История 5. You Ain't Ready

Перед концертом Коди очень сильно нервничал, теребя рукав на кофте. Он вглядывался в толпу из-за кулис, и не мог поверить, что сейчас выйдет на сцену и споёт что-то не в четырёх стенах у себя дома. Вдруг в публике он нашёл свою маму... Шэрон. Она стояла в тёмном углу, скрестив руки на груди, и молчаливо ждала начала. Распущенные каштановые волосы обрамляли её лицо, а в глазах, обычно таких усталых, сейчас блестела призрачная надежда — будто тихая, акустическая вставка посреди хардкор-альбома, надежда на возвращение сына к нормальной жизни.

И тут Коди наткнулся на острый, как бритва, знакомый профиль. Джекоби. Он развалился за столиком с бутылкой колы, его зрачки лениво скользили по залу, выискивая, кого бы сегодня позлить. Их взгляды встретились на секунду. Ухмылка Джекоби стала шире, он медленно, как бы невзначай, провёл пальцем по горлу.

Мир для Коди сузился до точки. Воздух вырвался из лёгких одним коротким, беззвучным выдохом. Звуки бара — гул голосов, звяканье бокалов, настраиваемая гитара слились в оглушительный, белый шум, в сплошной дисторшн. Спиной он нащупал шершавую поверхность стены, прислонился к ней, закрыл глаза. Дыхание сбилось с ритма, превратившись в прерывистый, тяжёлый звук. Сердце колотилось, выбивая грубый, рваный бит, готовое вырваться наружу, как нецензурированный крик из припева. Пространство вокруг поплыло тёмными пятнами. Система дала сбой. Он снова был там. В тёмном, пыльном шкафу. Одному. Без саундтрека, кроме собственного сердца, бьющегося в панике.

— Эй-эй! Земля вызывает музыканта. Приём, Коди!

Чей-то голос пробился сквозь шум в ушах. Тёплая, твёрдая рука легла ему на плечо. Коди дёрнулся и открыл глаза. Перед ним стоял Джон. Не в косухе, а в потёртой чёрной футболке с расплывшимся логотипом группы.

— Вижу, нашёл фанатов в зале, — спокойно отшутился Джон, по-доброму усмехнувшись. Где-то на задворках сознания уже заводился навязчивый моторчик: «You ain't ready...». Он имел в виду Джекоби. Они все были не готовы. — Слушай меня. Он там, а мы тут. Он сидит на жопе ровно и ищет новую жертву, а мы сейчас выйдем и устроим им такое шоу, что они его надолго запомнят. Он не готов за нами угнаться. Понял?

Они вышли. Ослепляющий свет софитов, робкие аплодисменты. Первые аккорды «One Day Too Late» прозвучали как вызов. Коди зажмурился, вцепился в микрофон, и первый куплет прозвучал тихо, почти шёпотом.

Tick tock, hear the clock count down

Wish the minute hand could be rewound...

Дрожь, которую он чувствовал внутри, тут же проступала в пении. Он чувствовал, как потеют ладони. Но он играл. Он вёл свою басовую линию — простую, но уверенную, создавая фундамент, на котором держалась вся песня.

So much to do, and so much I need to say

Will tomorrow be too late?

И тогда его взгляд снова нашёл в первом ряду мать. Её лицо было бледным, но губы сложены в узкую, ободряющую линию. А чуть дальше — ухмылку Джекоби. Насмешку. Вызов.

И что-то внутри него щёлкнуло. Словно кто-то переключил режим с «выживания» на «жизнь». Небольшая, но важная деталь — его палец увереннее лёг на струну, извлекая более глубокий, мощный звук.

Подошла очередь припева. Джон сделал шаг к своему микрофону, но не чтобы заглушить его, а чтобы поддержать, создать гармонию, стену звука, за которой Коди мог бы спрятаться и набраться сил.

Today I'm gonna try a little harder!

Gonna make every minute last longer!

На этот раз Коди запел уже не шёпотом. Из тихих нот родился хриплый, надрывный, но невероятно мощный крик. Крик всей его боли, всех унижений, всех страхов, которые он годами носил в себе. Это превратилось в нечто большее, чем вокал. Это был катарсис.

Gonna learn to forgive and forget

'Cause we don't have long

Gonna make the most of it!

Он отгородился от реальности плотной завесой, отдаваясь музыке полностью. Он не видел больше ни Джекоби, ни зала. Он чувствовал лишь вибрацию гитары у своего тела, грохот барабанов за спиной и поддерживающий его на плаву приглушённый вокал Джона, который служил ему якорем после невербальной угрозы Джекоби. Он пел о прощении, но в его голосе была ярость. Ярость выжившего.

(Today!) — подхватил Джон, его мощный выкрик стал идеальным контрапунктом к чистому, надрывающемуся вокалу Коди.

Today I'm going to love my enemies...

(Today!)

Reach out to somebody who needs me...

В этот момент Коди открыл глаза. И он уже не смотрел в пол. Он смотрел поверх голов — в свет софитов, в своё будущее. Его пение обрело силу и уверенность. Он не просто пел слова — он проживал их. Он бросал вызов. И зал слушал. Затаив дыхание.

После финального аккорда по толпе прошлись оглушительные аплодисменты. Шэрон в углу плакала, не скрывая слёз. Коди стоял, тяжело дыша, и улыбался — смущённо, по-детски, сияющая самой собой, самая настоящая улыбка.

Когда прозвучал последний аккорд, на секунду воцарилась оглушительная тишина. А потом бар взорвался оглушительными, бешеными аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кричал «Браво!». Такой отклик следовало расценивать не как вежливый приём, а как настоящее, искреннее признание.

Коди стоял, тяжело дыша, сердце колотилось уже не от страха, а от восторга и дикого адреналина. Он чувствовал жар в щеках и непроизвольную, широкую, такую непривычную улыбку на своём лице. Он сделал это. Он не сбежал. Не сломался.

И тогда он увидел её. Шэрон. Она не пыталась больше сдерживаться. По её лицу ручьями текли самые настоящие слёзы облегчения, гордости и счастья. Она смотрела на него не как на хрупкого ребёнка, которого нужно защищать, а как на артиста. На сына, который только что совершил невозможное.

А Джекоби... Джекоби уже не ухмылялся. Его лицо покорёжила маска неподдельной, чистейшей злобы. Он видел, что его власть окончательно рухнула. И это означало для него исход хуже любого физического поражения.

В этот момент Джон обнял Коди за плечи, оттянул к себе и прошептал ему на ухо прямо на сцене, под грохот аплодисментов:

— Видишь? А я говорил. Они были не готовы к такому. А ты — готов. Добро пожаловать на сцену, «Таракан».

И впервые в жизни это прозвище не звучало для Коди как оскорбление, придуманное Джекоби для обидных шуток над ним. Оно звучало как позывной. Как имя бойца, который только что выиграл свой первый бой.

Последние аплодисменты отзвучали, сменившись гулким, наполненным адреналином звоном в ушах. Сцена опустела, оставив после себя лишь запах пота, горячего металла и разгорячённого возбуждения. Мэтти и Ларс уже возле барной стойки окружили Коди, хлопая его по спине и что-то громко и восторженно выкрикивая. Коди, всё ещё красный и потный, улыбался своей новой, непривычной улыбкой и кивал, сжимая в руке медиатор как талисман.

— Ну что, герои, — раздался у его уха весёлый голос Скотти. Бармен подошёл к сцене, держа в руках несколько бутылок ледяной колы. — За счёт заведения. Сегодня вы заработали. Особенно ты, парень, — он кивнул Коди, протягивая ему бутылку. — С такими связками вашему Джекоби Шеддиксу или как там его, скоро придётся пойти на пенсию. Добро пожаловать в команду.

Мэтти и Ларс, подуставшие и потные, уже столпились у стойки, громко обсуждая самые крутые моменты выступления. Джон, скинув гитару, хлопнул Коди по плечу.

— Пошли, Коди. Твоя очередь заказывать напитки. Ты сегодня — главная звезда.

Коди неуверенно кивнул, его ноги, казалось, стали ватными. Он украдкой бросил взгляд на тот тёмный угол, где сидел Джекоби. Тот стул уже пустовал. Головокружительное облегчение волной накатило на него. Он посмел. И он выжил.

— Чувак, я в шоке! Правильно Джон говорил, что у тебя мега-потенциал! — восторженно кричал Мэтти, размахивая руками.

— Да уж, Джекоби аж позеленел от злости, как Шрек, видел? — добавил Ларс, и в самой фразе сквозило неподдельное уважение.

Коди лишь смущённо улыбался, не в силах вымолвить ни слова. Он бессознательно искал в толпе тот самый острый профиль, но Джекоби и его дружков уже и след простыл. Словно их растворил гром аплодисментов.

Скотти, стоя за стойкой, с редкой улыбкой наблюдал за этой суматохой. Когда группа подошла к барной стойке, он поставил перед каждым по стакану с ледяной колой.

— За то, что сегодня кто-то наконец-то заставил этот городок почувствовать что-то кроме скуки, — прокомментировал он своё неслыханное великодушие. — Неплохо, парни. Особенно ты, Коди. Держался, как настоящий мужик.

Они чокнулись стаканами. Ледяная сладость колы показалась Коди самым вкусным напитком в его жизни. Он украдкой наблюдал, как люди — те самые, что обычно смотрели на него с жалостью или не видели вовсе — теперь кивали ему с одобрением. Мир перевернулся с ног на голову, и это было пугающе и прекрасно одновременно.

Постепенно бар стал пустеть. Мэтти и Ларс, договорившись о следующей репетиции, отправились по домам. Скотти занялся подсчётом выручки, погружённый в свои мысли. У стойки остались только Джон и Коди, допивающие свои напитки.

Остались только Джон, доедающий бургер, и Коди, до сих пор не выпускавший из рук свою бас-гитару, как талисман, которая стояла у его стула. И тогда к их столику подошла Шэрон. Она выглядела помолодевшей на десять лет. Следы слёз высохли, а глаза, обычно такие усталые, теперь сияли.

— Джон, — позвала она тихо, и при произношении его имени послышалась дрожь. — Можно тебя на секунду?

Джон, удивлённо подняв бровь, отложил еду и кивнул. Он вышел за ней в прохладный вечерний воздух. Фонарь над входом в бар отбрасывал жёлтый круг света на гравиевую дорожку.

Шэрон обернулась к нему. Она казалась хрупкой в свете фонаря, но в её позе читалась несгибаемая сила.

— Джон, — выдохнула она, глядя куда-то мимо него. — Я не знаю, как тебя благодарить... То, что ты сделал для моего мальчика... Я не видела его таким... живым... уже много лет. Ты вернул мне сына.

И прежде чем он успел что-то промямлить в ответ, что-то вроде «да не за что» или «это он молодец», Шэрон сделала быстрый, порывистый шаг вперёд и обняла его. В этом порывистом, материнском жесте заключалась вся её безмерная благодарность. Она обняла его так, как обнимают человека, вернувшего ей самое дорогое.

Рокер застыл на мгновение, ошеломлённый, ощущая легкий запах её духов и грубой ткани её куртки. Его щёки и уши мгновенно залились густым румянцем, который было прекрасно видно даже в тусклом свете уличного фонаря. Он неловко похлопал её по спине, чувствуя себя одновременно глупо и трогательно.

— Не за что мэм... Он молодец сам, что захотел измениться...

Шэрон отступила, улыбнувшись своей редкой, лёгкой улыбкой, и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Ты показал ему, что за дверью есть свет, Джон. Этого никто не делал. Спасибо.

В этот момент скрипнула дверь бара. На пороге, подсвеченный жёлтым светом изнутри, стоял Коди. Он вышел, видимо, в поисках Джона или просто подышать. Он заметил их. Свою мать, улыбающуюся со слезами на глазах, и Джона, красного, как помидор, который только что отцепился от материнских объятий.

Он, пойманный на месте преступления, покраснел так, что, казалось, сейчас запустит собственный термоядерный реактор. Джон отступил на шаг, сгорбив плечи, словно пытаясь стать меньше. Его взгляд метнулся от улыбающейся Шэрон к Коди, который стоял на пороге, застыв с широко раскрытыми глазами. В руке он всё ещё сжимал свою бас-гитару, сжимая её подобно щиту, но сейчас он, кажется, забыл, зачем он ему нужен.

— Мам? — прозвучало хрипло из уст Коди после недавнего вокала. — Всё... всё в порядке?

— Всё прекрасно, солнышко, — Шэрон обернулась к сыну, и её лицо озарилось такой тёплой, лучистой улыбкой, какой Джон никогда у неё не видел. — Я просто... благодарила Джона. За всё.

Коди перевёл взгляд на Джона, который отчаянно пытался сделать вид, что изучает гравий под ногами с невероятным интересом. Джон чувствовал, как его буквально пронзают с двух сторон: безудержная материнская благодарность и полный смятения сын.

— Ну и ну, — раздался знакомый женский голос, разрушивший неловкость. — Что это я такое пропустила? Трогательное воссоединение семьи? Или Джон наконец-то получил свою награду за спасение принцессы? — она подмигнула маме Шэрон.

Из-за угла бара появилась Энни. Она шлёпала по гравию своими кожаными ботинками, лицо играло той самой знакомой, хитрой ухмылкой. Она оценила обстановку: смущённого Джона, расплывшуюся в улыбке Шэрон и замершего в дверях Коди.

Джон откашлялся, пытаясь вернуть себе хоть каплю привычного сарказма, но получалось только нелепо.

— Ага, — буркнул он. — Меня вот только что официально усыновили. Теперь у меня есть младший брат, который орёт громче меня, — он кивнул в сторону Коди.

Шэрон вытерла глаза и улыбнулась Энни.

— Мы просто... празднуем. Первую большую победу моего мальчика.

— Жаль, ты пропустила концерт, — сказал Джон, пожав плечами. — Многое упустила. Наш «Таракан» тут орал так, что у Джекоби, кажется, уши заложило.

Энни весело толкнула Коди в плечо. Тот вздрогнул и съёжился, а на лице застыла смущённая улыбка.

— Это ведь не последний раз, верно? Я ещё смогу посмотреть на того, кто орёт громче этого городского сумасшедшего? — девушка кивнула на Джона. — Того и гляди, скоро все будут требовать на бис Коди, а не тебя, городской. Придётся тебе на вторых ролях играть, — усмехнулась она.

Джон презрительно фыркнул, хотя во всей его позе читалась гордость.

— Поспорим? Он орёт громче, а я — душевнее. Это философия.

Они снова вошли в бар, где Скотти уже протирал стойку. Он одним взглядом опытного бармена оценил ситуацию: раскрасневшегося Джона, заплаканную, но сияющую Шэрон и Коди, который всё ещё выглядел так, будто только что сошёл с американских горок эмоций. Бармен молча кивнул дочери шерифа, всё понимая без слов, и принялся наливать напитки в высокие бокалы.

Джон, наконец-то немного придя в себя, обратился к Энни:

— А ты где была, петушиная чёлка? — поинтересовался он. — Обычно ты на первых рядах, но сегодня ты многое упустила. Мы тут всех на уши поставили.

Энни вздохнула, её игривое настроение слегка померкло, сменившись на более деловое.

— Пришлось помогать отцу с бумагами, — ответила Энни, её игривое настроение слегка померкло. — Скоро День Независимости, подготовка всего этого цирка с парадом и сценой в моих руках. Никакого рока, к твоему сведению, — она предвосхитила его вопрос, сузив глаза. — Только оркестр, баллады и патриотический фолк. Таков закон.

— Сегодня мы же не орали! — Джон указал в сторону Коди. — Это была рок-баллада! Душевная! Мы же могли бы...

— «Боже, благослови Америку» в стиле индастриал-метал? — она угадала его мысль и фыркнула. — Мечтай, городской. Твоя сцена — вот этот бар. И то, это ещё нужно заслужить. Правда, Скотти?

— Да, Энни, — отозвался мужчина, протирая стаканы. — Но Джон мне сразу понравился. Особенно после той фразы в первый день: «Это разные вещи, мудила», я сразу понял — он хоть и городной, но может постоять за себя и не боится говорить правду в глаза. Редкое качество. Вот почему я и решил дать ему шанс.

Джон смущённо хмыкнул, отворачиваясь вбок. Было странно и приятно слышать такое от всегда невозмутимого Скотти.

— Ну, я... — он запнулся, не зная, что ответить такому признанию.

— Ничего не говори, — отрезал Скотти, снова становясь серьёзным. — Лучше новую песню к следующей неделе придумай. Народ теперь будет ждать продолжения банкета. — Ну, кола, к сожалению, у меня вся закончилась на этих крикунов, — с деловой практичностью заключил бармен, разводя руками. — Придётся вам что-то другое выбрать.

Энни, тем временем, с грацией кошки устроилась на соседнем барном стуле.

— Тогда мне мой обычный, пожалуйста, — сказала она, сбрасывая с плеча небольшую сумочку. — Безумная клубника, кажется?

— Для тебя — всегда, — кивнул Скотти и повернулся к Джону и Коди. — Парни?

— Я на фанте, — сказал Джон.

— И я, — быстро выдавил Коди, продолжая чувствовать себя не в своей тарелке, но уже менее скованно.

— Мне, пожалуйста, вишнёвый сок, — негромко, но с полной определённостью добавила Шэрон.

Скотти кивнул и принялся за работу с видом настоящего алхимика, гремя льдом и шейкером. Через пару минут на стойке красовались четыре стакана: ярко-розовый коктейль с ананасом на краешке, две шипящие оранжевой пеной фанты и глубокий бордовый вишнёвый сок.

— Ну что же, — сказал Джон с непривычной торжественностью. — За первый шаг. За то, чтобы не бояться его делать.

Энни чокнулась с ним своим стаканом, её зелёные глаза сверкнули под светом лампы.

— И за то, чтобы городские выскочки не забывали, где их место, — продолжила она, и в её улыбке сквозила полная мягкость.

Коди робко, но твёрдо протянул свой стакан. Его стакан с фантой с лёгким стуком встретился со стаканом Джона, потом Энни, и наконец — с стаканом его матери. Шэрон смотрела на него с такой безграничной гордостью и нежностью, что у Джона на мгновение сжалось сердце.

— За новых друзей, — добавила Шэрон без тени сомнения, тихо и с абсолютной ясностью.

— За новых друзей! — подхватил Джон, и они все разом сделали первый глоток.

Ледяная сладость клубничного коктейля, кисло-сладкая фанта и терпкий вишнёвый сок смешались с вкусом победы и надежды, затмевавшим своей сладостью любой другой напиток.

Бокалы звонко встретились над стойкой бара. Лёд зазвенел, а пена фанты забурлила. Этот звук таил в себе не просто праздник. В нём слышалось обещание. Обещание новой жизни, новой музыки и новой, окрепшей дружбы, способной выдержать любые угрозы. И где-то глубоко в подсознании Джона, словно отголосок, проигралась знакомая мощная нота: You ain't ready for me.

Но триумф длился недолго. На следующий день Джон шёл по пыльной просёлочной дороге с репетиции, ведущей от бара к дому бабушки, с приподнятым настроением. В наушниках проигрывался финальный припев их вчерашней песни, и он всё ещё чувствовал эйфорию от успеха Коди. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багровые тона и вытягивая длинные тени от редких сосен.

Музыка в наушниках внезапно исказилась, поскольку сквозь нее начал пробиваться другой, чужой ритм. Сначала едва уловимый, как помехи в наушниках, а затем нарастал, становясь навязчивым и тревожным. В висках застучало: You ain't ready... Джон снял наушники — музыка прекратилась, а ритм в голове лишь усилился, превращаясь в набат. You ain't ready for me... Он замедлил шаг, непроизвольно сжал кулаки. По спине пробежали мурашки — иррациональное, животное чувство опасности. Он оглядел пустынную дорогу, заросшие поля. Никого. Тень надвигающейся угрозы и ощущение прицела сигналила о невидимом наблюдателе и беде, которая выбрала его своей мишенью.

Из-за поворота вышли три силуэта. Джон отшатнулся, не признав их сразу. Постепенно они выходили на свет фонарного столба, и свет выделил лица.

Джекоби возглавлял свою троицу. Справа от жертвы, слегка отделившись от группы, возник Маркус — массивный, как холодильник, парень с пустым, ничего не выражающим взглядом. Он двигался с пугающей для своих размеров плавностью. Слева засеменил Тревор — тощий, с бегающими глазками и вечной подлой ухмылкой, которая казалась приклеенной к его лицу. Он потирал руки, предвкушая зрелище. И чуть поодаль, прислонившись к стене амбара, стоял Ларри. Худощавый, в очках, он не ухмылялся и не рвался в бой. Он лишь холодно, как хирург, оценивал ситуацию, его пальцы медленно отбивали какой-то ритм по облупившейся краске, очевидно, похоронный марш для Джона.

— Ну что, семейный психолог? — раздалось низкое шипение, словно воздух выходил из проколотой шины. — Ты на славу поработал вчера, да? Таракан запел, мамочка заплакала от счастья... Трогательно до тошноты.

Он кивнул Марку, самому большому и сильному из них. Тот, не говоря ни слова, двинулся вперёд. Приняв боевую стойку, Джон столкнулся с тем, что противник обладал не просто силой. По коже пробежали мурашки, когда он осознал, что имеет дело с опытным бойцом. Тот парировал удар Джона одним движением, схватил его за руку, провернул и с силой, от которой перехватило дыхание, прижал его спиной к себе, сковывая обе руки в стальных объятиях.

— Эй! Что вы делаете? Отпусти! — попытался вырваться Джон, но Марк, молча и безэмоционально, держал его мёртвой хваткой, словно смирительную рубашку.

Джекоби медленно приблизился. Вся его гримаса свелась не к злорадству, а к одному — холодной, бездонной ненависти.

— Держи его, Маркус, — скомандовал спокойный, ледяной голос Джекоби.

Маркус, не меняя выражения лица, молча и с пугающей легкостью схватил Джона.

— Давай, давай, покажи нам свой рок-н-ролл! — запричитал Тревор, подпрыгивая на месте.

Ларри с интересом наблюдал, делая мысленные заметки.

Джон попытался вырваться, но Марк лишь сильнее сжал его запястья в своих ладонях. Джекоби подошёл к заложнику и плюнул на землю между ними.

— Я всё видел. Она тебя обняла, как своего нового сыночка. Теперь у неё есть ты — крутой городской рокер, который всё исправит. А её настоящий сын — тот, кого ты «спас», — так и останется жалким тараканом, которого ты приручил для своего шоу. Устроил цирк и уедешь, а они тут останутся разбираться с последствиями.

— Он сам по себе человек, Джекоби. Просто перестал тебя бояться. Может, и тебе стоит перестать всех держ... — Джон не договорил.

— Ты думаешь, ты всё знаешь?! — прошипел он, его слюна брызнула Джону на футболку. — Ты приезжий ублюдок с папиными деньгами! Ты понятия не имеешь, каково это! Меня мой отец так учил жизни, что ты со своими игрушечными гитарами и ночь не простоял бы! Ты ни хрена не знаешь!

Кулак Джекоби со всей дури врезался ему в живот. Воздух с грохотом вырвался из лёгких. Удары посыпались один за другим — в бок, в грудь, по лицу. Мир поплыл, закружился, окрасился в багровые и чёрные пятна. Джон почти не чувствовал боли — только оглушительный шум в ушах и тошнотворную слабость в ногах. Маркус отпустил его, и он, не находя опоры, грузно осел на колени, а затем на бок, в пыль.

Сквозь мутную пелену перед глазами он видел только грязные кроссовки Джекоби, подошедшие вплотную.

— Вот и вся твоя мощь, могильщик. Всё твоё геройство, — Джекоби пнул его в бедро, не сильно, но унизительно. — Лежишь в грязи, как червь. И запомни: это только начало. Я столько лет здесь всё строил, а ты приехал и всё рушишь за недели. Так не пойдёт.

Джон попытался подняться, но его тело не слушалось. Он видел, как троица медленно растворяется в сумерках, оставляя его одного. И последнее, что он успел увидеть, прежде чем сознание окончательно уплыло — это чьи-то стремительные шаги, знакомый силуэт и тревожный, перекошенный страх на лице Энни.

— Джон! Боже мой! — отчаянный крик Энни выдавал неподдельный страх..

Он попытался что-то сказать в ответ, но вместо слов из горла вырвался хриплый, кровавый пузырь. И тогда тьма окончательно накрыла его с головой...

***

— ...нельзя же так!.. — доносился сдавленный, взволнованный шёпот Энни из соседней комнаты. — Он его чуть не убил! Это уже не драка, это... это покушение!

— Я знаю, солнышко, я знаю, — последовал низкий, усталый ответ шерифа. — Но без заявлений от самого Джона и свидетелей... Рон Мэдисон опять будет покрывать своего отпрыска. Скажет, что это мальчишеская потасовка.

Джон попытался пошевелиться, и скрип пружин дивана выдал его. Дверь приоткрылась, и в проёме возникла Энни. Её рыжие волосы растрёпаны, а обычное спокойствие сменилось смесью облегчения и ярости.

— О, смотрите, кто к нам вернулся с того света, — усмехнулась она, но привычные колкие нотки быстро сменились на чистейшую тревогу.

За ней в комнату вошёл шериф Итан. Вся его фигура дышала непроницаемостью, но даже его безупречная выдержка не могла скрыть гнёт тяжёлой, профессиональной усталости. Он смотрел на Джона с тем же тяжёлым, непроницаемым взглядом, что и во время их первой беседы. Рядом с ним стояла миссис Клэр с телефоном в руке — она производила впечатление человека, который только и ждет повода набрать номер скорой.

— Энни, тише, — он услышал спокойный, приказной тон Клэр. В её образе виднелась тревога, но не паника. — Он приходит в себя. Джон? Ты меня слышишь?

Джон попытался кивнуть, но боль пронзила шею. Он только слабо застонал. Ему стало дико стыдно. Стыдно, что он, такой крутой рокер, валяется весь в синяках в идеально чистом доме шерифа. Стыдно, что его видит в таком виде Энни и её мать.

— Что произошло, Джон? Ты снова полез в драку? — спросил он без предисловий низко и ровно.

Джон, превозмогая боль, кивнул.

— Они напали первыми... Один схватил меня сзади... Я не лез в драку... — в словах Джона сквозила честность.

— Они подловили его, папа! — выпалила Энни. — Это нападение! И поведение Джекоби переходит все границы!

Шериф тяжело вздохнул, потирая переносицу. Он знал. Он всё знал. Про Рона Мэдисона, про его ферму, про его пьяные срывы. Он знал, "откуда ноги растут". Но это не меняло того, что его городок превращался в поле боя.

— Я знаю, — отрезал шериф. — Ларри, тот, что поменьше, уже всё рассказал. Умный парнишка, знает, с кем лучше сотрудничать. Боится, что его в соучастии запишут, — сквозь сказанное сквозила усталая горечь. — Джекоби... Я же говорил тебе, откуда у него ноги растут. Его отец, Рон... хороший работник, но после того как их ферма разорилась, он запил. И всё своё отчаяние и злость вымещает на жене и сыне. Джекоби не знает другого языка, кроме кулаков. Он просто копирует то, что видит каждый день.

Джон слушал, и история о чужой боли смешивалась с его собственной. И вновь, сквозь туман, в его сознании забился тот самый ритм. A little bit of love, a little bit of grief... A little bit of pain and misery... Песня звучала уже не как угроза, а как констатация факта. Как диагноз им обоим — и ему, и Джекоби.

Молчание повисло в комнате. Горло сдавил ком от унижения, словно невидимый груз раздавил его. Но сквозь это ватное состояние пробивался текст песни своей любимой группы, которая всегда помогала ему находить выход из любой ситуации. Сначала просто пульсация в висках, совпадающая с ударами сердца. Потом — шёпот. Тихий, но невероятно чёткий, будто кто-то стоял за его головой и нашептывал прямо в мозг.

You ain't ready... you ain't ready for me...

Он чувствовал, как в его разум вторглось нечто иное. Чужая, железная уверенность овладела им, заполнив изнутри. Джон с усилием приподнялся на локте, игнорируя боль. От его внешнего вида исходила лихорадочная энергия.

— Знаете, что я понял за это время? — хрипло и уверенно отозвался он. Он смотрел не на шерифа, а куда-то в пространство перед собой, словно видел там не лицо Джекоби, а всю его жизнь. — Он просто не готов ко мне.

Шериф обернулся, и его брови поползли вверх от нескрываемого удивления. Он увидел не избитого мальчишку, а человека, в глазах которого горел стальной огонь. Он медленно, почти неверяще, кивнул. Медленный, почти неверящий кивок выражал не одобрение, а признание. Признание силы духа.

— Give me your best shot... — продолжил Джон, глядя в пространство, как бы обращаясь к своему обидчику. — ...the stronger I stand.

Энни вскинула бровь и слегка отшатнулась, охваченная внезапной волной сомнений и тревожности:

— Джон, ты в порядке? Ты бредишь! Это стресс после драки... шок...

— Это не бред, Энни, — отрезал он с предельной собранностью для человека, только что очнувшегося от обморока. От него веяло чистотой и ясностью, хоть боль и не отпускала. — Это текст песни.

Он впервые назвал её по имени, а не «петушиной чёлкой». Насмешка покинула его голос, уступив место усталой, но несгибаемой уверенности.

What doesn't kill me makes me who I am... — пронеслось у него в голове, и это ощущалось не просто строкой из песни. В голове звучал гимн, своеобразное прозрение. Гимн выживания.

Миссис Клэр молча подала Джону стакан воды. В её глазах читалась та же мысль, что и у дочери, но приправленная скупой долей уважения.

Он молча принял стакан и отпил воды, холодная жидкость растеклась по горлу, придавая всё более уверенный ритм песне.

Шериф смотрел на него, и в его обычно холодных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с лёгкой тревогой.

«Этот парень очень наивен, раз до сих пор думает, что ещё сможет проучить Джекоби... Но чёрт возьми... Он силён духом. Очень силён. В его возрасте я бы уже сломался».

— Ладно, солдат, — тяжело вздохнул Итан, нарушая тишину. — Тебе сейчас нужен покой, а не философия. Отдыхай.

Но Джон уже не слышал. Он откинулся на подушки, закрыл глаза, и его пальцы непроизвольно забили тот самый ритм по одеялу. Боль отступала, её место занимал пульсирующий, яростный гимн выживания, который звучал теперь не только в его голове, но и в каждой клетке тела.

You ain't ready for me.