыша, руки дрожали от адреналина. Он наблюдал, как Коди, весь красный и потный, впервые за вечер позволил себе робкую, смущённую улыбку.

А потом он вновь нацелился на своего главного врага. Каждый хлопок обжигал его подобно пощёчине. Хулиган уже встал с места, отшвырнул стул и, не глядя ни на кого, молча поплёлся к выходу, грубо расталкивая людей. Он не кричал, не угрожал. Он просто стоял и смотрел на Джона взглядом, в котором читалось одно: «Ты мёртв. Просто ещё не знаешь об этом». И все понимали — это только начало войны.

Скотти занимал свою привычную позицию за стойкой, скрестив руки. На его обычно невозмутимом лице играла редкая улыбка. Он смотрел на возбуждённый зал, на полные бокалы. Он находил в концерте не искусство — он, как истинный бизнесмен, воспринимал только кассу. Он удовлетворённо кивнул, мысленно прикидывая выручку. Этот парень окупил все потраченные нервы.

Мэтти и Ларс смотрели на дуэт с открытым ртом, а потом переглянулись с широкими ухмылками. Они начали хлопать друг друга по плечам, что-то крича друг другу через шум — «Видал?!», «Это было охренительно!». Они чувствовали себя частью чего-то большого, чего-то настоящего. Их уважение к Джону как к лидеру в этот момент выросло в разы.

За неделю Коди из дрожащего «Таракана» постепенно превратился почти в полноценного участника группы. Скованность сменилась прямой осанкой, он устремился в пространство поверх голов, и его чистый, мощный голос сливался с хриплым вокалом Джона в идеальном диссонансе. Они были двумя полюсами одной боли, и это делало их звук по-настоящему живым.

Джон, Коди, Мэтти и Ларс, потные и запыхавшиеся, спустились со сцены и направились к стойке Скотти, пробиваясь через похлопывания по спинам и восторженные возгласы.

Скотти, с невозмутимым видом протиравший стакан, посмотрел на них исподлобья. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, но однозначно одобрительной улыбке.

— Ну что, рок-звёзды, — проворчал он, — сегодня выручка будет отменной. Бар опустошили подчистую. Людям нужно запить тот адреналин, что вы им вкололи. Так что спасибо на рыночке, — он кивнул в сторону полок, где запасы представляли собой полупустые бутылки.

Энни, отложив свой нетронутый коктейль «Безумная клубника», резко поднялась и подлетела к группе. Под косметикой проступила неестественная бледность, а в зеленых глазах горел не восторг, а тревога, граничащая с паникой.

— Ты совсем спятил? — выдохнула она, хватая Джона за рукав. — Это был не концерт, это был акт самоубийства! Ты публично его унизил, и он будет мстить!

Джон, всё ещё на взводе от адреналина, снисходительно ухмыльнулся. Он чувствовал себя непобедимым.

— Пусть попробует, рыжик. После сегодняшнего он должен понять — мы его не боимся. Он не готов ко мне. К нам.

— Глупец! — прошипела Энни, оглядываясь на дверь, куда ушёл Джекоби. — Ты думаешь, его это остановит? Это его только сильнее разозлит! Он теперь будет бить в два раза больнее, просто чтобы доказать, что ты ошибся!

Отложив стакан, Скотти выпустил протяжный, усталый выдох. Лёгкая улыбка окончательно покинула его губы.

— Девчонка права, парень, — его голос прозвучал низко и весомо, заставив Джона отвлечься от своей бравады. — Вышло зрелищно и кассово, — он посмотрел на деревянный ящик, где обычно хранил деньги. — Но ты загнал психованного быка в угол. Дальше будет только хуже. Тут все, от последнего алкаша до меня, прекрасно поняли, о ком ты пел.

Защитный панцирь его самоуверенности медленно сполз с лица Джона, уступая место холодной, трезвой реальности. Джон посмотрел на Коди. Тот, ещё минуту назад сиявший, теперь сжался, в его глазах читался знакомый, животный страх. Он всё понял. Понял лучше всех.

— Ладно, — буркнул Джон, уставившись в пол. — Понял. Учту.

Он потянулся за стаканом с колой, который поставил перед ним Скотти. Его рука дрожала. Эйфория концерта угасала, а на смену ей приходило тревожное предчувствие, такое же густое и тяжёлое, как запах пива и пота в баре.

Они устроились за стойкой, но восторг от выступления быстро растворился в тяжёлом предчувствии. Победа на сцене обернулась объявлением войны, и каждый это понимал. Даже похлопывания по плечу и восторженные возгласы не могли рассеять мрачную уверенность, что Джекоби этого так не оставит.

Всего через пятнадцать минут Коди, побледневший и снова съёжившийся, спрыгнул со стула.

— Мне пора, — прошептал он, избегая взглядов. — Мама волнуется.

Скотти, наблюдавший за ними с другого конца стойки, едва заметно кивнул, словно подтверждая его невысказанное решение.

Дверь захлопнулась. В баре повисла неловкая пауза. Джон беспокойно перебирал пальцами по столешнице, мысленно уже видя тёмные переулки по дороге к дому Коди. Джон проводил его взглядом, и по спине у него пробежали мурашки. Прошло буквально десять минут, но Джону они показались вечностью. Его охватило столь же внезапное и знакомое чувство — то самое иррациональное предчувствие беды, что посетило его на дороге неделю назад.

— Эй, петушиная чёлка, — окликнул он Энни, следя за закрывающейся дверью. — Пойдём, проверим нашего Таракана. Что-то мне неспокойно. Кажется, с ним может что-то случиться. С тобой-то авторитета побольше, чем если я один пойду.

Энни устало, почти театрально вздохнула, отставив стакан.

— Что, третий глаз открылся от громких динамиков? Или просто ищешь повод прогуляться с лучшей компанией в городе? — язвительно поинтересовалась она, но всё же спрыгнула с барного стула. — Ну ладно, пошли. Одного тебя отпускать опасно, а то нарвёшься снова, так ещё и Коди побьют впридачу. Такое комбо отец точно не потерпит.

Они вышли на улицу. Всё вокруг окутывала тёплая и звёздная ночь, но воздух казался густым и напряжённым. Фонарь у входа в бар создавал небольшой круг света, за которым начиналась непроглядная темень. Тишину нарушал только треск цикад и приглушённый гул из бара.

Они не успели сделать и десяти шагов, как из-за угла здания, с той самой глухой стороны, где не имелось окон и Скотти не мог ничего увидеть, донёсся приглушённый, но отчётливый звук — сдавленный крик, без промедления прерванный грубым смехом.

Джон и Энни замерли на мгновение, переглянулись. Без лишних слов они кивнули друг другу и, прижимаясь к шершавой кирпичной стене бара, заглянули за угол.

В тусклом свете, пробивавшемся из дальнего окна, маячили три силуэта. Высокий и массивный Маркус, вертлявый Тревор и холодный, наблюдающий Ларри. В центре этого полукольца, прижатый спиной к холодному кирпичу, находился Коди. Его очки криво съехали на нос, а лицо, искажённое страхом, утопало в мертвенном свете. Перед ним, наслаждаясь моментом, возвышался Джекоби и держал его за воротник футболки, а сжатый кулак демонстрировал явное намерение ударить.

— Ну что, Таракан? Концерт окончен. Покажешь, как поёшь без своей охраны? — шипел он.

— Босс, может, хватит? — тихо произнёс Ларри. — Дочь шерифа — это перебор.

— Заткнись! — рявкнул Джекоби, не оборачиваясь. Его кулак коротко и жёстко врезался Коди в живот. Тот издал глухой стон и сложился пополам.

Джон дёрнулся вперёд, ярость ослепительной вспышкой ударила в голову, но Энти остановила его жёстким захватом.

— Стой, идиот! — прошипела она.

И в следующее мгновение она шагнула из тени.

— Джекоби! — врезалось в напряжённую тишину переулка громкий, чёткий и приказной крик, заставив всех вздрогнуть. — Интересное место для репетиции выбрал.

Джекоби обернулся, его лицо исказила злобная гримаса, но сквозь злобу прорвалось неуверенности. Энни била точно в цель. Рядом с ней стоял городской рокер. И пока она говорила, его кулак коротко и жёстко врезался Коди в живот. Тот издал глухой стон и сложился пополам. Джон снова дёрнулся вперёд, ярость ослепительной вспышкой ударила в голову, но Энни остановила его жёстким захватом, как когтями, удерживая на месте.

— О, смотрите-ка, Чип и Дейл спешат на помощь! — он фальшиво рассмеялся. — Устроили тут свидание под звёздами? Романтично, — прошипел он, не отпуская Коди. — Не мешайте, у меня тут своя программа.

— Коби, — Энни сделала ещё шаг вперёд, её зелёные глаза сверкали в полумраке. — Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас пошла к Скотти и рассказала, как ты устраиваешь свои разборки в пяти метрах от его бара? Или, может, сразу папе позвоню? Он как раз патрулирует где-то недалеко. Можешь не сомневаться, он будет просто счастлив забрать тебя с поличным. Опять.

Джекоби остановился, парализованный нерешительностью, его кулак остановился в миллиметре от Коди. Угроза несла в себе реальную опасность. Ненависть к Скотти перечёркивалась страхом. А шериф... шериф стоял у руля власти. Его взгляд метнулся от Энни к Джону, потом к перепуганному Коди. Он понимал, что проиграл этот раунд. Униженный, он с силой плюнул на землю.

— Я бы на твоём месте её послушал, Джекоби. — Последовало размеренное, лишённое всякой угрозы наставление. — Ты, видимо, забыл, что дочь шерифа может и пестик в юбке носить. Не стоит испытывать её терпение. Отпусти Коди. Сейчас же.

Энни отметила его гневливым недоумением, в котором смешались ярость и невозмутимое изумление. Джон лишь невинно пожал плечами, не отводя глаз от Джекоби.

— Ладно, ладно, не кипятись, телохранитель, — буркнул он, отступая от Коди. — Просто решили поздравить юного артиста с успехом. Ведь так, ребята? — он искал поддержки у своих прихвостней, те захихикали. — Развлекайтесь дальше.

Он что-то буркнул своим прихвостням, и те, плюнув на землю, нехотя поплелись за ним, растворяясь в ночной темноте.

Джон тут же подскочил к Коди.

— В порядке? Нормально дышишь?

Тот кивнул, всё ещё не в силах выговорить ни слова. Паника в нём угасла, оставив после себя лишь шок и облегчение.

Энни упёрлась руками в боки и снова уставилась на Джона.

— «Пестик в юбке»? — спросила она с убийственной холодностью. — Серьёзно, городской? Ничего лучше не смог придумать?

— Ну... сработало же! — оправдывался Джон, разводя руками и помогая Коди подняться. — Он отпустил!

Энни покачала головой, но гнев уже сменился на привычную ей смесь раздражения и странной привязанности.

— Невероятно! Ладно, — она повернулась к Коди. — Пошли, я тебя провожу. Чтобы уж наверняка.

В баре, когда уже все разошлись и Скотти гасил свет, оставив только тусклую лампу над стойкой, Джон остался допивать свою колу. Воздух пах остывшим пивом и одиночеством. Энни проводила Коди до дома в целях безопасности, и теперь бар погрузился в тишину.

Скотти, пересчитывая выручку, бросил на него взгляд исподлобья.

— Эй, парень, — начал он без предисловий, не глядя на Джона. — Я смотрю, ты уже глаз на дочь шерифа положил? Совсем крышу снесло после драки?

Джон вынырнул из мыслей, покручивая бокал с колой на столе. Он смотрел на коричневые пузырьки, поднимающиеся со дна.

— Что? — переспросил он, не сразу осознав вопрос.

— Говорю, втюрился в Энни, что ли? — Скотти наконец посмотрел на него, и в углу губ заплясала привычная усмешка. — Даже не мечтай. Эту дикую кошку клешнями не возьмёшь. Там такие шипы, что мало не покажется.

Щёки Джона мгновенно залились густым, предательским румянцем, и эта краснота отчётливо проступала даже в тусклом свете неоновой вывески.

— Скотти, да перестань ты! — буркнул он, отставляя бокал и отворачиваясь, чтобы скрыть смущение. — Просто... она сегодня помогла. Вот и всё.

Скотти лишь хмыкнул, оставив его разбираться в своих чувствах в одиночестве, под аккомпанемент тихого шипения холодильника и отголосков той самой песни, что всё ещё звенела в ушах.

***

Вечером, когда он зашёл в дом, стараясь не разбудить бабушку или не дать ей повода заподозрить, что он пришёл так поздно, дом казался ему полем боя. Поле, на котором Джон мог вот-вот потерпеть сокрушительное поражение.

— Джон, нам нужно поговорить, — неожиданно его операцию проникнуть в дом скрытно и без лишних последствий прервал командный голос бабушки, заставив его замереть в нелепой позе.

Ледяная струя пробежала по спине Джона. Он молча кивнул и выпрямился. Сердце глухо застучало где-то в горле. Он знал этот тон. Чувствовал, что сейчас может настать крах его свободы, которую ему дали после истории с дядей Артуром, взбаламутившей весь городок.

Эвелин не предложила сесть. Она остановилась посреди комнаты, повернулась к нему и от неё потянулись невидимые нити, оплетая и анализируя каждую его мысль.

— Мне звонил Рон Мэдисон, отец Джекоби», — заявила она, минуя предисловия. И заявлял, что ты систематически провоцируешь мальчика на драки, настраиваешь против него других, унижаешь его публично. Отец говорит, что ребёнок теперь боится выходить из дома. «Что ты на это скажешь?»

Гнев, горячий и мгновенный, ударил Джону в голову, смывая всю осторожность.

— Это ложь! Полная и абсолютная ложь! — прорвался его возглас, выдавая всю ярость и обиду. — Это он хотел столкнуть Коди в реку! Я просто заступился! А сегодня... сегодня они его чуть не избили у бара, если бы не...

— Я не закончила, — она резко повернулась к нему, и её взгляд, острый и пронзительный, заставил его замолчать. — Ты здесь для исправления, а не для новых представлений. Поэтому с сегодняшнего дня никакого бара. Никаких репетиций. Телефон ты тоже получишь только для экстренных звонков. Свободное время потратишь с умом: нужно подкрасить забор и прополоть грядки в саду. Занятий тебе надолго хватит.

Мир рухнул. Запрет приобрёл масштабы казни. Его отрезали от воздуха, от жизни, от Скотти, от Коди... от Энни. Он чувствовал себя как тот самый iPod, разряженный и брошенный на дальнюю полку, с музыкой, наглухо запертой внутри и не находившей выхода.

Джон молча кивнул, возражения горели на языке, впрочем, он знал — они бесполезны. Отец Джекоби, Рон Мэдисон, пользовался уважением в городке как фермер, хоть и запивал своё горе. Его слову поверят скорее, чем слову строптивого внука приезжей рок-звезды...

Следующий день тянулся мучительно долго. Пыль, поднятая тряпкой, кружилась в лучах послеполуденного солнца. Джон с усердием, которого никогда не проявлял к учёбе, тёр полы, словно пытаясь стереть в пыль само время, неумолимо приближавшее День Независимости.

Тишина в доме давила на уши громче любого гитарного фидбека. Его пальцы сами по себе отбивали на ручке швабры ритм несуществующей песни, а в горле стоял комок от неспетых слов. Это не просто запрет — это была ампутация. Он чувствовал, как его собственная жизнь, его музыка, медленно утекает вместе с водой на тряпке в этой пыльной тишине.

«Сдаться было бы так просто, — прошептал он сам себе. — Просто опустить руки. Они все этого от тебя и ждут».

В этот момент ему почудилось движение в тёмном углу комнаты. Он резко обернулся. Никого. Только скользнувшая по стене тень, показавшаяся ему на мгновение силуэтом в чёрном. Не угрожающим, а наблюдающим. Словно проверяющим, выдержит ли он это испытание.

Его телефон лежал на кухонном столе, отключённый — часть наказания, которое казалось куда изощрённее простого домашнего ареста.

Никакого бара. Никаких репетиций. Без телефона даже не предупредить Скотти или Коди о том, что он не придёт. Помощь по дому до тех пор, пока я не решу, что ты достаточно «перевоспитался».

Слова бабушки Эвелин звенели в ушах жёстче любого гитарного фидбека. Всё из-за того звонка. Звонка от Рона Мэдисона, отца Джекоби, который с пеной у рта доказывал, что это «городской выскочка» спровоцировал его «благородного сына».

Stay with me here now... And never surrender... — вспомнил Джон строчки той самой песни, которая всегда помогала ему не сдаваться.

Внезапно в тишине комнаты прозвучал один-единственный, идеально чистый гитарный аккорд. Звук был настолько явственным, что Джон вздрогнул и огляделся. Никого. Только длинные тени от решётки на обоях казались чуть гуще и темнее. И тогда из этой тени, прямо в его сознание, прорвался низкий, металлический шёпот, тот самый, что являлся ему в кошмарах:

Do you know what it's like... to wanna surrender?

Он уже почти смирился с участью, рассеянно водя тряпкой по полированным поверхностям в гостиной, когда в доме резко зазвонил стационарный телефон. Резкий, пронзительный звонок заставил Джона вздрогнуть. Бабушка, неспешно снимая фартук, пошла отвечать.

— Алло? — её голос прозвучал сухо и официально.

Джон замер, затаив дыхание, тряпка в его руке неподвижно застыла на полированной поверхности. Он узнал этот голос сразу, даже сквозь пластиковую трубку телефона — мягкий, но настойчивый. Шэрон.

— Да, миссис Кейдж, это Шэрон, мама Коди... — представилась женщина так громко, будто она находилась здесь, а не на другом конце трубки. — Я просто хотела узнать, всё ли в порядке с Джоном? Коди вернулся с репетиции расстроенный... Сказал, что Джон не пришёл. И Скотти, владелец бара, был, по словам Коди, в ярости.

— Шэрон? — голос Эвелин звучал удивлённо, но сдержанно. Короткая пауза. — Да, он дома. Занят. У нас... свои обстоятельства.

Голос Шэрон на другом конце провода стал громче, отчётливее. Джон уловил обрывки фраз: «...спас его у реки...», «...вернул мне надежду...», «...Коди ему так благодарен...», «...а вчера они с Энни Картер просто шли мимо, не лезли в драку...».

— Погодите, — вдруг резко сказала Эвелин, и Джон инстинктивно пригнулся, будто от удара, хотя находился не рядом, а в другой комнате. — Вы говорите, это Джекоби напал на вашего сына? А мой... мой внук его защитил?

Джон, затаив дыхание, притворился, что усердно вытирает пыль с комода в гостиной, подслушивая каждый звук. Сердце ёкнуло, когда он услышал, что Шэрон сообщила потом. Она не просто звонила узнать, почему он не пришёл на репетицию. Она вступилась за него.

— Скотти был в ярости? — вдруг переспросила бабушка, и Джон мысленно поблагодарил Шэрон за эту деталь. — Увидел одного Коди и чуть не выместил на нём гнев? Да, да, понимаю... Очень на него похоже, — она слушала ещё минуту, и спина выдавала постепенный уход напряжения. — Благодарю вас, Шэрон, что позвонили и прояснили ситуацию. Да, конечно. Я с ним поговорю. Всего доброго.

Джон мысленно представил бармена — хмурого и недовольного. Он знал, что Скотти прагматичный мужик, ценящий порядок и дисциплину, будет в ярости от такой неявки без предупреждения.

«Скотти меня убьёт», — мелькнуло у него в голове.

Эвелин положила трубку. Звук щёлкнувшей рычажки прозвучал оглушительно громко в тишине дома. Джон застыл, не зная, что делать — продолжать вытирать пыль или бежать. Бабушка обернулась и медленно прошла в гостиную. Её взгляд упал на него.

— Джон.

— Да, бабушка? — он попытался сделать вид, что не подслушивал.

— Иди сюда. Сядь.

Он послушно опустился на край дивана, сжимая в руках пыльную тряпку.

— Эта женщина... Шэрон. Говорит, ты спас её сына от избиения. Что сын Рона — Джекоби напал на него, а ты вступился. И что ты не лез в драку, а предотвратил её вместе с Энни Картер. Это правда?

— Да, — выдохнул Джон, с полной откровенностью. Впервые за эти дни он не чувствовал себя виноватым. — Всё так и было. Отец Джекоби соврал вам.

Бабушка внимательно изучала внука, словно ища следы обмана.

— Хорошо, — она откинулась на спинку кресла. — А теперь скажи мне... Что там с Энни Картер? Мне доносят, что вас видят вместе постоянно. Дурные слухи ползут. Это правда, что ты с ней якшаешься?

Вот чёрт. Джон чуть не выронил тряпку. Его ладони моментально вспотели. Он ощутил, как бабушка окружила его гнетущим молчанием, проникающим под кожу, и его язык будто прилип к нёбу. Он невольно отвернулся и... улыбнулся. Глупой, смущённой, совершенно неуместной улыбкой.

— Э-э... Ну... мы просто... она рассказывает мне про город. Про... обычаи. Да, — он потупился, сжав тряпку так, что из неё капнула вода на идеально вымытый пол. — Я же тут ну... не местный.

Даже мысленно он понимал: аргумент не обладал ни убедительностью, ни силой. Он поймал себя на том, что на его лице расплылась глупая, виноватая ухмылка, которую он тут же попытался стереть.

— Гм, — сухо откликнулась Эвелин, и внук сразу понял, что она не купилась ни на одно слово. — Смотри, Джон, — её предупреждение приобрело стальные нотки наставления. — Не заглядывайся на дочь шерифа. Это не твой круг. Игры с ней до добра не доведут. Ты здесь не насовсем, а она — часть этого места. Не наживай себе лишних проблем.

Дверь в гостиную закрылась за спиной бабушки, оставив Джона в одиночестве. Он встал и механически отнёс тряпку на место, словно в нём не осталось сил, с медлительностью побеждённого солдата после проигранной битвы.

Поднявшись по скрипучей лестнице в свою комнату, он закрыл за собой дверь. Комната встретила его знакомым, давящим уютом. Вечернее солнце клонилось к горизонту, и его длинные, косые лучи пробивались сквозь окно, рисуя на безрадостных цветочных обоях растянутые, искажённые тени решётки. На секунду ему показалось, что он в камере. Клетке с обоями в розочку.

Он сгорбился на подоконнике, чувствуя прохладу стекла спиной. Он смотрел, как закат поджигает верхушки сосен на краю поля, и чувствовал лишь пустоту. Весь день он провёл, протирая пыль с чужих воспоминаний, в то время как его отключенный телефон — ключ к Скотти, Коди, Энни — лежал на кухне. Для них он просто исчез, безответственный выскочка, который сдался.

«Дорога в бар закрыта, Скотти точно не простит такой халатности, — пронеслось в голове холодной, тяжёлой глыбой. — А концерт на Дне Независимости из реальности превратился в несбыточную детскую мечту».

Джон представил хмурое лицо Скотти, разочарованного Коди, язвительную, но такую нужную сейчас ухмылку Энни. Он подвёл их всех. Снова.

Почти не осознавая своих действий, Джон судорожно нащупал под стопкой футболок iPod. Отчаяние, густое и чёрное, накатило на него волной. Он уже почти смирился, уже почти почувствовал вкус поражения на губах. В ярости он с силой ударил кулаком по стене. Глухой удар отдался болью в костяшках.

И в этот миг по комнате пробежал ледяной холодок. Тени от решётки на обоях, вытянутые заходящим солнцем, вдруг дёрнулись и на мгновение сплелись в чёткий, недвусмысленный силуэт — тот самый, что являлся ему в кошмарах. Силуэт в чёрном. Он не двигался, просто стоял, безликий и оценивающий.

Из самой глубины этой теневой фигуры, прямо в его сознание, прорвался низкий, металлический шёпот, накладывающийся на стук его сердца:

Do you know what it's like... to wanna surrender?

Этот плеер стал его талисманом, последней нитью, связывающей его с миром, в котором он существовал по-настоящему. Он берёг его заряд, включая лишь в самые отчаянные моменты, и сейчас такой момент настал.

Джон вжался в стену, его глаза метнулись к окну. В тёмном стекле, поверх отражения своей комнаты, он на секунду увидел иное — чёткий силуэт в чёрном. Не угрожающий, а оценивающий. И он медленно кивнул.

Первые аккорды пронзили тишину, как нож. И голос Джона Купера, чистый и полный боли, запел прямо в его душу. Джон сжал плеер, чувствуя, как вибрация от плеера синхронизируется с битом песни и бежит по его руке, наполняя его странной, чужой энергией. Он откинул голову и закрыл глаза, и в этот раз это было не бегство. Это был ответ.

I don't want to feel like this tomorrow... I don't want to live like this today... — пел Купер.

Never surrender... — мысленно выдыхал Джон, и эти слова звучали уже не как мольба, а как клятва, обращённая к тому, кто наблюдал за ним из тени.

Он откинул голову на стену, закрыл глаза и позволил музыке поглотить себя. Это далеко вышло за рамки простого прослушивания. Джон слился с мелодией в единое целое, наблюдая как закат выжигает остатки его свободы. Он чувствовал суть каждого послания так остро, как будто его собственная жизнь сплелась с текстом этой песни. И сам не заметил, как его губы начали шептать слова в такт, тихо, почти беззвучно, только для себя.

I don't want to feel like this tomorrow... I don't want to live like this today...

Внизу, на кухне, Эвелин замерла с чашкой в руке. Донесшийся сверху приглушённый шёпот заставил её насторожиться. Она прислушалась. И сквозь шум воды из-под крана и привычную тишину дома до неё донеслись обрывки фраз. Не яростные крики, а тихое, отчаянное признание:

...Make me feel better... I want to feel better... Never surrender...

Она не разобрала мелодии, но слова... не оставляли места для сомнений. Это была не злость. Сквозь них пробивалась мольба. Мольба о силе, о том, чтобы просто продержаться. Она медленно поставила чашку на стол и на мгновение задумалась, глядя в стену, за которой сидел её внук — не бунтарь, а израненный мальчик, который искал спасения в музыке, которую она так яростно отвергала.

Наверху, Джон, увлечённый, пел уже громче, не скрывая, вкладывая в песню всю свою боль и надежду:

Put me back together! Never surrender!

Он зафиксировал скрип двери и смутный гул разговора. Он погрузился в другой мир, где существовали только он и музыка, спасающая его от полного падения.

Музыка в его наушниках продолжала играть, но Джон замер. Сердце ёкнуло, предвосхищая что-то. Он резко снял наушники. Внизу послышались шаги бабушки, скрип открываемой двери. Джон, спустившись с подоконника и положив iPod, прокрался к лестнице, ведущей вниз, и увидел в дверном проёме знакомую худощавую фигуру в очках и огромной копной взъерошенных кудряшек. Коди. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал в руках свой чёрный блокнот, как щит.

— Здравствуйте, миссис Эвелин, — донёсся тихий, знакомый голос, в котором дрожала нерешительность. — Я... я к Джону. Можно?

— Входи, — сухо ответила бабушка.

Он мгновенно среагировал на Джона, случайно издавшему скрип половиц, полный беспокойства, а затем снова уставился в пол перед бабушкой. Рокер спустился, жестом приветствуя гостя.

— Я... я хотел проверить, всё ли с Джоном в порядке, — начал он, запинаясь. — Он не пришёл сегодня... и мы волновались. И... я хотел лично сказать, что... что в тот день у реки и сегодня... он не виноват. Это всё Джекоби. Джон меня защитил. Он... он хороший друг.

Коди говорил тихо, но каждое слово рождалось выстраданным и честным. Он избегал зрительного контакта с Эвелин, но его голос, дрожащий, но настойчивый, звучал убедительнее любых криков.

Джон уставился на него, и комок подкатил к горлу. Внезапно его друг, этот замкнутый, вечно напуганный парень, стал олицетворением смелости.

— Коди... — только и смог проговорить Джон, застыв в шоке.

Эвелин смотрела на Коди, и её строгость не смягчилась, но что-то дрогнуло в её непреклонности. Она видела не «Таракана», о котором шли дурные слухи, а напуганного, но благодарного мальчика, который пришёл заступиться за своего друга.

— Джон не провокатор, — закончил он, наконец подняв глаза на Эвелин. В его взгляде читалась не детская обида, а взрослая, горькая убеждённость. — Он единственный, кто вообще что-то делает. Кто пытается что-то изменить. Он... он мой друг.

Джон оцепенел, как струна, которую резко приглушили, не в силах пошевелиться. Он стал свидетелем того, всегда такая прямая, на мгновение ссутулилась. Она молчала, глядя на этого тщедушного, испуганного, но не сломленного мальчика, который пришёл защитить своего друга. Он кивнул Коди, полный

— Хорошо, — наконец сказала она, и её голос потерял прежнюю ледяную твердость. — Я поняла. Спасибо, что пришёл, Коди. Джон... он скоро освободится.

Дверь закрылась. В доме повисла тишина, густая и звенящая. Джон стоял, прислонившись к комоду, и чувствовал, как ярость и обида, кипевшие в нём с утра, медленно отступают, сменяясь странным, щемящим чувством благодарности. Он посмотрел на тряпку в своей руке, этот символ его сегодняшнего поражения. И впервые за весь день его губы дрогнули не в горькой усмешке, а в слабой, почти невесомой улыбке. Победой это сложно назвать. Скорее, больше похоже перемирие. И этого оказалось достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Шаги Эвелин раздались снова. Она вошла в гостиную и остановилась напротив него. Легла на него всей тяжестью безмолвной оценки.

— Этот мальчик... Коди... — начала она медленно. — Он сказал, что ты его друг.

Джон молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— И его мать звонила. Благодарила тебя, — она сделала паузу, изучая его лицо. — Рон Мэдисон... его ферма разорилась. Он запил. Вымещает злость на семье. Я не оправдываю того хулигана, но... корни у беды всегда глубже, чем кажется.

Она вздохнула, и впервые за всё время Джону открылась в ней не просто суровая черта, а усталая мудрость.

— Забор красить всё равно будешь, — заключила она, поворачиваясь к выходу. — Но... насчёт репетиций. Мы можем это обсудить. После того, как закончишь с грядками.

Она вышла из комнаты, оставив Джона наедине с гудящей тишиной и новым, непривычным чувством — слабой, но такой желанной надеждой. Он посмотрел на тряпку в своей руке. Но мир уже не выглядел так безнадёжно...

Джон посмотрел в окно. В тёмном стекле, поверх своего отражения, он на секунду видит тот самый силуэт. Силуэт медленно кивает и растворяется, словно его миссия на этот раз выполнена — Джон прошёл испытание и не сдался.