XXXII

Он бежал изо всех сил, и у него перед глазами людимедленно кренились, чтобы упасть, как кегли, растягивались намостовой с мягким всплеском, как большой кусок картона, которыйупал плашмя. И Колен бежал, бежал, острый угол горизонта, сжатый междудомов, бросался ему навстречу. Под его шаги опускалась ночь.Ночь из черной ваты, аморфная и неорганическая, и небо было безцвета, потолок, еще один острый угол; он бежал к вершинепирамиды, и сердце его застыло в перекрестье сечений не доконца загустевшей тьмы, но до его улицы было еще три других. Хлоя лежала, очень бледная, на их чудесном брачном ложе.Ее глаза были открыты, но дышала она с трудом. С ней былаАлиза. Изида помогала Николасу, который, следуя Гуффе,приготовлял что-то укрепляющее, а мышь перетирала своимиострыми зубами зерна травы, чтобы из них сварить постельноепитье. Но Колен не знал, он бежал, он боялся: почему нельзявсегда оставаться вместе, нужно еще чего-то бояться, можетбыть, это несчастный случай, ее задавила машина, она будетлежать на своей кровати, я не смогу ее увидеть, мне не дадутвойти, но вы, чего доброго, считаете, что я боюсь моей Хлои, яувижу ее вопреки вам, но нет. Колен, не входи. Может быть, онатолько ранена, тогда все пройдет, мы пойдем вместе в Лес, чтобыснова увидеть скамейку, я держал ее руку в своей, ее волосырядом с моими, ее запах на подушке. Я всегда беру ее подушку,вечером мы за нее еще подеремся, моя ей слишком туга, подголовой она остается совсем круглой, а я, я беру ее потом,когда она пропитывается ароматом ее волос. Никогда больше я непочувствую сладостного аромата ее волос. Тротуар стал перед ним на дыбы. Он перемахнул через негоодним гигантским прыжком, он был на втором этаже, он поднялся,он открыл дверь, и все было тихо и спокойно, ни людей в черном,ни священников, покой ковров с серо-голубыми рисунками. Николассказал ему: "Пустяки", и Хлоя улыбнулась, она была счастливаснова его видеть.